3
Теперь, надеюсь, вам понятно почемуя так влюбленных не люблю:и не за то, что некрасивы(как раз-то это мне приятно),и не за то, что будут изменять,и даже не за то, что скоро разбегутся,а после лягут в разные могилы(все это тоже можно пережить) —но мне, зачем мне знать,что между вами было,когда я сам ещемогу желанным быть.4
Вообще-то я чужого не беру,
но я хотел бы новую судьбу,
но с тем условьем,
чтоб понамешали
в меня побольше снега и тепла
и чтоб там тоже лыжники бежали,
под шапками огромными дыша.
Так безобразно я пишу,что даже сам не понимаю,как это все однообразно.Но если правильно сложитьв один мешок стихотвореньявсе эти..............................,все сгустки света и тепла,охапки боли и стыда —вот было бы стихотворенье.5
Поэтому-то мне теперь и не вполне понятно, чего я так взбесился этой весной, когда, услышав первый вариант этого стихотворения, мне сказали, что у меня появились замашки эстрадного симулякра, видимо думая меня этим упрекнуть.
А я и щасхотел бы изменитьодин любимый мой видеоклип,где Пугачева обо мне поет,но только так,чтоб за спиной моей стояли(желательно в красивых пиджаках)не эти мальчикии Гарик Сукачев(они мне ничего не обещали),а вы – которые меня читали:Ахметьев, Гуголев, Малинин, самолет.6
Итак, прожив еще один год, я стал полагать, что трагическое мироощущение – это удел малолетних. В конце концов, понять, что все умрут, – это дело техники. Но уж если ты намерен жить дальше, то будь любезен, придумай себе хоть какое-то оправданье. И тем не менее не могу отказать себе в последнем удовольствии.
Вообще-то я уже об этом говорил,но мне, и правда, было неприятно,что вы тогда не помоглимне выбраться из этой тьмы(а я ведь там лежалздоровый и опрятный),но ведь и вы боялись темноты.А значит, это выше наших сил.Но я об этом тоже говорил.<Все свободны>май – декабрь 1998
КАК НАДО ЖИТЬ, ЧТОБ БЫТЬ ЛЮБИМЫМ
ЛЮБОВЬ БЕССМЕРТНАЯ – ЛЮБОВЬ ПРОСТАЯ
Я отдаю себе отчет в том, что все нижеприведенное, может быть, и не обладает большой художественной ценностью. Но условия моей духовной жизни таковы, что, если бы я все это не написал, я бы перестал себя уважать. А этого я никак не могу допустить.
1. ОЛИН СОН
Началась война. Паника. Эвакуация.
Ей говорят: «В соседнем здании ваш муж».
Она бежит туда, не зная, кто выйдет: я или Женя.
Навстречу ей выходит ее папа. Правда, он молодой, с фотографии, она таким его не знала.
Он говорит ей: «Доченька, вам надо уезжать».
Ему 25, ей – 38.
* * *
Есть фотография одна(она меня ужасно раздражает),ты там стоишь в синюшном школьном платьеи в объектив бессмысленно глядишь(так девочки всегда глядят,и в этом смысле мальчики умнее).Прошло лет 25(ну 26),и скоро почки жирные взорвутсяи поплывут в какой-то синеве.Но почему ж тогда так больно мне?А дело в том,что с самого началаи – обрати внимание – при мнев тебе свершается такое злое дело,единственное, может быть, большое,и это дело – недоступно мне.Но мне, какое дело мне, какоемне дело – мнекакое дело мне?2. ОЛИН СОН, ПОВТОРЯЮЩИЙСЯ
Чужая ночная комната.
Меня бьют, с унижением, по моей же вине, в сущности, опускают.
Сон повторяется так часто, что она даже выучила узор на обоях.
Но однажды что-то случается. Я говорю одну фразу, и мои мучители расступаются. Я подхожу к двери и открываю ее.
Первый раз она видит, как я спускаюсь по лестнице, выхожу на улицу.
Там прошел дождь. Я иду по мостовой. На мне светлый плащ.
Оля просыпается. Сон больше не повторяется.
