Вайдекр, или Темная страсть

Это не было вопросом, он видел и чувствовал мой восторг, так что у меня не было нужды лгать.

— Да, — без колебаний ответила я и перекатилась набок.

Теперь мы смотрели прямо друг на друга.

— Тебе не кажется, что мы поступаем плохо?

Моральные сентенции Гарри не имели власти над его телом, но ему всегда нужны были слова. Даже сейчас, опустошенный, он хотел словами выразить то, что носилось в воздухе вокруг нас.

— Мы — Лейси из Вайдекра, — просто сказала я.

Этим утверждением я как бы прикрывала и оправдывала свое поведение. Оно звучало по-прежнему гордо, хотя человек, произнесший эти слова, давно лежал в земле, а его сын, мой брат, находился в моих объятиях.

— Мы же — Лейси из Вайдекра, — настойчиво повторила я.

Гарри не понимал. Ему нужно было много слов и высокопарных объяснений. На меньшее он не соглашался.

— Кто еще мог бы обладать мною? — спросила я. — Кто еще мог бы любить тебя? На нашей земле, на которой мы — хозяева?

Гарри улыбнулся.

— Беатрис, ты раздуваешься от гордости, как маленький павлин. Это всего лишь мелкое поместье. Есть гораздо большие имения и гораздо более древние фамилии.

Теперь я смотрела на него, ничего не понимая. Может быть, Гарри шутит? Но к моему изумлению, он действительно так думал. Мне не верилось, что он мог сравнивать наш Вайдекр с другими поместьями, как будто Лейси могли жить где-нибудь еще, как будто другая земля могла существовать для нас.

— Ты прав, — ответила я, не задумываясь. — Но это ничего не значит. Эта земля принадлежит только одному хозяину и только одной хозяйке. И это всегда будут Лейси из Вайдекра.

Гарри кивнул:

— Хорошо сказано. И никому не должно быть дела до того, что происходит на нашей земле. Я согласен с тобой, наша земля — это наша собственность. Но дома мы должны быть осторожны.

Я широко открыла глаза. Мне казалось, что наша любовь подобна любви бабочки к цветку и не нуждается в том, чтобы ее скрывали от слуг и соседей. Для Гарри же это было нечто совсем другое. Но он прав. Над этим следовало поразмыслить.

— Каким образом мы будем встречаться дома? — спросил он меня. — Моя спальня находится рядом с маминой, и она прислушивается к каждому моему вздоху. А твоя — на втором этаже, где я совсем не бываю. А я хочу видеть тебя, Беатрис.

— А как насчет западного крыла? — предложила я, размышляя вслух. — Мы очень редко пользуемся гостевыми спальнями, и гостиная для завтрака почти всегда стоит закрытая. Почему бы нам не превратить ее в контору, где мы могли бы работать, а свою спальню я переведу в гостевую.

Гарри замер, пытаясь представить будущие перемены.

— Комната для гостей? Какая?

— Которая примыкает к твоей комнате, — сказала я с улыбкой. — Они соединены дверью, — она сейчас загорожена шкафами. Но мы легко можем открыть ее и тогда сможем встречаться в любое время дня и ночи.

Гарри просиял, как ребенок, которому предложили игрушку.

— О Беатрис, как бы это было чудесно!

Но тут лицо его омрачилось.

— Мама, — протянул он задумчиво. — Даже малейшая тень подозрения убьет ее. Я бы никогда не простил себе этого. К тому же существует Селия. И в конце концов, мы должны подумать о твоем будущем.

Я опять почувствовала стену слов, воздвигаемую Гарри между нами, и прикрыла глаза, чтобы мой брат не догадался о том, какие воспоминания о прошлом чудесном лете с Ральфом приходят мне на ум. Тогда мы не обменивались и полудюжиной слов при каждой встрече. Но Гарри был такой умный.

Я шутливо толкнула его в бок, и он упал на спину в мягкую, сочную траву. Он легко улыбнулся мне, но тут же его глаза потемнели от желания, и я прильнула к нему. Все его тело напряглось в ожидании предстоящего чуда, но никакого чуда не произошло… Он оставался спокойным. Я подняла лицо к его шее и вытянула губы, будто собираясь поцеловать его. Но вместо этого я тихонько дунула на его кожу и увидела пробежавшую по его телу чувственную дрожь. И так я скользила вниз по его груди, нигде его не касаясь, но он везде ощущал мое присутствие. Мое дыхание как бы проводило прямую линию от его загорелой шеи вниз, к ямочке его пупка. Когда дуновение, исходившее от моих губ, достигло завитков его волос, я откинулась назад, торжествуя. Мои щеки горели, глаза сверкали сознанием моей всепоглощающей власти над его телом.

— Не беспокойся ни о чем, Гарри, — убеждающе повторяла я. — Думай только о том, что ты хочешь сейчас сделать.

Ему не понадобилось много времени на эти раздумья.

Дома мама все еще была нездорова, но голубые тени уже исчезли с ее лица и дыхание стало легче. Одна из горничных призналась нашему дворецкому Страйду, что, кажется, это она забыла закрыть заднюю дверь. Страйд пригрозил ей увольнением и теперь ждал моих распоряжений на этот счет.

— Конечно, ее следует уволить, — велела я.

Я уже и вправду забыла о моей руке, лежавшей на задвижке маминой двери. Страйд кивнул и распахнул перед нами двери. Гарри сидел на одном конце нашего огромного стола, я — на другом. Мы сияли от счастья в ярком свете свечей, как два ангела, и комната, казалось, светилась нашей любовью.

Мы беседовали о земле. Мы говорили о здоровье мамы, о том, что хорошо бы ее вывезти на несколько дней к морю или показать лондонским докторам. Когда Страйд подал для меня фрукты и миндальное печенье, а для Гарри — сыр и портвейн, он оставил нас, поклонившись и тихо затворив за собой двери. Мы прислушались к звуку его удаляющихся шагов. Вскоре все стихло. Мы остались одни.

Гарри наполнил свой бокал темно-красным густым вином и поднял его в мою честь.

— Беатрис! — сказал он с чувством.

Я церемонно приподняла в ответ свой бокал. Мы молча улыбнулись друг другу.

Было утонченное удовольствие в том, чтобы сидеть здесь так чинно и церемонно после нашей яростной, страстной схватки в лощине. Я с удовольствием смотрела на элегантно одетого Гарри и надеялась, что составляю ему хорошую пару в нарядном платье глубокого фиолетового цвета.

Вдруг Гарри разрушил охватившие меня чары.

— Что делать с моей женитьбой на Селии? — спросил он. — Как мне поступить?

Я немного встревожилась, потому что почти совсем забыла о Селии. Сегодня я была не в настроении что-то планировать, о чем-то думать. Я чувствовала себя глубоко удовлетворенной, как, должно быть, чувствует себя дворовая кошка после грубой случки со случайным котом. Но Гарри прав — нам следует подумать о Селии. И я с удовольствием отметила, что решение будет нашим общим: его и моим. Никогда больше мама не будет встревать со своими глупыми замечаниями, касающимися меня и Вайдекра. Отныне я сама буду принимать решения.

— Она попросила меня поговорить с тобой, — сказала я. И, вспомнив страхи Селии, касающиеся сексуальности Гарри, я не смогла сдержать улыбки и передала ему содержание нашей беседы. — Она хочет оставить свой дом и стать хозяйкой Вайдекра, ничего не дав тебе при этом, не став тебе настоящей женой.

Гарри кивнул.

— Холодна, как я и думал.

Как и положено вновь обращенному, Гарри был преисполнен энтузиазма. Невинность Селии больше не манила его, ее холодность он презирал.

— Она предлагает сделку, в которой все получает, но ничего не дает, — значительно сказал он.

— Она и вправду немного напугана, — справедливо заметила я, — потому что находит твои ухаживания довольно грубыми.

— Грубыми! — удивился Гарри. — Беатрис, клянусь, я только поцеловал ее в губы и слегка обнял. Ну, может быть, немного прижал… — Он оборвал себя. — Но едва ли я могу назвать это грубым. А ты?

Его рассудительные слова замерли на губах при воспоминании о том, что произошло между нами сегодня, и Гарри удовлетворенно усмехнулся. Одним движением мы оба поднялись и встали около камина, глядя на догорающие дрова. Затем я подняла глаза и взглянула в зеркало: как шел этот темно-фиолетовый цвет моему счастливо улыбающемуся лицу. Сейчас мои глаза казались еще более похожими на кошачьи, отблески свечей играли на моих волосах. Я стояла на расстоянии вытянутой руки от Гарри, дразня его своей близостью.

— Она хотела бы заключить с тобой соглашение, — объяснила я.

— Что она имеет в виду? — осторожно спросил Гарри.

— Она знает, что Вайдекру нужен наследник, и готова пойти на это, — честно продолжала я. — Но я думаю, что она довольно холодна по природе и предпочла бы, чтоб ее оставили в покое. Она — спокойная и застенчивая девушка, и нетрудно догадаться, что ее дом является пыткой для нее. В Вайдекре она ищет мира и спокойствия и заплатит за это рождением наследника.

— Это устраивает нас, Беатрис?

Вопрос Гарри уверил меня, что теперь все в Вайдекре будет решаться по моему слову.

Именно я буду решать, быть ли венчанию. Селия станет пешкой в моих руках, так же, впрочем, как и мама. Я держу у себя в кулаке самого хозяина Вайдекра, и теперь вся его земля, власть, его состояние будут моими, если только я этого захочу.

Я небрежно пожала плечами.

— Тебе выбирать, Гарри, — равнодушно ответила я, словно не думала только что об этом решении. — Тебе следует жениться, чтобы полностью войти в наследование и забрать опеку над имением из рук лондонских судейских. Иначе нам придется ждать твоего совершеннолетия. Это может быть Селия, а может быть любая другая. Кроме того, жена, которая не ищет слишком часто твоего общества, будет довольно удобна для нас с тобой.

Гарри перевел глаза с затухающего камина на меня.

— Ты находишь меня грубым, Беатрис? — глухо спросил он.

Отрицательный ответ вертелся на кончике моего языка, но какой-то мудрый инстинкт удержал меня. В Гарри был какой-то странный изъян: он смешивал боль и удовольствие. От мысли, например, что он причинил мне страдание, его сердце забилось чаще, а щеки — порозовели. Его возбуждение заставило меня внутренне вздрогнуть. Путь Гарри не был моим, но я могла удовлетворить эту страсть.

— Да, ты причинил мне боль, — медленно выдохнула я.

— Тебе было больно? — спрашивал он так напряженно, словно готов был прыгнуть на меня.

— Ужасно, — подтвердила я. — Ты кусал мои губы так, что из них пошла кровь.

— Ты боялась меня?

— Да. Но я отомщу тебе за это.

Это был ключ к Гарри. Статуя ожила. Одной рукой он прижал меня к себе для жестокого, кусающего поцелуя, а другой, смяв шелк моего платья, впился в мои ягодицы. Мой рот приоткрылся, и он властно уложил меня на пол, взяв меня грубо, как врага. Одной рукой он зажал мне руки над головой, так что я оказалась совсем беспомощна под ним, а другой поднял мои юбки. Но когда я стала сопротивляться, он немедленно выпустил меня, обуздав свой порыв. Однако я высвободила руки только для того, чтобы обнять его.

— О моя любовь! — проговорила я.

Извращенный. Болтливый. Чванный. Но он был хозяином Вайдекра, и поэтому я хотела его.

— Моя любовь, — повторила я снова.

Эту ночь я спокойно спала в своей кровати впервые с тех пор, как умер отец и так ужасно погиб Ральф. Мой дорогой Гарри снял с меня это страшное напряжение, и я чувствовала себя свободной. Ни разу за всю ночь я не услышала щелканья захлопнувшегося капкана и хруста ломаемых костей. Ни разу я не подскочила в испуге, услышав, как ползет к моим дверям страшный калека, волоча на своих обрубленных ногах капкан. Гарри сделал меня свободной. Золотоволосый юноша вывел меня из тьмы моего страха.

Я стояла перед туалетным столиком и пыталась разглядеть в зеркало, какой я выгляжу в глазах Гарри. Я случайно увидела синяк на моей левой груди и с удивлением подумала, что даже не заметила, как это произошло. В раннем свете утра моя кожа казалась шкуркой спелого персика. От белой, с высоким подъемом ступни до кончиков моих каштановых кудрей я была словно создана для любви. Я бросилась обратно в кровать и выгнула шею, чтобы посмотреть, какой меня видел Гарри, когда брал меня на траве или на деревянном полу гостиной. И, внимательно разглядывая себя, я решила, что Гарри и сам должен скоро прийти ко мне. Только начинало рассветать, горничная еще не приходила будить меня, мама спокойно спала в своей комнате. Мы могли бы немного побыть здесь вместе, а потом, после завтрака, сбежать в нашу лощину.

Поэтому я даже не шелохнулась, услышав шаги около моей двери, а просто повернула голову, улыбкой приветствуя Гарри. Но тут — от неожиданности я даже подпрыгнула — вошла моя мама.

— Доброе утро, дорогая, — ласково сказала она. — Ты не простудишься? Что это ты делаешь?

Я промолчала. Неужели не понятно, что я делаю?

— Ты только что проснулась? — продолжала она.

Я делано зевнула и потянулась за одеждой.

— Да, только что. Я, должно быть, все сбросила с себя ночью, потому что было очень жарко.

Одетой я почувствовала себя увереннее, но внутри меня кипело раздражение: на себя — из-за того что я начала какие-то неловкие объяснения, и на нее — из-за того что она входит ко мне в комнату, как в свою.

— Как хорошо, что ты уже встала, — произнесла я, улыбаясь. — Ты уверена, что достаточно хорошо себя чувствуешь? Не лучше ли тебе будет лечь после завтрака в постель?

— О нет, — заявила мама таким тоном, будто она никогда и дня не проводила в постели, и уютно устроилась на подоконнике.

— Я чувствую себя намного лучше. Ты знаешь, это бывает со мной после сердечных приступов. Когда они проходят, я чувствую себя так, будто бы никогда больше не заболею. Но ты, Беатрис, — она так внимательно посмотрела на меня, что я даже села в постели, — как ты хорошо выглядишь, такая свеженькая и сияющая! Произошло что-нибудь приятное?

Я улыбнулась и пожала плечами.

— Да нет, ничего, — рассеянно произнесла я. — Вчера Гарри взял меня на прогулку к холмам, и мне было так хорошо!

Мама кивнула.

— Тебе следует больше времени проводить на воздухе. Если у нас на конюшне найдется лишний работник, то можно велеть ему сопровождать тебя, и тогда ты сможешь больше выезжать. Но я сомневаюсь, что у нас есть лишние работники, ведь сейчас все лошади работают в поле. Когда Гарри женится, ты можешь выезжать с Селией. Только надо научить ее ездить верхом.

— Отлично, — согласилась я и переменила тему разговора.

Мама заговорила о платьях и предложила мне сшить что-нибудь хорошенькое к венчанию Гарри.

— А пока они будут отсутствовать, мы подготовим небольшой бал к их возвращению, и он станет твоим первым выходом в свет. Таким образом, ты будешь выезжать вместе с Селией, и, если Хаверинги возьмут ее в Лондон, ты можешь отправиться с нею.

Кувшин в моей руке задрожал, и вода перестала литься.

— Они уезжают? — переспросила я.

— Да, — беззаботно ответила мама. — Селия и Гарри отправляются в один из этих новомодных туров после венчания. Они планируют съездить во Францию или Италию — разве тебе никто не сказал об этом? Селия хотела бы сделать наброски, а Гарри интересуется фермами, о которых он читал в журналах. Я терпеть не могу такие круизы, да и ты, наверное, тоже. Но им это, должно быть, понравится.

Я склонилась над тазом для умывания и плескала безостановочно воду себе на лицо, стараясь заслониться от мамы таким образом, чтобы она не видела выражение гнева и боли, которое вызвали ее слова. Я не чувствовала себя несчастной, я была способна на убийство. Мне хотелось ударить Селию, кинуться на нее и выцарапать ее хорошенькие глазки. Я хотела видеть Гарри изнемогающим от страданий, на коленях вымаливающим у меня прощение. Я просто не могла вынести мысли, что эти двое отправятся в карете в путешествие, будут останавливаться в отелях. Совсем одни, без семьи и друзей, они смогут ежеминутно целоваться, и никто им ничего не скажет, а я в это время должна томиться здесь, как старая дева, и ждать возвращения Гарри.

Ведь только прошлой ночью я мечтала о том, что теперь у меня будет своя самостоятельная жизнь, я была уверена, что судьба Гарри у меня в руках и я знаю секрет его чувственности. Всего несколько часов назад мы лежали с Гарри на твердой земле, а сейчас мама рассказывает мне подобные новости, как будто за это время ничего не изменилось.

— Это идея Гарри? — спросила я, отнимая от лица полотенце.

— Он и Селия додумались до этого, пока распевали вместе итальянские песни, — объяснила мама благодушно. — Они будут отсутствовать недолго, всего два-три месяца, и вернутся домой к Рождеству.

Вся моя прежняя боль вернулась ко мне. Стало даже еще хуже, поскольку теперь я знала, что такое его любовь. И я не смогу вынести присутствие здесь другой женщины, обладающей и его любовью, и властью над Вайдекром. Если я сейчас потеряю Гарри, я потеряю все, что я когда-либо имела, — и мое удовольствие, и мою землю. В точности как и предсказывал Ральф.

Это путешествие нужно предотвратить. Я хорошо знала Гарри и понимала, что если он останется вдвоем с Селией, то уже через два месяца влюбится в нее. А кто может ему сопротивляться? Я видела, как он возится с испуганным жеребенком или покалеченной собакой и как гордится своим умением завоевывать доверие слабого существа. Он простит холодность Селии, помня, как жестоко жизнь обошлась с ней, и поставит своей целью завоевать ее дружбу. Как только он придет к этому, он решит, что лучшей невесты ему не надо.

При холодной и чопорной внешности Селия обладала любящим сердцем, имела превосходное чувство юмора. И конечно, Гарри будет стремиться растопить лед ее грустных глаз и сделать ее счастливой. В один прекрасный момент они станут дороги друг другу, и однажды ночью, после оперы или дружеского обеда вдвоем, Селия улыбнется от вина или от какого-то нового чувства, зародившегося в ее душе. Гарри наклонится поцеловать ее, а она ответит ему. Он слегка коснется ее груди, и она не отведет его руки. Он обнимет ее узкую, гибкую спину и станет нашептывать нежности, а она улыбнется и закинет руки ему за шею. А я? Я буду забыта.

Ни одна из этих панических мыслей не отразилась на моем лице, пока мы с мамой спускались к завтраку. И я испытала новый приступ боли при виде того, как радостно Гарри приветствовал маму, как он обрадовался ей, и его улыбка, предназначавшаяся мне, была такой же солнечной и открытой. Я мало ела, зато Гарри с усердием поглощал холодную ветчину, телятину, свежий хлеб, тосты с маслом и медом и под конец съел персик. Мама тоже ела и шутила с Гарри, будто никогда не была больна. Одна я сидела молча, на своем старом месте, ближе к концу стола.

— Беатрис выглядит сегодня так хорошо, что, я думаю, ей следует побольше кататься верхом, — заметила мама, пока Гарри отрезал себе еще одну порцию мяса. — Может быть, ты станешь гулять с ней каждый день? — спросила мама так, будто я была щенком.