Помоги проекту - поделись книгой:
— Кое-что случилось, пока мы гуляли…
— Что-то я не заметила… Одежда чистая, руки-ноги целы… Что же такое случилось?
Патрик отпил чаю и взял печенье, чтобы выиграть время на подготовку презентации.
— Ну… мы шли к мельнице Лерстена и встретили моих коллег…
Она молча ждала продолжения.
— К ним поступил сигнал… в общем, они ехали по вызову. В доме по дороге к Гамбургсунду нашли труп.
— Но у тебя же отпуск, с какой стороны это тебя должно касаться? — Эрика поднесла чашку ко рту, но не отпила ни глотка, а вместо этого недоверчиво уставилась на Патрика. — Ты же не хочешь сказать, что…
— Именно… — Патрик опустил глаза.
— Ты взял Майю на место преступления? Повел ее смотреть на труп?
— Да… То есть нет… Конечно нет! Она побыла с Мартином, а я заглянул в дом. Труп был в доме, в библиотеке. А Майя разговаривала с астрами. Во дворе.
Он попытался улыбнуться, но встретил ледяной взгляд.
— Ты взял Майю на место преступления? — повторила Эрика. — Ты заглянул в дом, где был труп? У тебя отпуск по уходу за ребенком! Неужели трудно было сказать, что у тебя отпуск? Что ты сейчас не работаешь?
— Заглянул, и все, — беспомощно произнес Патрик.
Эрика права. У него отпуск. По ребенку. Они должны справляться без него. И конечно, не надо было тащить туда Майю. Кто знает, что происходит в голове у годовалой девчушки, что она запоминает, а что оставляет без внимания.
Придя к этому научному выводу, он тут же сообразил, что сказал не всю правду. Он проглотил слюну и добавил:
— Это убийство.
— Убийство! — почти взвизгнула Эрика. — Убийство! Я не нахожу слов!
— Все, на этом закончено. Пальцем не шевельну. До января я в отпуске. Им это прекрасно известно. Только Майя, честное слово!
— Смотри, — тихо проворчала Эрика.
Если бы она сказала это слово чуть погромче, получился бы львиный рык. Она отвернулась, изображая гнев, но любопытство взяло верх. Эрика немного успокоилась.
— И где это? Кто убитый?
— Ни малейшего представления. Большой белый дом — если идти от мельницы, первый поворот направо.
Эрика посмотрела на него внимательно. Выражение лица у Патрика было странное.
— Большой белый дом? Сруб?
Патрик попытался вспомнить, как выглядел дом, и кивнул.
— Сруб. На почтовом ящике фамилия Франкель.
— Я знаю, кто этот человек. Вернее, эти люди. Аксель и Эрик Франкель. Ты же знаешь! Эрик Франкель — это ему мы отнесли эту нацистскую медаль на экспертизу.
Патрик остолбенел. Как он мог забыть? К тому же Франкель — такая редкая фамилия.
Майя весело болтала сама с собой в гостиной на языке, понятном во всем мире только ей одной.
Они вернулись в отдел только к вечеру. Приезжал криминалист Турбьёрн Рюд со своими помощниками. Они основательно зафиксировали все, что можно было зафиксировать, и уехали. Покойника увезли — теперь дело за судебными медиками. Пусть колдуют.
— Ничего себе понедельничек, — вздохнул Мельберг, выходя из машины в подземном гараже.
— Да уж, — согласился Йоста. Он никогда не бросал слов на ветер.
Когда они вошли в помещение, Мельберг едва успел уловить мелькнувшую тень, как через секунду пес уже облизал ему физиономию, опершись лапами на плечи.
— Кончай! — рявкнул Мельберг.
Пес опустил уши и, понуро виляя задом, поплелся в приемную к Аннике. Ладно, хоть одна душа ему искренне рада. Мельберг вытер лицо тыльной стороной ладони и проворчал что-то для порядка. Йоста с трудом сдерживал смех.
У себя в кабинете он, все еще похохатывая, уселся за стол — и вздрогнул от удивления, услышав хорошо знакомый крик.
— Эрнст! Эрнст! Иди сюда!
Йоста удивился. Эрнста уволили уже довольно давно, и он не слышал ни слова, что тот собирается вернуться на работу.
— Эрнст! Кому сказано — иди сюда!
Йоста высунул нос в коридор. Мельберг, красный от злости, показывал на что-то на полу. Рядом, поджав хвост, стоял понурый пес.
— Эрнст! Что это?!
Пес изо всех сил пытался сделать вид, что не понимает, о чем речь. Но кучка на полу говорила сама за себя.
— Анника! — заревел Мельберг.
Секретарша отдела появилась ровно через две секунды.
— Оп-ля, — сказала она весело, — несчастный случай. Дорожное происшествие.
Пес благодарно на нее посмотрел и подошел поближе.
