Суть времени. Цикл передач. № 01-10

Когда поэлементно этот военный аппарат прощупывают на наличие счетов и ведут с ним штучный диалог на тему: «Дорогой мой, у тебя же есть счета. Мы же можем их арестовать. А если ты будешь делать так, как мы хотим.» (В таких случаях разговаривают почти как в фильмах про террористов: «Делай, как я говорю, и всё будет хорошо. Если сделаешь, как я говорю, то всё будет хорошо.») И репрессивный аппарат отключается! Американцы получают «выключатель» репрессивного аппарата. Это важнейший элемент.

Я надеюсь, всем здесь меня смотрящим моим собеседникам понятно, что я не о Египте говорю. «Этот колокол звонит по тебе».

Итак, возникают либеральный элемент, фундаменталистский элемент и военный элемент. Когда военный элемент отключают, выключают совсем, то либеральному элементу, прежде всего, а также отчасти фундаменталистскому, посылается сигнал: «Можно, ребята! Можно». Как психологу, мне всегда ужасно интересно смотреть, как меняются у них лица, как возникает новое выражение, как откуда-то изнутри начинает рваться энергия, как появляются некие хамские выражения в адрес власти и так далее. Потому что им сказали: «Можно! Этот репрессивный аппарат парализован!» Больше всего они боятся, что их обманут, и что это не так.

Итак, аппарат парализуется, в ядре или в авангарде начинает двигаться либеральная тусовка (небольшая, но достаточно энергичная и бойкая), а за ней «Братья-мусульмане» (или любая другая фундаменталистская организация) подтягивают массы. Всё это, выплеснувшееся на улицу, сметает верхушку и устанавливает новый формат, который и нужен.

Ещё раз повторяю, ключевой элемент — как выключить репрессивный аппарат. Пока его не выключили — эти либералы на улицу выйти не успеют, как их придавят. А когда это выключат, то вдруг обнаружится, что у военных страсть по либерализму, а у другой их части — по фундаментализму. И они не могут идти против народа. Ну, натурально, не могут! Десятилетиями шли, давили, вешали, расстреливали, а теперь не могут. Как пелось у Высоцкого, «а потом кончил пить, потому что устал.» Вот когда они не могут, выбегают прежде всего либералы, которых натренировали, им говорят: «Можно». А за ними выбегают фундаменталисты…

После того, как они там побегали, форматируется всё это дело по-новому. Ну, например, отбираются нужные люди из военного аппарата, и тогда они блокируют эти компоненты. Или либералам дают ещё чуть-чуть пошустрить. Но либералы во всех этих странах — в Египте, в Ираке, где угодно, — даже на штыках американских войск сделать ничего не могут. Потому что их мало. Потому что это тонкая плёнка. Потому что они слабы. Потому что они изнутри презираемы большинством населения за всё на свете. Поэтому рано или поздно эта тонкая плёнка отпадает, и тогда оказывается, что приходят к власти те, про которых говорит господин Сорос прямо: «Средства всех моих фондов могут быть привлечены к тому, чтобы помочь „Братьям-мусульманам“».

Что же за бескорыстие такое? Почему все средства господина Сороса должны быть привлечены для помощи силе, которая считает своей миссией построение Халифата и истребление западной «неверности», где бы она ни находилась?.. Откуда такое желание? А потому что нужен вот этот контрмодерн. Потому что его начинают строить.

Есть ещё одна, более банальная, причина и, обсуждая её, мне приходится переходить на тот язык, с которым труднее всего. Потому что чем хороши доказательства? Тем, что можешь назвать источник. Вот это сказала такая газета, вот это — такая газета, это — такая. Но если мы будем обсуждать только то, что сказали газеты, то мы, конечно, поймём много, но недостаточно. К счастью или несчастью (ибо, как говорится, многие знания умножают скорбь), у меня есть другие источники. Рано или поздно у меня появляются респонденты, которые знают о том, что происходило в том же Египте, больше, чем публичные источники. И говорят о том, о чём публичные источники не говорят. Как я должен этим делиться? Я же не могу ничего при этом доказать. Могу только сказать, что это говорят люди, которым мы верим, которые проявили надёжность на протяжении достаточно долгого времени. В конце концов, проверьте, так ли это…

Люди, которые рассказывают нам о том, что произошло в Египте, не питали никакой любви к Мубараку и не питают ненависти к «Братьям-мусульманам». Они просто холодно и спокойно говорят о том, сколько именно было уничтожено людей в ходе египетских событий сначала снайперами, а потом животными с гордым английским названием «crocodile», по-русски «крокодил», которым их просто бросали на поедание. Они называют огромную цифру. Огромную. Речь идёт о десятках тысяч людей.

Но не в этом дело, потому что люди, которые на эту тему беседуют, которые знают всю египетскую элиту, всю ситуацию в Египте, ведь не цифрами пугают — они люди холодные. Их впечатляет не то, сколько людей убили снайперы и скушали крокодилы, их впечатляет другое. Что крокодилы кушали, а снайперы уничтожали именно ту часть египетской элиты, которая начала снюхиваться с китайцами. Вот натурально — поштучно…

Потому что у Большого Юга, помимо других функций, есть ведь ещё одна, очень важная. Вот мы опять делим карту на три зоны — Большой Юг, Большой Дальний Восток и Большой Запад. (Рисует.) Большой Юг связан с Большим Западом не только управлением, он связан деньгами. Деньги с Большого Юга должны идти на Большой Запад. Они должны поступать на эти счета. А Большой Юг — всякие там шейхи, обогатившаяся бюрократия, часть нажившихся на этом развитии (там, где оно есть, как в Египте) и так далее — этот Большой Юг, он же становится грамотным. И он понимает, что американцы и прочие печатают бумажки. И что эти бумажки, если он отправляет их на Запад, они не приносят настоящего дохода, не имеют за собой будущего. И тогда он [Большой Юг] тихонько начинает переводить деньги на Большой Дальний Восток. Возникает нитка связи, которая категорически не нужна. Категорически! Потому что ничего нет опаснее, чем связь Большого Юга с Большим Дальним Востоком, даже денежная и тем более любая другая.

Тогда поднимается вся эта буча. А потом срезается конкретно то, что выстраивает ненужную связь. Ведь речь идёт о триллионах долларов. Ведь если деньги из Большого Юга не пойдут на Большой Запад, то произойдёт очередной глобальный кризис с далеко идущими последствиями. Деньги загоняют опять в нужную сторону. На этой точке всё останавливается.

Я ставил [в театре] рассказы Шукшина, и там одна из героинь говорила про своего хахаля: «Там болит у него, тут болит… А денежки-то на книжечку…» Так вот, в данном случае, сначала раскрывают то, что у египетского общества «там болит, тут болит», а потом «денежки» переводятся на нужную «книжечку». Египетское общество начинает платить гораздо больше за то, чтобы счета находились в нужной точке; и чтобы «брали, сволочи, фуфло по той цене, которую им указывают»; и чтобы вели себя мирно, а, если не будут себя вести так, как надо, то их вырежут вот этим образом.

Итак, потоки финансов и потоки смыслов — как они сочетаются в этой модели? Одни преследуют гигантские финансовые интересы, другие преследуют интересы переустройства всего мира. Конечно, переустройство всего мира намного важнее. Но в мире правит сочетание финансовых интересов и интересов миропроектных. То, что я хотел больше всего обсуждать, — это миропроектные интересы, но игнорировать наличие финансовых интересов в мире тоже было бы, по крайней мере, наивно.

Итак, мы обсудили ряд простых вопросов. Вот эти вот «денежки на книжечку»; информацию наших друзей из Египта; то, каким образом парализуются силы в авторитарных модернах, и как именно после этого начинается процесс управляемых революций, который устанавливает нужный формат в нужных частях мира. Ведь все как говорили? Что у иранцев был замечательный проамериканский режим! Такой замечательный, такой замечательный шах Ирана! А потом взяли и пришли к власти антиамериканские силы Хомейни. Но кто «делал» Хомейни? Где жил Хомейни? Кто давал Хомейни трибуну? Кто воспитывал их [сторонников Хомейни] в духе определённых технологий? Кто парализовал всех иранских военных?

Я бываю на многих конференциях и часто встречаю израильского генерала, который всё время рассказывает, как он приехал в Иран, чтобы развёртывать инфраструктуру под военный переворот — тогда военные должны были остановить хомейнизм и помочь шаху Ирана. Но приехал не тот американец, который говорил, что они, военные, должны давить негодяев хомейнистов, а тот, который сказал, что надо дать работать тяжёлым силам революции и демократии. То есть приехал не представитель республиканцев, а представитель демократов. Военные собрались в один день и сбежали. А у генерала-то ещё была идея, что всех библейских животных, которые были когда-то в Израиле, он должен собирать в разных частях мира и привозить в Израиль. Он там вместе с этими животными трясся на машинах и не понимал — его убьют или не убьют. Он человек абсолютно конкретный, он десантник. Доктор наук, но человек простой. Он выдумать это не может, ему это выдумывать незачем.

Так что прекрасно мы знаем… Да и написано это — и Жискар д`Эстеном, и Мишелем Понятовским, который по поручению Жискар д`Эстена ездил в Иран, и массой других людей, я уж не говорю о самом шахе — что американцы сдали шаха, так же как они сейчас сдали Мубарака. И это делается всегда под некий проект. Тогда был другой проект. Иран радикализировался в 1978 году. Афганистан должен был взорваться исламизмом в 1979 году. А Зия-уль-Хак исламизировал Пакистан. Представьте себе, что такой большой очаг был бы кинут на Советский Союз (а примерно через год «Солидарность», наступало её время), и что мы бы не разорвали этот очаг. Было ли бы тогда лучше или хуже? Думайте сами. Думайте сами.

Процесс очень большой, и он набирает обороты. Но помимо этого, надо всё-таки поговорить о том, какое это значение имеет для России. Здесь мы переходим к вещам, может быть, ещё более сложным, но абсолютно необходимым.

Если ПОСТМОДЕРН, который мы должны обсуждать отдельно, является проектом #1 (это Запад); сам МОДЕРН, ставший из мирового движения частью движения (обособившейся, окуклившейся и потому приобретшей совершенно другие качества), является проектом #2 [Большой Дальний Восток]; КОНТРМОДЕРН является проектом #3 [Большой Юг], - то что может сделать Россия в этом мире, если она не вписывается в эти три проекта? Выдвинуть четвёртый!..

Нам надо поговорить сначала внутри России, а потом в мире о том, что если не будет четвёртого проекта, опирающегося на историческую почву, то миру кранты, а нам в первую очередь. И вопрос здесь заключается в том, возможен ли в мире четвёртый проект? Чем он является, и почему русские могут предложить что-то своё в рамках четвёртого проекта? Выдумать что-то могут все, действовать по принципу «что нам стоит дом построить, нарисуем — будем жить» могут все. Но ведь, если всмотреться в советское наследство:

а) как в факты,

б) как в смыслы,

в) как в нечто, непонятое до конца,

г) как в нечто недостроенное,

если соединить эти а), б), в) и г) — в единство, то выяснится, что внутри этого комплекса, особенно на его этажах, связанных с непостроенным, отброшенным и тем, что мы не видим, на этих этажах содержится некое ядро, говорящее о том, что русские осуществляли не сталинскую модернизацию, а некий альтернативный проект развития. Что во время советской власти русские — и все народы, объединившиеся вокруг России, — осуществляли не сталинскую модернизацию, а альтернативный проект развития. В котором были, к сожалению, может быть, избытки классической модернизации, но было и нечто, что к ней явным образом не сводилось. Что же это, прежде всего?

Модернизация, как я уже говорил, связана не только с тем (я говорю сейчас о том, что лежит на поверхности), чтобы добывать материал из традиционного общества и приводить его на заводы, в индустриальное общество. Это делали мы. Она связана с тем, чтобы это традиционное общество разрушать. И то, что она создаёт в пределах нового индустриального уклада, она создаёт на основе этой разрушенности, атомизации и создания новых матриц, свойственных современному обществу (законопослушание, формирование национальных констант, построение единых политических рамок в рамках «войны всех против всех» и так далее). Русские (и советские народы в целом) этого не делали. Они осуществляли форсированное, мощнейшее развитие, которое все видели, без разрушения традиционного общества и даже с его укреплением. Потому что, что бы мы ни говорили о колхозе — это укрепление традиционного общества.

Могут сказать: «Его здесь укрепляли, чтобы оттуда выдёргивать дрова для „топки“ и бросать их в котёл современного уклада».

Нет. Потому что и современный уклад долгое время представлял собой уже нечто коллективистское. И, как я уже говорил, советское предприятие было предприятием общинного типа — со своей социальной средой, со своими профилакториями, санаториями и всем прочим. И это было не случайно. И советский дворик, где играл граммофон, был частью того же самого индустриального коллективизма. То есть русские не только создали и сохранили аграрный коллективизм в новых формах колхозов, обо всех недостатках которых можно говорить, сколько угодно, просто об их преимуществах не любят говорить (а они ведь не только в том, что мы выиграли за счёт них Великую Отечественную войну — мы же понимаем, что мы без них не выиграли бы — но они ещё и во многом другом).

Значит, речь шла не только о том, что они сохранили аграрный коллективизм этих колхозов. Они же ещё создали новый индустриальный коллективизм. А затем и новый постиндустриальный коллективизм стали создавать понемножку. И процесс классической модернизации носил по отношению к русскому, советскому обществу характер, скорее, эрозии. Наверное, Пётр проводил классическую успешную модернизацию, раннюю. Наверное, Столыпин проводил полуклассическую неуспешную модернизацию, позднюю. Но Сталин, Ленин до тех пор, пока ещё был идеологический нагрев и всё прочее, явно шли не в сторону классической модернизации, на которую, что греха таить, они заглядывались. Их весь русский процесс, вся русская история, вся необходимость сделать что-то мобилизовано — вели в другую сторону. И сейчас надо ответить — в какую?

Чем был русский прорыв? Вот это знаменитое «русское чудо», кроме цифр, чем оно было ещё? Что оно значит с социальной, философской и иных точек зрения? А если (был такой не очень хороший, средний советский фильм — «А если это любовь», сентиментальный). а если это любовь? А если там, внутри вот этих четырёх уровней — фактов, смыслов, недообнаруженного и отброшенного, — находилась в зачатке тайна способа развития без сокрушения коллективизма, другого способа развития?

Тогда вдруг оказывается, что поскольку энергия способа развития за счёт разрушения коллективизма уже исчерпана, а постиндустриальное общество, являясь в каком-то смысле повтором доиндустриального, вообще требует неких новых форм коллективизма… Если это всё вдруг обнаружить, то может оказаться, что русские-то знают, как развиваться без сокрушения коллективизма, как развиваться альтернативным модерну путём. А если они это знают, а модерну наступает естественный кирдык… Если он наступает на Западе, то на Востоке будет всё то же самое. Потому что, ну, доразовьются они до prosperity [процветания] некоего суррогатно-западного уровня, а машинка-то остановится. Она же двигается только на этом! Если вообще возникает только остановка и регресс через архаизацию контрмодерна, то единственный шанс человечества сохранить развитие, а значит своё бытие в XXI веке, связан с русским советским наследством, совершенно по-новому понятом.

Тогда вопрос заключается в том, должны ли мы гордиться делами своих отцов и дедов? Конечно, должны. Но можно этим гордиться, а то забыть.

Сейчас стала самой модной тема: «Ну, что все Кургинян о прошлом да о прошлом, а нас интересует будущее!»

Во-первых, конечно, дико считать, что при таком поломанном прошлом, вообще без прошлого, можно двигаться в будущее. Есть какие-то прыжки в утопию. Но даже близко не видно, в какую собираются прыгать. И то в неё прыгают, оттолкнувшись от чего-то, и этот тип движения сейчас категорически запрещён. Вопрос заключается совершенно не в этом, а в том, чтобы найти внутри гипертекста под названием «Факты, смыслы, недообнаруженое и отброшеное» — найти внутри него Послание. Послание. То послание, которое адресовано мировому будущему.

Я много езжу по миру, наблюдаю что-то. И наблюдаю некую сложную амальгаму чувств, которую вызывает у мира Россия. Конечно, основополагающее чувство — презрение. Презрение к стране, отбросившей своё прошлое, к стране, двигающейся в коррупционизм, бандитизм. Но внутри доминирования этого презрения (имеющего одни оттенки в Индии или Китае, другие оттенки в Европе и Соединённых Штатах, третьи оттенки в исламском мире), внутри всей этой, повторяю, сложной амальгамы презрений есть одновременно какое-то затаённое ожидание. А вдруг?..

«А вдруг русские дурят-дурят, а потом возьмут и вынут что-нибудь из кармана такое, что для всего мира окажется абсолютно новым — и одновременно узнаваемым. Новым и одновременно узнаваемым. И что если „новое и одновременно узнаваемое“ спасёт мир? Русские, конечно, опять набедокурят, огромной ценой проторят опять какую-нибудь дорогу, но мы за ними пойдём-пойдём куда-нибудь да и доползём. Может быть, исторический процесс и продлится. А как без него? Может быть, развитие и продлится. А что делать, если формы модернистского развития исчерпаны?»

Тогда вопрос возникает в том, что мы можем сказать об этом послании, об этой тайне, содержащейся внутри нашей истории, кроме того, что вот, смотрите: вот здесь коллективизм, вот здесь опять коллективизм, уже индустриальный. А где ещё он был-то? Ну да, японцы сейчас повторяют что-то, создают какие-то корпорации, где поют гимны компаниям. Но русские-то создали ведь нечто гораздо более интересное! И в системах образования было нечто абсолютно новое. Но ведь эти виды новизны, связанные с социальным творчеством, не исчерпывают всей творческой новизны, находящейся внутри советской обветшалости, советских ошибок, советского барахла, советских несуразностей — и советского героизма. Там, внутри всего этого, находится нечто ещё более важное. И это важное требуется обсудить прежде всего. Потому что если уж играть, то по-крупной, потому что по-мелкой русские играть не могут…

Скажите мне, пожалуйста, что больше всего проклиналось из «идиотизмов», которые создались в советскую эпоху? Новый человек. Новый человек. «О, они не понимают, что человеческая природа есть константа, что человеческая природа есть данность, что человека нельзя и преступно менять. Они хотят человека изменить. Почему? Потому, что у них абсурдный порядок, и им для этого абсурдного порядка нужен абсурдный человек. Они с нормальным-то человеком не могут ничего поделать. Они не знают, что с ним делать, и выдумывают нового».

Открываю Эриха Фромма, одного из величайших философов и психоаналитиков ХХ века, смотрю на первые цитаты: «Чем ничтожнее твоё бытие, чем меньше ты проявляешь свою жизнь, тем больше твоё имущество, тем больше твоя отчуждённая жизнь».

Кто сказал эти великие строки? Карл Маркс.

А вот другой автор: «Действовать — значит быть». А это кто? Лао-Цзы.

Значит, внутри всего того, что было сделано в связи с созданием этого нового человека, есть что-то безумно важное. Эрих Фромм пишет о том, что мы потеряли, о наших ошибках, не анализируя которые мы не достигнем ничего.

Социализм и коммунизм очень скоро превратились из движения, целью которого было построение нового общества и формирование нового человека, в движение, идеалом которого стал буржуазный образ жизни для всех, а всеобщим эталоном мужчин и женщин будущего сделался буржуа.

«Предполагалось, что богатство и комфорт в итоге принесут всем безграничное счастье. Триединство неограниченного производства, абсолютной свободы и безбрежного счастья составило ядро новой религии (модерна — С.К.). Нет ничего удивительного в том, что эта новая религия дала своим приверженцам жизненную силу».

Но вскоре выяснилось, что бесконечное удовлетворение своих потребностей ничего не даёт, что бесконечное потакание своим потребностям, что набирание этих очков удовольствия просто ничего не даёт. Что это всё чревато гигантским крушением. Эрих Фромм называет это крушением эпохи Больших Надежд. Крушением надежд модерна. Тех самых надежд, которые мы сейчас хотим снова возбудить в людях.

«Приехав в Осло для присуждения Нобелевской премии мира за 1952 год, Альберт Швейцер призвал мир „отважиться взглянуть в лицо сложившемуся положению… Человек превратился в сверхчеловека… Но сверхчеловек, наделённый сверхчеловеческой силой, ещё не поднялся до уровня сверхчеловеческого разума. Чем больше растёт его мощь, тем беднее он становится… Наша совесть должна пробудиться от сознания того, что чем больше мы превращаемся в сверхлюдей, тем бесчеловечнее мы становимся“».

О чём здесь идёт речь?

О том, пишет Фромм, что целью жизни по новому мифу (который сейчас особенно активно насаждается у нас, но который становится всем мифом постмодерна или мифом отказа от этики модерна) «является счастье, то есть максимальное наслаждение, определяемое как удовлетворение любого желания или субъективной потребности личности» (Фромм называет это радикальным гедонизмом). И что «эгоизм, себялюбие и алчность — которые с необходимостью порождает данная система, чтобы нормально функционировать, — ведут к гармонии и миру».

Фромм недоумевает: до определённого времени, пишет он, когда внутри модерна возникла уже червоточина постмодерна, — это было абсолютным абсурдом. Он пишет: «Хорошо известно, что в истории человечества богатые следовали в своей жизни принципам радикального гедонизма.» (но редко — С.К.). «Обладатели неограниченных средств — аристократы Древнего Рима, крупных итальянских городов эпохи Возрождения и даже Англии и Франции XVIII и XIX веков пытались найти смысл жизни в безграничном наслаждении. Но хотя максимальное наслаждение в смысле радикального гедонизма и было целью жизни определённых групп людей в определённое время, оно никогда (слышите, никогда!) — за единственным до XVII века исключением — не выдвигалось в качестве теории благоденствия никем из великих Учителей жизни в Древнем Китае, в Индии, на Ближнем Востоке и в Европе».

Никогда и никем до XVII века.

«Единственным исключением, — пишет Фромм, — был греческий философ, ученик Сократа Аристипп (первая половина IV века до нашей эры), который учил, что целью жизни являются телесные наслаждения, и что счастье — это общая сумма испытанных удовольствий». Но Аристипп был единственным, пишет Фромм. Даже Эпикур называл высшей целью «„чистое“ наслаждение, а оно означает „отсутствие страдания“ (aponia) и состояние безмятежности духа (ataraxia). Согласно Эпикуру, наслаждение как удовлетворение желания не может быть целью жизни, ибо за таким наслаждением неизбежно следует его противоположное».

Значит, уже Эпикур говорил, что просто «срывать цветы удовольствия», набирать очки — невозможно.

Никто из великих Учителей прошлого никогда не утверждал нигде(включая Европу), говорит Фромм, что «фактическое существование желания создаёт некую этическую норму». Что если тебе чего-то хочется, ты и должен это делать. И это хорошо, если ты будешь делать то, что тебе хочется. Никто, никогда, пишет он, до определённого момента не говорил ничего подобного. Все обсуждали «различия между чисто субъективно ощущаемыми потребностями и объективными, действительными потребностями». Между тем, что пагубно, деградационно влияет на человека, — и тем, что его возвышает.

«Впервые после Аристиппа, — пишет Фромм, — теория о том, что целью жизни является осуществление всех желаний человека, получила отчётливое выражение у философов в XVII и XVIII веках. Подобная концепция могла легко возникнуть во времена, когда слово „польза“ перестало обозначать „польза для души“ (как в Библии или позднее у Спинозы), а приобрело значение „материальной, денежной выгоды“ — в период, когда буржуазия сбросила не только свои политические оковы, но и все цепи любви и солидарности и прониклась верой, что существование только для самого себя означает не что иное, как быть самим собой».

Уже «для Гоббса счастье — это непрерывное движение от одного страстного желания к другому». Следующий за ним [Ламетри] рекомендует «даже наркотики, так как они создают иллюзию счастья».

А де Сад — первый, кто встал на путь постмодерна окончательно, — заявляет, что удовлетворение жестоких импульсов является законным именно потому, что они же существуют и настойчиво требуют удовлетворения. Легитимация всего чего угодно, потому что оно существует, стало возможной тогда, когда модерн начал заболевать.

Модерн сам по себе означает соединение разума и веры. Понимание того, что разум и вера могут существовать вместе. Отдельно отсюда модернистский ислам, модернистское христианство и так далее. Но там, где модерн начал заболевать, возникает такая вот трансформация. Стремление к неограниченным наслаждениям «вступает в противоречие с идеалом дисциплинированного труда». Аналогично «противоречие между принятием этики одержимости работой и идеалом полного безделья» становится наиболее ощутимым, говорит Фромм. Человек становится сломанной машинкой. Он, с одной стороны, вертится в стремлении к этому безграничному удовлетворению импульсов, набиранию очков («однова живём», впереди смерть, надо набрать как можно больше очков). А с другой стороны, он оказывается парализованным, потому что нет мотора окончательно дисциплинированного труда.