* * *
И все, чего я заработалсвоими жалкими стихами(весь этот незабвенный срам),и то, что я теперь стоюпред девочками и пред мужиками(как правило, все больше пожилыми) —все это тоже не прикрыть руками[че ты уставился? ведь я ж – одетый,а, правда,кажется,что щас разденусь я?] – так вот – за это,именно за это,за это все – не оставляй меня.3. ЕЩЕ ОЛИН СОН
Большое сборище народа. Я на сцене. Все сидят.
Почему-то я читаю Нобелевскую лекцию, хотя меня об этом никто не просит.
Там есть такое место: «Правда – это оружие слабого.
Ложь – это оружие сильного. Ибо в первом случае ты перекладываешь ответственность на других, во втором – берешь ее на себя».
Заканчивается же лекция словами: «Ну получил я вашу премию. А дальше?»
Все встают.
4. * * *
Вот так все время ощущаешь жизнь,
она в тебе и под ногтями,
она гремит в тебе костями,
а ты лежишь в ее кармане,
как тварь последняя дрожишь.
А я глаза закрыли головой мотаю,но все равно зеленый весь от страха.Я, между прочим, умереть могу.Так вот зачемменя ты, боже, лупишь:ему приспичило, ему приятней,когда я сам, как голая скворечня,как будто муравейник раскурочен,иль как жевачка липну к утюгу.Естественно, что так оно и нужно.По-видимому, это даже лестно.Но я чего-то не пойму:в поту,в пальто,в постели,на ветру(мне в самом деле это интересно) —окрепший, взрослый, маленький, умерший —хотя бы раз я нравился – Ему?5. * * *
Как писал граф Яков Вилимович Брюс, знаменитый колдун и чернокнижник:
«Отрок, родившийся в этот срок, – гневлив, суетен, боязлив, по-женски непостоянен. Способен тайно лгать и отличается позорной неправедностью. Сердце исполнено яда, но лишен коварства. Чужую жизнь не бережет, на свою скуп. Кроме того, многих соблазнит и при этом Бога не убоится».
Все это про меня. Но меня это не умиляет.Чего уж там напихали в наш внутренний мешокпри рожденье —не наше дело.Ни развязать его, ни вытряхнуть – мы не можем.И все-таки человек должен совершать нечеловеческиеусилия.(Но подробнее – об этом – я расскажу вамв своих будущих стихотворениях.А пока – )6.
Любые отношения – это своего рода реабилитация.
Это, в некоторой степени, уговор двух людей (ну от силы трех), что они будут поддерживать друг друга, не дадут пропасть на грани гудящей пустоты или распада.
Впрочем, Оля тоже хороша. Я ей диктую по телефону: «Окрепший, взрослый, маленький, умерший», – а она говорит: Ну что – опять про бедного срулика?
О господи,чего еще не знаюо смерти я(да ничего не знаю),но если хоть чего-то стою я(а хоть чего-нибудь я все-тки стою)[Гандлевский, Кочнев, Руднев, Морев, я] —пожалуйста, любимая, родная,единственная, смертная, живая,из всех, из нас,любая смерть, любая,но только не твоя.7.
И последнее. Мне – снится сон.
Я – Лев Толстой и еду в метро. Все сидят.
Бесы крутят меня, а Оли рядом нет.
Чувствуя, что силы покидают меня, хватаясь за поручень, я кричу: «Ну как же вам не стыдно. Вы же видите: я – один.
Я не могу стоять.
Я – люблю ее».
Все подымаются.
ЭССЕ И ВЫБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
Я потому себе так много позволяю,
что по-другому не могу.
Из одного стихотворенья1
Я помню: в детстве у меня была игра.
Так – гуляя по даче или по пути на озеро – я представлял себе, что некто, кто больше и лучше меня, хочет узнать мое имя, но почему-то боится.
Тогда (вот она, детская логика) – следуя прямо за мной, он начинает перебирать имена: «Миша, Коля, Петя» (я все как будто не слышу) – и наконец: «Дима». Я оборачиваюсь.
Какие странные порывы внезапных чувств бывают у некоторых субъектов!