— Дорожное происшествие! Эрнст накакал на пол!
Тут уже Йоста не удержался и прыснул. Попытался прекратить, но засмеялся еще сильней, да так заразительно, что смешливая Анника тоже захохотала.
— Что у вас происходит? — с любопытством спросил подошедший Мартин. За спиной его стояла миниатюрная Паула.
— Эрнст… — Йоста задыхался от хохота. — Эрнст наложил кучу.
Мартин непонимающе уставился на Йосту, но когда тот перевел взгляд с аккуратной кучки на полу на Мельберга, все стало ясно.
— Ты что, назвал щенка Эрнстом? — Ему тоже стало смешно.
Теперь не смеялись только готовый вот-вот взорваться Мельберг и ничего не понимающая Паула.
— Потом объясню, — успокоил ее Мартин и суставом указательного пальца вытер слезу в углу глаза. — Неплохо придумано, Бертиль!
— Что ж, посмеяться тоже не грех. — Мельберг принужденно улыбнулся. — Анника, проследи, чтобы все было убрано… Невозможно работать.
Он проворчал что-то и уселся за письменный стол. Пес несколько раз перевел глаза с Анники на Бертиля, потом решил, должно быть, что гроза миновала, и, помахивая хвостом, подошел к новому хозяину.
Остальные удивленно переглянулись. Что-то этот приблудок нашел в их начальнике, чего они, очевидно, не заметили.
Весь вечер она думала об Эрике Франкеле. Эрика была не особенно хорошо с ним знакома, но одно несомненно: Эрик и его брат Аксель составляли неотъемлемую часть общественной жизни в Фьельбаке. «Докторские сыновья» — их так и называли в городке, хотя прошло уже не меньше пятидесяти лет с тех пор, как их отец работал здесь врачом, и не меньше сорока, как он ушел из жизни.
Сравнительно недавно она была у них. Братья жили в старом родительском доме, оба не женаты, и у обоих одно и то же хобби — пламенный интерес к нацистской Германии, хотя у каждого по-своему.
Эрик преподавал историю в старших классах, а после ухода на пенсию продолжал собирать коллекцию, посвященную нацизму. Аксель, старший брат, был как-то связан с центром Симона Визенталя. Она слышала, что у него во время войны были какие-то крупные неприятности.
Сначала она позвонила Эрику и рассказала о своей находке, подробно описала медаль и спросила, не может ли он помочь выяснить ее происхождение — она нашла ее в вещах покойной матери. Помнится, ее ошарашила его реакция. Он долго молчал. Она несколько раз крикнула «алло!» в трубку: решила, что он куда-то ушел. Потом Эрик странным тоном попросил принести ему медаль, чтобы он мог на нее посмотреть. Ее это почему-то насторожило — долгое молчание, странная искусственная интонация. Но она ни слова не сказала Патрику — решила, что все себе напридумывала. Тем более что, когда она приехала, все прошло довольно буднично. Эрик вежливо ее встретил и пригласил в библиотеку. Она показала ему медаль. Он с умеренным интересом повертел награду в руках, потом долго разглядывал в лупу и попросил разрешения временно оставить у себя — ему, как он сказал, надо собрать кое-какую дополнительную информацию. Конечно, конечно, в этом весь смысл.
Он показал ей свою коллекцию. Со странной смесью страха и интереса Эрика разглядывала предметы, так тесно связанные с жутким недавним прошлым. Наконец решилась спросить: почему человек, очевидно ненавидящий это прошлое и все, что с ним связано, окружил себя вещами, ежеминутно о нем напоминающими?
Эрик ответил не сразу. Он задумчиво водил пальцем по фуражке с эмблемой СС, формулируя ответ.
— Как бы вам сказать… Я не очень верю в человеческую память, — сказал он наконец. — Без напоминаний, без вещей, которые можно потрогать или хотя бы посмотреть на них, мы легко все забываем… особенно то, что хотим забыть. Это собрание напоминаний. И еще кое-что… Мне очень не хотелось бы, чтобы на эти вещи кто-то смотрел другими глазами. С восхищением…
Эрике показалось, что она поняла его мысль. А может быть, и не совсем. Она пожала ему руку, поблагодарила и ушла.
А теперь он мертв. Не просто мертв — убит. Может быть, вскоре после ее посещения. Патрик сказал, что старик там сидел мертвый все лето. Точно неизвестно, но, скорее всего, так.
И теперь она опять вспомнила поразившие ее при первом разговоре интонации Эрика.
— А ты не знаешь, медаль нашли?
Патрик удивленно уставился на нее.
— Я об этом даже не подумал. Понятия не имею. Но на первый взгляд никаких признаков ограбления. А даже если это ограбление, кому нужна старая нацистская медаль? Это же не раритет… Наверняка сохранилось немало таких побрякушек.
— Да… скорее всего, ты прав, — медленно произнесла Эрика, не в силах справиться с неприятным чувством, которое вряд ли смогла бы определить. Жалость? Страх? Настороженность? — Позвони завтра в отдел и спроси насчет медали.
— Не знаю… Не думаю, чтобы они специально искали какую-то медаль. Узнаем потом у его брата. Наверняка лежит где-то.
— Да… у Акселя. А где он, кстати? Что же, его, значит, не было все лето?
Патрик пожал плечами.
— Если ты не забыла, у меня родительский отпуск. Можешь позвонить Мельбергу и спросить.
— Очень остроумно! — фыркнула Эрика, но тревога не отпускала. — И все же странно. Почему Аксель его не нашел?
— Ты же сама сказала, что, когда ты приходила к Эрику, брат был в отъезде.
— Да… Эрик сказал, что брат уехал за границу. Но это было в начале июня.
— А почему тебя это беспокоит? — Патрик покосился на телевизор. Сейчас начнется его любимая программа «Наконец-то дома».
— Да не знаю я!
Эрика и сама не могла объяснить, откуда взялось это странное беспокойство, но все время вспоминала долгое молчание Эрика. Слышала его слегка дрожащий голос, когда он попросил ее зайти и показать медаль. Что-то его либо взволновало, либо испугало. Медаль.
Она села у телевизора и попробовала сосредоточиться на столярных достижениях Мартина Тимелля.[2] С ее точки зрения, дело у него шло не особенно.
— Ты бы только видел, дед! Этот черножопый хотел пролезть без очереди. Я его одним ударом срубил, а потом еще врезал ногой по яйцам. Он потом там с четверть часа валялся!
— И чего ты этим добился, Пер? Помимо того, что тебя могут осудить за нанесение телесных повреждений и отправить в колонию для несовершеннолетних? Ты не только не помог, но и навредил — симпатий никаких твой поступок ни у кого не вызовет, а наши противники только этого и ждут. — Взгляд Франца был суровым и холодным.
Иногда он просто не знал, как обуздать эти подростковые гормональные бури. И потом… он же был совершенным невеждой, этот парень. Армейские штаны, грубые сапоги, бритая голова — а за всем этим прячется пугливый пятнадцатилетний подросток. Чистый лист бумаги… Он и понятия не имеет, как устроен мир. Понятия не имеет, что разрушительные импульсы нужно подавлять, вернее — не подавлять, а копить и направлять, в один прекрасный день они станут копьем, направленным в самое сердце прогнившего общества.
Мальчик смущенно повесил голову. Они сидели на ступеньках крыльца. Франц знал, что паренек своим поступком хотел произвести впечатление главным образом на него, и именно поэтому считал своим долгом раз и навсегда объяснить мальчику, в чем его ошибка. Мир холоден и безжалостен, и победителями могут стать только сильные.
И в то же время Франц очень любил внука. Он положил руку на плечи Пера — худые плечи подростка. Пер унаследовал его конституцию — высокий, худой, с узкими плечами. Никакая силовая гимнастика этого не исправит.
— Всегда надо сначала подумать, — сказал Франц заметно мягче. — Сначала подумать, а уже потом действовать. Слово, а не кулаки — вот наше оружие. Насилие в самую последнюю очередь.
Он обнял его посильнее. Пер на секунду прислонился к нему, как он всегда делал, когда был маленьким, но сразу отодвинулся — он уже мужчина. Никаких телячьих нежностей. И самое важное — чтобы дед им гордился.
— Я знаю, дед. Я просто из себя вышел — а чего он лезет без очереди? Они везде лезут. Думают, весь мир им принадлежит, а уж Швеция — и подавно. Это меня и злит.
— Знаю, знаю. — Франц снял руку с плеча и похлопал внука по колену. — Но думай… всегда сначала думай. Какая от тебя польза, если ты сидишь в камере?
~~~
Все время плавания до Норвегии его мучила морская болезнь. Остальные, как ему казалось, просто не замечают качки. Привычка. Выросли на море. У них, как говорил отец, «морские ноги» — ходят по раскачивающейся палубе, как по лужайке. А он намертво вцепился в релинг, и ему ничего так не хотелось, как вырвать всю эту муть, которая поднималась от желудка к голове. Но Аксель сдерживал рвоту. Ему не хотелось давать повод для насмешек рыбаков — пусть и беззлобных. Он был слишком горд для этого. Как только он сойдет на берег, тошнота тут же исчезнет, он знал это по опыту. Не в первый раз.
— Земля! — крикнул Элуф, шкипер. — Через четверть часа зачалимся.
Элуф внимательно посмотрел на подошедшего Акселя. Загорелое обветренное лицо с глубокими морщинами — с раннего детства в море.
Поделиться книгой: