Помоги проекту - поделись книгой:
– Она тебе настолько дорога? Ты головой готова из-за принцессы рискнуть?
– Ну, ты загнул, красавчик! Я же не камикадзе, с тобой на жизнь или смерть биться. Сам подумай, вояка, кто из нас двоих великий полководец? То-то. Нет, условия просты: кто из нас признает себя побежденным, тот и проиграл.
Кондрад некоторое время пристально меня изучал, вызывая неудержимое желание проверить, все ли части одежды на месте. И вдруг, хмыкнув, спросил:
– Каков мой выигрыш?
– Тебе решать,- пожала плечами.
Оценив меня взглядом еще раз, он поставил условие, будто гвозди вколотил:
– В случае моей победы, ты поедешь со мной!
– Зафигом? – изумленно вырвалось у меня.
И зловещий ответ:
– Я тебе потом скажу, 'зачем'. Или ты передумала?
Хотела бы, да не могу:
– Ни в жисть!
– Прекрасно! Вернусь через минуту,- поворачиваясь, бросил через плечо.
Ах да! Крикнула вдогонку:
– Милый, кинжал не одолжишь?
– А мои где пристроила?
Развожу руками:
– Пожертвовала на бедность. Прости, не удержалась, очень жалобно просили.
– Ну-ну…
Пока он шастал туда-сюда, я постаралась взять себя в руки и сосредоточиться. К противнику возбраняется испытывать чувства – это заведомый проигрыш. Любая эмоция туманит рассудок, смазывает картину и мешает адекватно оценивать ситуацию, а моя и так не из легких. Одно дело спортивные соревнования, и совсем другое – реальный бой, от которого зависит твоя судьба и результаты которого невозможно оспорить у арбитра. Выбросив все пораженческие мысли из головы и сконцентрировавшись на воле к победе, я была готова к схватке, когда Кондрад вернулся назад и протянул кинжал:
– Подойдет?
Жадно выхватив и внимательно оглядев предложенное оружие, я пришла к выводу, что квилон великолепен, но я буду не я, если не съязвлю:
– Ниче так, сойдет для сельской местности.
На меня иронично воззрились и переспросили:
– Не передумала? Стоит ли так рисковать из-за кого-то?
– Ты за кого больше переживаешь, за меня или за себя? – издевательски прошипела я, широко распахнув глаза.
Ответом стало маловнятное бурчание типа 'упрямая, несносная девчонка'.
Ну да, я такая, кто ж отказывается?
Отсалютовав, встала в стойку, Кондрад повторил мои действия. Противники готовы к схватке.
– Потанцуй со мной, амиго!
Поединок начался! Первый его выпад и мой уход. Танцуя вокруг противника, я лишь защищалась, не нападая, старалась изучить и понять его систему и тактику боя. Агрессивен, стремителен, расчетлив. Батман-защита. А он удивлен. Так до последнего и не верил в мои возможности. Ух, какой прыткий – на 'флеш' пошел. Фигушки, я проворнее. Ну-ка посмотрим, как тебе атака с финтами по вкусу придется. Ушел. Опаньки, не надо на меня 'двойным переводом' переть, думаешь один такой умный? Жалко, на 'завязывание' у меня силенок не хватит. Ой, чей-то ты, красавчик, нехорошее задумал, дай-ка я в контратаку схожу. У-у-у, злыдень, прочухал и контрзащитой ответил? Гм, так мне долго против тебя не выстоять: ни сил, ни опыта не хватит. А если? Я начала ложное нападение и сразу же провела трехступенчатую комбинацию приемов. Поверить не могу – Кондрад открылся! Эй, дружок, ты куда? С дуба, что ли рухнул? Я не успевала убрать оружие, только перенесла место укола выше, когда он напоролся на клинок. Мамочка! Как в замедленной съемке, я смотрела на падающего Кондрада. Как же так? Я не хотела… Этого просто не может быть…
Треньк. Треньк. Больно!
Резкий удар, жгучая тянущая боль в правом плече и бедре. Черт, они по мне стреляют! Штанина начинает просачиваться кровью. Треньк! Мне крышка. Сейчас нашпигуют стрелами под завязку. Получу посмертный фирменный пирсинг под рваного ежика. Перед глазами все поплыло. Из последних сил крикнула:
– Справились, трусы! Четырнадцать мужиков на одну…
Докончить не успела, получила удар по затылку – и пришла вязкая темнота.