2
Мне тоже мыли голову в грозу
(не помню – почему,
но точно: мыли),
а мы с сестрой стояли на полу
и вот – глазьми,
бесцветными, цветными,
как два врага, смотрели на себя.
Мы никогда все это не любили.
Но почему все это – помню я?
Другая гроза. Папа, Юля, я. Папа за руку провожает нас в туалет.
По каким-то интеллектуальным причинам (а ему всего-то 30 лет) он говорит чудовищную вещь:
«Это – чтобы сразу всех. Иначе – кому вы нужны».
Юля руку выдергивает. Я же чувствую какой-то неизъяснимый восторг.
Потом уже, прочитав «Драму на охоте», я понял, что это – пошлость.
Но почему же тогда я чувствовал этот неизъяснимый восторг?
3
Когда мои стихи осыпятся во прах(а это будет непременно,и я хочу, чтоб вы об этом знали),тогда,на гениальных их костях(вам это тоже неприятно?)я встану сам,своими же ногами,но встану я —на собственных ногах.Ну, пусть не самых лучших,да, не первый(хотя и это, в сущности, неверно) —но это мой стишок,мой грех,мой стыд, мой прах.4
Я еще в институте заметил – обычная вещь для Достоевского: роман не начинается, пока не разразился скандал. Герои съезжаются, стягиваются в одну точку, но ничего не происходит.
Но вот появляется еще один. Искра вспыхивает. Скандал разгорается.
Это похоже на мои стихи. Обязательно надо сказать какую-нибудь гадость, чтобы они заработали.
(Мужчине из второго ряда
это кажется не-обязательным?
А вы попробуйте – )
Это тоже похоже на мои стихи.
5. Необходимое пояснение
Так вот поэзия – не гейзер,
не газировка и не нож,
но если ты ее откроешь
(а фигли ты ее откроешь),
то ты сперва ее уронишь,
потом и сам туда утонешь,
потом, как в мерсе, поплывешь.
Поэт (а не человек, хотя и человек тоже) всю свою жизнь работает на Избранное.
В этом смысле сборники уже умерших поэтов производят весьма приятное впечатление. Может, потому, что там нет случайных стихов, а значит, есть настоящий, выровненный сюжет. А может, по какой-то другой причине.
Но в любом случае – заметил я недавно – жизнеутверждающие стихи в посмертных публикациях выглядят вообще крайне неубедительно.
6
А я еще империю любил
(она б любить меня не стала),
но вот когда она пропала –
не по моей вине пропала –
я никого не полюбил.
Я ничего еще не отдавал:ни голову, ни родину, ни руку —ну, может быть, какой-то смерти мелкой[а может быть, какой-то смерти крупной],я выпустил из рук горящей белкой[я выронил ее купюрой круглой], —но я по-крупному – не отдавал.Так пахнет ливнем летняя земля,я не пойму, чего боялся я:ну я умру, ну вы умрете,ну отвернетесь от меня —какая разница.Ведь как подумаешь, как непрерывна жизнь:не перервать ее, не отложить —а все равно ж – придется дальше жить.Но если это так (а это точно так),из этого всего:из этой жизни мелкой[а может быть, из этой жизни крупной],из языка, запачканного ложью,ну и, конечно, из меня, меня —я постараюсь сделать все, что можно,но большего не требуй от меня.7. Еще одно необходимое пояснение
Как известно, Мандельштам писал о «далеком» читателе. Не знаю, какой уж там читатель, – не видел. Но когда я пишу, то у меня есть две цели, два адреса. О первом я и говорить здесь не собираюсь (это бессовестно), а второй это – вы. Это не значит, что всех вас я тоже вижу. Но это значит, что всех вас я имею в виду.
Впрочем, и здесь есть одна червоточина.
Когда мне хлопают (а я люблю, когда мне хлопают), мне всегда хочется раскинуть руки. Вот так. Только я ни разу этого не делал, потому что боялся.
Но – когда-нибудь – я обещаю вам, – закончив свое последнее стихотворение, я все-таки скажу себе: АП! – и раскину руки.