Почему так долго Большой Дальний Восток ещё существует? Потому что есть протестантская этика, есть буддистские модели. Потому что есть то, что сохраняет дисциплинированный труд на какое-то время. Ведь он же разрушается изнутри этим принципом очков, удовольствий, всего остального.

«Капитализм ХХ века зиждется как на максимальном потреблении производимых товаров и предлагаемых услуг, так и на доведённом до автоматизма труде».

С одной стороны, мы должны как можно больше потреблять, с другой — как можно больше трудиться. Но вы же не можете делать одновременно и то, и другое! Значит, внутри вас возникает классический разрыв между одним и другим. «Мы представляем собой общество заведомо несчастных людей: одиноких, снедаемых тревогой и унынием…ощущающих свою зависимость» и так далее.

До этой эпохи, пишет Фромм, «экономическое поведение определялось этическими принципами». Только потом вдруг оказалось, что экономическое поведение отделилось от этики и человеческих ценностей. И тогда вдруг оказалось, что «благо для человека» подменено «благом для системы». Уже при капитализме оказалось, что благо системы и есть главное. «Что вы нам рассказываете о том, что есть благо для человека! Бессмысленно говорить, система мощнее человека, она движется сама по себе».

Так в чём же тут гуманизм? В чём же тут человек вообще? Как он будет существовать, если система его непрерывно истребляет?

Дальше было сказано, что «благо системы» есть также «благо для всех людей». Помните: «Что хорошо для Форда, то хорошо для Америки»… «Что хорошо для „Дженерал Электрик“, то хорошо для людей»… И так далее.

«Это логическое построение подкреплялось дополнительной конструкцией: те самые качества, которые требовала система от человека, — эгоизм, себялюбие и алчность — являются якобы врождёнными; следовательно, они порождены не только системой, но и человеческой природой. Общества, в которых не было эгоизма, себялюбия и алчности, считались „примитивными“, а членов этих обществ называли „детски наивными“». Люди не способны были понять, что эти качества определяются не природой, а социальной ситуацией, в которую эти люди погружены.

Дальше возникает всё, что из этого вытекает. А из этого вытекают очень страшные вещи. Человек превращается в машину «имений». В конечном итоге, он всё хочет сделать своею собственностью. Всё, включая самого себя. Мир оказывается поделен между категориями «быть» и «иметь». Посередине в постмодернизме возникает ещё третья категория — «казаться».

Поэт пишет по этому поводу: «И нам уже важней казаться, и нам уже неважно быть». Исчезает понятие «быть», равносильное понятию «счастье». Вопрос ведь не в том, что люди должны иметь вещи, что вещи могут приносить им удовольствие, или что вещи могут их обслуживать. Вопрос заключается в том, можно ли продать нечто фундаментальное за деньги — и массой этих вещей получить компенсацию. Если женщина отказывается от любви, выходит за нелюбимого человека и получает за это огромный уровень жизни, то постепенно ей всё время нужно «машиной потребления» подтверждать то, что она сделала правильный выбор. А когда это потребление не может быть раскручено — возникает голод.

Возникает потребительское безумие. Почему оно возникает? Потому что исчезает категория «быть». Оно возникает потому, что человека пытаются представить не как процесс, а как константу. Что значит — «человек является данностью»? Что значит — «есть природа»? Какая природа? Природа зверя? Но человек — это тонкая плёнка над этой природой.

И вот этот вопрос о «новом человеке», содержащийся именно в коммунизме (не в социализме даже, а в коммунизме) и неразрывно связанный с новым гуманизмом и историей как сверхценностью, может оказаться тем огромным благом, которое устремлено в XXI век. Не только новые формы коллективизма при развитии, сочетание коллективизма с развитием, но и идея действительно нового человека. Сохранение нового гуманизма. Ибо новый человек без нового гуманизма и истории — это очень страшная штука, это сверхчеловек Ницше. Вот эти вещи могут оказаться безумно важными, находящимися в сердцевине того, что называлось коммунизмом.

Я напоминаю, что не с какого-то идиотизма своего 13,5% бундестага вдруг сказали, что они будут восстанавливать не только социализм, но коммунизм. Просто все поняли, что если человек не станет новым, то он даже старым-то не окажется. Он просто будет сметён с земли, как мусор.

И вот тут находится русское слово, находящееся в русском наследстве, в советском наследстве. Вот если бы сейчас реально был выдвинут новый проект — принципиально новый, опирающийся на такие фундаментальные камни, как индустриальный и постиндустриальный коллективизм в соединении с коллективизмом аграрным; как «новый человек», «новый гуманизм», «история как сверхценность» и как несколько других камней, которые мы обсудим потом, и которые, возможно, ещё важнее, чем эти. Если бы на этих камнях русские построили новое здание, опираясь на своё великое наследство, опираясь на гигантский гипертекст, который они уже создали и который нужно переосмыслить… Если бы они это всё сделали, то возник бы четвёртый проект.

А как только он бы возник, мир уже бы не двигался в этом разорванном состоянии между Большим Югом, Большим Западом и Большим Востоком и, так сказать, Большим Севером, который должен стать частью Большого Юга. Мир бы стал другим, он приобрёл бы другую опору, другую динамику. Как он её имел при очень несовершенном коммунизме, который сам Эрих Фромм назвал «гуляш-коммунизмом», сказав, что обуржуазивание этого коммунизма и есть исток того, почему потом возникло постсоветское безумие. И мы должны чётко понимать, что этот исток существует, и анализировать его. Вот если бы это «четвёртое» возникло сейчас (во втором-третьем десятилетии XXI века), то, может, XXI век не стал бы веком конца человечества. Поэтому ставки огромны.

Создав этот четвёртый проект и реализовав его, мы выживаем в мире, мы приносим миру новое слово и мы ломаем все эти тенденции, которые нас уничтожают в мире, которые не дают нам места в нём. Сколько бы мы ни искали места в том мире, который сейчас формируют американцы, окажется де-факто, что нам места нет. Но если мы сформируем другой мир, то нам в нём место окажется. И не только нам, но и всему человечеству. И не к катастрофе Третьей мировой войны и конца истории мир будет идти, а он будет дальше двигаться по колее истории. Он вернётся на неё весь, целиком. И мы опять окажемся не в арьергарде, а в авангарде.

Вот о чём сегодня важно думать. Потому что без постановки таких максимальных задач вся эта «минимизация» ничего не говорит русской душе. И она предпочитает умереть или заснуть, чем тешить себя малыми удовольствиями жалких суррогатов, которые ей предоставляет существующая картина мира. А особенно та картина мира, которая, как она чувствует, с её жизнью не совместима вообще.

Вот в чём сейчас цена проблемы исследования нашего наследства и открытия в нём тайного послания для будущего.

Или заснуть, чем тешить себя малыми удовольствиями жалких суррогатов, которые ей предоставляет существующая картина мира. А особенно та картина мира, которая, как она чувствует, с её жизнью не совместима вообще.

Вот в чём сейчас цена проблемы исследования нашего наследства и открытия в нём тайного послания для будущего.

Выпуск 5

Если мы ведём серьёзный политический разговор, а я надеюсь, что мы ведём серьёзный политический разговор и даже разговор стратегический, концептуальный (а такой разговор — это как раз высший класс разговора политического), то мы всегда должны обсуждать две вещи. Одна из них — это наличествующее. А другая — альтернативы наличествующему.

Обычно подобный разговор происходит в каком стиле, в каком ключе? «Вот это наличествующее, а оно скверно. Оно мне не нравится, а у меня есть своя мечта, мой идеал. Это альтернатива. И вот я думаю, как мне одно заменить на другое».

Но для меня сейчас такой разговор абсолютно бессмыслен и аморален. Потому что сейчас наличествующее (то есть то, что есть), оно… Дело не в том, скверное оно или не скверное. И дело не в том, насколько мне нравится альтернатива, а дело в том, что это наличествующее нежизнеспособно. И тогда надо спросить себя — почему?

Потому что политический класс, на который СИСТЕМА (скажем так, «ЭЛЕМЕНТ НОМЕР 1») должна опереться, — несовместим с жизнью России. Ему не нужна Россия. Он не отвечает задачам, которые перед Россией стоят. Он Россию может воспринимать только как паразит, который хочет сожрать её до конца и бежать вон.

А система, которая должна опереться на этот ПОЛИТИЧЕСКИЙ КЛАСС (скажем так, ЭЛЕМЕНТ НОМЕР 2) — как социально-политический организм может жить только до тех пор, пока Россия как государство существует. И она, система эта, особенно в её верхнем эшелоне, понимает, что когда она рухнет вместе с Россией, то мало для неё не будет. И наказана она будет не только внутри, но и вовне.

Значит, у системы и политического класса возникает не только симбиоз («мы с тобой одной крови — ты и я»), но и противоречия. Как подобные противоречия разрешаются в истории?

Первый вариант. Класс делится на две части: компрадоров и националов, автохтонов и аллохтонов. И эти две части начинают воевать друг с другом. Наконец, жизнеспособная часть — та часть, которая является национальной, которой Россия нужна, — побеждает. Система опирается на неё и при этом чуть-чуть трансформируется.

Какой второй вариант? Система ищет новые базы опоры. Это очень редко реализовывалось в истории. Не знаю, имеет тут смысл разговор про 37-й год или нет, и осуществлял ли Сталин смену базы опоры — не знаю. Но знаю, что Пётр осуществлял смену опоры. Он её осуществлял. Но тогда должна найтись сила, на которую система может опереться. Должна найтись база, существовать опорная база, на которую система сможет опереться. Это уникальный случай в истории, когда гении сами себе создавали такие опорные базы, да и то достаточно долго. Пётр создавал свои потешные полки, которые потом стали гвардией, как мы знаем, достаточно долго. И не на одну только гвардию он опирался в своих решениях.

Итак, существуют ли эти опорные группы, как живые, энергичные социальные организмы, на которые система может опереться? Отвечаю. С моей точки зрения, их нет. В этом виде их нет.

Поэтому задача заключается не в том, чтобы разобрать, как спасать Россию, в соотношении между системой и существующим политическим классом. Не в том, как спасать Россию, разбирая другие отношения: между системой и какими-то другими классами. И даже не в том, чтобы спасать Россию при том, что эти другие классы будут не строить отношения с системой, а будут её сметать. Все эти варианты допустимы. Но нет этого ЭЛЕМЕНТА НОМЕР 3 как реальной сущности, как реального социального организма. Его нет, и трудно даже представить на сегодняшний день, что это такое. И вся программа «Суть времени» сооружается нами для того, чтобы и обсудить — что такое этот «номер 3». Почему его нет? Можно ли его создать? И за счёт чего?

Вы спрашиваете: «Что делать?» так, как будто есть этот живой, существующий, полноценный «номер 3», действия которого (в виде надстроек над этим «номером 3» — политических партий и так далее) должны разрушить систему, построить с ней новые отношения [или] трансформировать её. А мы вам говорим: нету этого «номера 3»! Откройте глаза!

Вы скажете: «Откроем глаза — и выяснится, что всё безысходно, и надо то ли просто бежать, то ли прятать голову в песок».

Нет, надо этот «номер 3» строить! Надо строить, собирать этот аттрактор, эти катакомбы, эти социальные макрогруппы, эти социальные организмы — живые и достаточно мощные. Как их собирать? Кто собирает такие социальные организмы? Их собирает дух. Их собирает смысл. Значит, этот смысл и надо обсуждать.

Итак, мы видим следующие процессы. Что система пытается опереться на класс «номер 2» и проваливается, потому что опереться на него нельзя. Она проваливается, гниёт. Загнивание политических систем происходит именно тогда, когда они опираются на классы и сущности, которые не отвечают тем задачам, которые должны решать системы. Это классическая ситуация загнивания. Система загнивает. Она гниёт всё больше. Постепенно у нее возникают те патологические свойства, которые присущи всем загнивающим системам, которые не могут нащупать точку опоры, которые повисают в безвоздушном пространстве, которые опираются «ни на что» — на самоё себя, на части самой себя, потом на подчасти и так далее. И в итоге «государь император опирается с трудом на руку супруги, а супруга на руку государя императора». И на этом всё кончается.

Мы видим эту коллизию. Она неумолима. И мы понимаем, что самый простой способ её решения (ибо мы боимся, что вместе с системой завалится и государство, и страна) заключается в том, чтобы этот «номер 2», то есть этот буржуазный класс, разобрался внутри себя, поделился на компрадоров и националов. Чтобы националам можно было помочь победить компрадоров, чтобы тогда система могла опереться с небольшими изменениями на этот класс националов, которые проявят историческую состоятельность. Которые будут соразмерны задачам страны. Которые, в конце концов, будут верить в святые строчки Есенина:

Если крикнет рать святая: «Кинь ты Русь, живи в раю!» Я скажу: «Не надо рая, Дайте родину мою».

Это будет Родина.

Я не могу подробно распространяться на китайскую тему, и никогда не считал, что Китай — во всём для нас эталон. Но есть некоторые вещи, в которых за время многих поездок в Китай, в том числе и очень доверительных, я убедился. Там — помимо даосизма, буддизма, конфуцианства, которые сыграли огромную роль в том, что Китай состоятелен (всего этого у нас нет), — есть ещё один элемент, которого у нас нет: это домашние храмы. Храмы предков. До сих пор даже современный китаец верит, что он может работать где угодно, но захоронен он должен быть в родной земле. В родной земле, в земле своего селения — каким-то образом так, чтобы потом попасть к предкам, которые уже для него и кусок неба зарезервировали, там у него есть, я не знаю. дом. Я не хочу доводить [до конца] свои рассуждения, они слишком краткие, чтобы я мог изложить адекватно, а иначе это будет какая-то полукарикатура, а я отношусь ко всему этому серьёзно.

Вот это ощущение предков, святой родной земли, в которой надо быть захороненным, — оно свойственно китайской культуре не в меньшей степени, чем её даосистско-буддистско-конфуцианские уровни. Этот уровень более древний, более серьёзный. Между прочим, во Вьетнаме нащупывается тоже примерно это же. Здесь этого нет.

Но в каком-то виде этот класс должен соотнести себя с задачами субъекта под названием «Россия». Он должен то ли хотеть грабить с её помощью, то ли хотеть прятаться в её лоне, то ли действительно любить её по-настоящему, служить ей. И это, конечно, самое лучшее, но уже неважно даже, что произойдёт. Этого разделения на националов и компрадоров — нет. Всё слиплось, слиплось. «Всё смешалось в доме Облонских».

Значит, коллизии «номер 1 — номер 2» не существует.

Но и коллизии разделения внутри «номера 2» [на 2А и 2Б] тоже не существует! [Вот этой комбинации] «номер 1 — номер 2Б», при условии, что «номер 2А» исчезает с нашего горизонта, — тоже не существует.

Нет полноценного конфликта между либералами и консерваторами, между компрадорами и националами, между аллохтонами и автохтонами. Нет всего этого. Это не оформляется. Предлагаются идеологические основы такого оформления, создаётся смысловая ткань подобного переоформления — а переоформление не идёт! Потому что класс несостоятелен, всё «номер 2» несостоятельно!