Сознание не имело ни малейшего желания присоединяться к телу, сообщая, что дураков тут нет, ему и снаружи не кисло. Тело не сильно-то и уговаривало, поскольку, приблизившись, сознание приносило только боль. Нет, боль, холод и какое-то странное покачивание. Я не мешала спорам между ними, попросту плывя на волнах из болезненной мари – вверх, вниз, вверх, вниз. Мне чудилось: 'скрип-скрип, скрип- скрип', порой перед глазами мелькали металлические прутья, но все видения сносило волной муторной боли и опять вверх-вниз, вверх- вниз…
Реальность дрожала и двоилась. Мне то безумно хотелось согреться, и я стучала зубами, как волк из детской сказки, то изнемогала от невозможного, невыносимого жара. Тошнило. На голове и глазах – толстая льняная повязка. Ее иногда снимали, иногда завязывали глаза по-новой.
Время от времени меня поили какой-то горькой дрянью, укутывали в теплую меховую доху и делали перевязки, намазывая раны сильнопахнущей темной мазью, похожей на деготь. Мне было дурно, так дурно, что я потеряла всякий стыд, отдаваясь в чужие руки. Видела лекаря через раз, и только руки, бережно опутывающие меня новыми чистыми бинтами. Скрип- скрип, скрип- скрип…
Отупляющая повторяемость – боль, жар, холод и руки. Горький напиток, несущий желанный покой, мирное забытье без мутных огненных кошмаров и вновь всплески боли от заново перевязываемых ран. И над всем этим невыносимо болела голова…
Очнулась я от промозглого холода и сырости, пропитавшей до самых костей. Где я? С трудом приподнявшись на локте здоровой руки, разглядывала необычайно 'дружественную' камеру без окон, с мокрой слизью на стенах. Попутно обнаружила дополнительные украшения на руках и шее. Выполнил-таки обещание – посадил в клетку, снабдив кандалами и ошейником. Слово сдержал, хвалю. Долг платежом страшен.
Подползла к стене и, облокотившись спиной, внимательно изучила кандалы. Подстраховался гад, клепанные надел. В сущности, и эта модель не проблема, вывихнула палец и свободна. Голову тоже вывихнуть? Умеет мужчина отомстить с размахом. Это ж не полениться надо было, чтоб цепи на кольцах вверху закрепить под самым потолком. Хех, тренажер 'стройная фигура за пятьдесят минут'! Вляпалась я по самые гланды и выхода не вижу. При самой бурной фантазии, даже чудесным образом избавившись от внушительного панковского набора, ногтями мне путь наружу не проковырять и продраться сквозь завалы не получится – плечо и бедро болят острой колющей болью.
Хороша я буду, свалившись в обморок на броске через плечо. Погодите ребята, счас полежу, отдохну и добью к чертовой матери. Эй, интуиция, как мыслишь – подождут? И я о том же. Блин, почему при рождении мне никто не сказал, что кроме интеллекта нужно прокачать удачу? Ужасающее упущение. Хрен с ним, вот пахнет от меня ароматом помойки – это да, одежда в крови, грязи, местами порвана, раны старыми, испачканными повязками замотаны, но хоть замотаны. Вместо волос колтун. Бомжатник на выезде. К месту, кто спер мою любимую бандану на сувениры?
За дверью послышались гулкие шаги и металлический лязг. О, у меня посетитель, а гостей радушной хозяйке этого 'великолепия' принято встречать стоя. Но я не вскочила сразу – не смогла. Обессиленная, присела с трудом, со скрипом зубов, но присела, а потом подтянулась на цепях дрожащими, неверными руками и перевалилась на каменную лавку. Все ж не на полу. Потом, захватив цепи, оперлась руками и попой о выступ на стене и встала на подкашивающихся ногах.
Почти встала. На самом-то деле, я почти сидела на этом выступе, понимая – упаду, второй раз не подняться.
Бьющий по ушам скрип двери, и в проеме нарисовался горилообразный дядечка, заросший по макушку черной шерстью и с удивительно добрыми маленькими глазками. Он протопал ко мне:
– Ожила? Ну и славно. Надоть хозяину сказануть. Накось, подкрепись, – и сунул в руки глиняную кружку с водой и ломоть хлеба. Спаситель! Лишь только сейчас я поняла, что умираю, хочу пить. Чуть не засмеялась. Я и так умираю. Почти наверное умру с ранами в средоточии сырой инфекции. Тут не то что ранения – укола иглой хватит, чтобы схлопотать заражение и в течение максимум недели отправиться к праотцам. Значит, можно себя не беречь. Будем куражиться по-полной.
Выхлебав воду до дна и вернув посудину, я покрутила хлеб в руках и отложила. Чувства голода не беспокоило. Тюремщик осуждающе покачал головой, и, направляясь к выходу, сказал:
– Ты это, не фордыбачься, тута тобе на сутки. Лопай, копи силушку, хозяин-то у нас лютой.
Какая исчерпывающая характеристика: 'лютой хозяин'. Что ж подождем, делать все равно больше нечего. В моем 'гранд-отеле' нет ни окон, ни часов, и ход времени определить тяжело. Сколько прошло минут или часов, пока снова не раздался звук шагов, сказать невозможно даже приблизительно.
'Какая я популярная, все ходят и ходят', – хрипло посетовала я, приподнимаясь на цепях с каменной лавки и пережидая приступ головокружения. На этот раз ко мне пожаловал симпатичный подтянутый мужчина, если кому, в отличие от меня, нравятся блондины лет тридцати-тридцати пяти, с очами голубого цвета и разряженные, как петух. Никакого минимализма в украшениях – 'все свое ношу с собой'. 'Петух' танком пер ко мне, потирая миниатюрные ручонки:
– Рад, что ты очнулась.
С чего бы? Сияет, словно 'лампочка Ильича' в период электрификации всей страны. Ему тоже, что ли, патрон вкрутили или два провода подсоединили сами знаете куда?
– Ты кто, попрыгунчик? – стала допытываться я.
Раздулся тетеревом на токовище, грудь колесом выкатил… Зря старался, кстати, до Иалониных размеров ему, как до Китая из Европы на трехколесном велосипеде катить… Бровки грозно сомкнул:
– Как ты смеешь, шлюха, разговаривать со мной в подобном тоне? Я хозяин замка и окрестных земель, лорд Гайно!
Ясненько. То, которое не тонет. Учту. Стоп. Хозяин? А где Кондрад? Неужели продал меня ЭТОМУ? Как этот козлик меня обозвал? Каркнула:
– Но-но, огрызок племенной аристократии, давай полегче на поворотах, я тебе не давала, чтоб меня оскорблять.
Его перекосило. Может, добьет сразу, и не придется устраивать этот никому не нужный цирк? Мужик покраснел, запыхтел, кажись – дым ушами выходить стал. Жиденький тип ногами затопал, схватился за штаны и заверещал:
– Я сей же час исправлю это упущение и устрашу, а следом приведу тебя, мерзкое плебейское отродье, к покорности!
Это он о чем гуторит? Это он моего папу оскорбляет?
– Чем ты можешь меня испугать, ошибка козлиного ДНКа?
– Я покажу тебе, сука, главное грозное оружие дома Гайно, не знающее поражения и устрашающее всех, кто его видел! – и развязал штаны.
Я, ожидавшая почти в нетерпении демонстрации разрекламированного экспоната из кунсткамеры, увидела ЭТО и заржала во весь голос, не обращая ни малейшего внимания на боль и тошноту. В пересохшем горле словно черти драли, треснувшие губы просили влаги. Неважно. Сегодня мы развлекаемся.
Бог оштрафовал моего обидчика еще при рождении и поступил совершенно правильно:
– Если ЭТО главное оружие твоего дома, то подавай-ка ты, мужик, на разоружение!
В спешке завязав довольно-таки непрезентабельные штаны, лордик хватил меня кулаком с размаха в скулу. Я покатилась с лавки, упав навзничь. На полу он стал добивать ногами, а довольно быстро утомившись, взялся за кнут, крича:
– Я научу тебя покорности и поставлю на колени. Проси пощады и признай меня господином!
– Пошел ты, мразь! – почти шептала я разбитыми губами. – Не дождешься! И передай своему хозяину, что Илону можно сковать и продать, а вот купить попробуй… Никогда и ни перед кем! Не буду рабой! – срывался хрип с разбитых губ. Капризное сознание в этот раз уперлось и не спешило делать мне ручкой, боль в ребрах была дикая, но гордость не сдавалась. Наконец пришло долгожданное забытье и темнота.
Мой персональный палач приходил каждый день с одним и тем же требованием – покориться, и получал один и тот же ответ – никогда. Я близко познакомилась и с плетью, и с розгами, и с кнутом. На теле не осталось живого места, но хуже всего, что воспалились и загноились раны на плече и бедре от сырости, грязи и недоедания. Доброго тюремщика сменили в первый же вечер, после того, как поймали на подсовывании мне дополнительных порций воды и хлеба, теперь меня стерег скелетообразный прыщавый ублюдок с гнилыми зубами и повадками гиены.
Силы таяли на глазах. Гайно словно с ума сошел. То бил меня, то присылал старую неопрятную знахарку, которая трижды в день вливала мне в рот препротивные отвары, отдающие мочой, то морил голодом и жаждой. Большую часть времени я проводила в горячечном бреду, где ко мне приходили родные и любимые люди. Я звала их, они со мною разговаривали, прикладывали к моему разгоряченному лбу прохладные пальцы, но боль истерзанного тела вырывала из блаженного забытья и кошмар продолжался.
Махровая атеистка, я твердила выдуманную молитву как заведенная: 'Господи! Смерти прошу у тебя! Не откажи мне, Господи, ведь не для себя прошу…' – мечтая сжать в руках шею лорда нечистот, запах которых преследовал меня и днем и ночью. 'Апартаменты класса люкс' не были укомплектованы канализацией. В воздухе висел тяжелый запах гноя, испражнений и немытого тела. Я знала, что умру, не знала лишь, от чего раньше: побоев, голода или заражения крови. Достойное окончание жизни определил мне Властелин с черной душой, презентовав свихнувшемуся садисту. Самое легкое – загребать жар чужими руками, или правильнее сказать – выдавливать по капельке мою жизнь? Какая, в сущности, разница? Как ни называй то, что он со мной сделал, хрен редьки не слаще.
Ко мне снова посетитель. Гляжу, моя популярность растет как на дрожжах, уже дважды в день приходят. И хорошо, быстрее отмучаюсь. Собравшись с силами, подтянулась на цепях кандалов и полупривстала. Я всегда встречала мучителя глядя в глаза. Меня с детства учили – лучше несколько раз упасть, чем все время валяться. И пока дышу, я буду вставать.
Дверь распахнулась с грохотом. Яркие пятна факелов с непривычки ослепили. У нас что-то новенькое в репертуаре? Зачем толпу нагнал? Будут коллективные посиделки? Чайку сбацаем и по вискарю хлопнем? Извращенная фантазия подсказала свежий сценарий? В глазах плыло и двоилось от слабости, с усилием подняв руку, протерла лицо. Ух ты, еще чуть-чуть и корка из грязи отвалится сама без участия воды.
– Ну и где ты, 'грозный причиндал'? Чего застрял на пороге, будто впервые? Проходи, не стесняйся. Или тебя гром побил? Когда ты, гад, уже наберешься ума и сил, чтобы ударить посильнее? Будь человеком, помоги нам избавиться друг от друга на веки вечные.
И тут мои глаза привыкли к свету. Вау, кто меня сегодня вниманием удостоил. Просто подарок судьбы! Здравствуй, глюк, добро пожаловать в мой персональный ад! Жаль, силы нет, а то я хотя бы цепью тебе по ушам съездила за то, что не добил сам, а передоверил мою отправку в мир иной козлику говенному.
В дверях стоял оцепеневший Кондрад. Жалкое зрелище я, должно быть, представляла собой: в синяках, кровавых рубцах, одетая в вонючие лохмотья, исхудавшая до выпиравших костей. Не женщина, а фурия в современном исполнении. Так сказать, будущий мстительный дух. Растянув разбитые губы в подобии улыбки, прохрипела:
– Полюбоваться пришел? Как, нравится? Тадыть наслаждайся. Хорошо, что пришел. Хоть в морду плюнуть напоследок смогу. Извини, встать или спиной повернуться не выйдет, ноги не держат.
И в ответ потрясенное:
– Боги…
Забавный какой, делает лицо, вроде он не при делах.
– Боги не слышат, они заняты, зря стараешься, – почувствовав головокружение и покрепче уцепившись за цепь, сообщила: – Если добить приперся, начинай поскорей, а то свалюсь и половины удовольствия лишишься.
Мужчина стремительно повернулся и крикнул факелоносцам:
– Кузнеца, живо сюда! – и бросился ко мне.
– Тебе этих железяк не достаточно? Решил добавить украшений для верности? Бесполезно, я сбежать не смогу, сдохну через пару метров, – выплюнула слова ему в лицо.
Я начала сползать. Цепи проскальзывали в руках, плечо и бедро жгли огнем.
– Илона, клянусь, я не знал, где ты…
Остаток фразы растаял в тумане беспамятства, куда я проваливалась, успев прошептать:
– Свежо предание, но верится с трудом…
Дзинь! Бум! Дзинь! Крак! Ну, что за сволочи, а? Человеку спокойно упокоиться не дадут, всю малину обломают. Я тут уже, понимаешь, фасончик савана обдумала, и что? Фиг вам, а не пофорсить в обновке! Дзинь! Кто так по мозгам ездит? Разлепив налитые свинцовой тяжестью веки, увидела занесенный над башкой громадный молот. Ничего себе, заявочки! Теперь у вас таковским образом на тот свет заключенных командируют? Молотком в лоб, чтоб не пачкаться? Собственно, моей изрядно попорченной шкурке этакий метод не повредит, но умирать срочно расхотелось. Тело дернулось в сторону и потревоженные раны сразу дали себя знать. Ой! На глазах выступили слезы. Я невольно застонала, была поймана и водворена обратно:
– Потерпи, осталось немного, лишь расклепать ошейник, – произнес кто-то знакомым бархатистым голосом.
Повернув многострадальную голову, я углядела Властелина в сильно расстроенных чувствах и страдальчески сморщилась:
– Кондрад, ну объясни… почему тебе, как человеку порядочному, мерещились чертики, лошадки и русалки, а мне вместо них являешься ты? Никого другого не нашлось? Спрос на фантазии вырос?
Блямц! Хрусть! Еще чуть-чуть – и мне явно будет безразлично, есть ошейник или нет, потому как либо оглохну, либо свихнусь. Крак! Слава Богу, сняли. И я тут же очутилась у Кондрада на руках. Черт, больно! Сдерживать рвущиеся наружу стоны становится все труднее, губы я уже давно прокусила до крови. М-м-м… Куда меня волокут?
Почти полубегом мужчина вытянул меня из подземелья, по дороге к нам присоединялись люди, их соболезнующие взгляды я ловила на себе. Что, все так плохо? Я страшней обычного? Прощай, заяц, я и раньше особой красотой не отличалась, а уж теперь и подавно. Вдруг над ухом заорали:
– Кто-нибудь пошевелится и принесет мне плащ или одеяло?
Ик! Пара аналогичных криков, и ко всему прочему добавятся заикание и недержание. Я просипела:
– Слышишь, громко не вопи, пожалуйста. Оставь хоть уши здоровыми. Ай, черт тебя подери, медведь в сапогах! Не жми, я не апельсин.
Пока я ловила крохи свежего воздуха, или они мне таковыми после удушливых тюремных миазмов показались, наша процессия выскочила на первый этаж и завернула в ближайшую комнату с кроватью. Ношу торжественно водрузили на простыни, запеленали на манер мумии в одеяло, снова схватили и потащили во двор. Господи, благодать-то какая – свежий, чистый воздух. Голова закружилась от переизбытка кислорода и отправилась на вольные хлеба, забыв поставить хозяйку в известность. Поблаженствовать ей не дали и болью привели в чувство обратно.
Незачем передавать мое тело из рук в руки, я вам не тряпка. И на коня тащить не надо, умельцы недоделанные, мне эту пытку не пережить! Лучше оставьте, без вашей помощи тихо и незаметно окочурюсь. Обещаю после, так и быть, никому из вас не являться.
Возмутиться я не успела, Кондрад вскочил на черную зверюгу и бородатый дядя передал ему мой кокон.
Поделиться книгой: