Купец энергичен, бесстрашен, склонен к авантюризму, сметлив, но одновременно отличается беззастенчивостью, эгоизмом, пренебрегая патриархальными нормами своего времени. В средневековом обществе купец, ставящий на карту свои богатства и самую жизнь, идущий на рискованные приключения, заслуживает всяческого уважения. Его услуги неоценимы для Церкви, рыцарства и всего общества. Святым патроном торговли и мореплавания считали Николая из Мир Ликийских; его мощи в Бари (Италия) привлекали толпы пилигримов.
Обычно купцы грамотны и умеют объясниться на языках стран, лежащих на их пути. Многие торговцы, которые в IX в. путешествовали из государства франков в Китай, могли изъясняться на франкском, греческом, персидском, арабском и славянском языках. Кочевой образ жизни, общность интересов и необходимость противостоять конкуренции заставляли купцов объединяться и приучали к взаимной поддержке. Так возникали купеческие корпорации – гильдии, или ганзы.
Крестьяне, рыцари и торговцы встречали на дорогах лиц духовного звания – епископов, аббатов, простых монахов, продавцов индульгенций и святых реликвий.
Одни из них ехали на церковный собор, другие – с докладом в Рим, третьи – читать лекции в университетский город. На верхнем Дунае основывали обители ирландские монахи-эмигранты. Подвижность духовенства, книжных людей, переводчиков типична для Средневековья. Общению южных и восточных славян в православных странах благоприятствовали единая церковная организация и языковое родство. Усиленный взаимообмен культурными ценностями происходил в монастырях Афона, Константинополя, Иерусалима, Синая, Болгарии. В пути часто находились и безместные клирики: священники, лишенные приходов, монахи, которые покинули свои монастыри из-за провинности или в стремлении к «правильному» уставу, неуживчивые еретические проповедники. Этих любителей бродячей жизни, которые «измышляют невиданное и свои слова выдают за Божьи», безрезультатно бичуют в постановлениях соборов и синодов. Нерадивого клирика, «поющего песни в застолье», лишают духовного сана и выдают светским властям.
В поисках знаний из города в город, из одной соборной школы в другую странствуют пытливые и бесшабашные студенты – ваганты (слово «вагант» означает «бродячий»). «Школяры учатся благородным искусствам – в Париже, древним классикам – в Орлеане, судебным кодексам – в Болонье, медицинским припаркам – в Салерно, демонологии – в Толедо, а добрым нравам – нигде», – говорили о них.[24] Любознательную молодежь притягивали знаменитые университеты или прославленные молвой профессора. Многие энергичные молодые клирики, получив образование, не находили ни прихода, ни места в канцелярии, ни учительского места и были вынуждены кормиться случайным заработком, подаяниями духовных и светских сеньоров. Они могли написать латинское славословие или прошение, дать юридический совет, оказать медицинскую помощь. Жизнь вагантов превращалась в вечное скитальчество.
Дружный бродячий «орден» вагантов, или голиардов, пополняли самые разные неприкаянные люди («в братии скитальческой все скитальцы – братья»). Среди них много неудовлетворенных мятежных натур.
Эти умствующие острословы-стихотворцы и озорные гуляки серьезно беспокоили церковные власти и благонамеренных бюргеров. «Поклонники Бахуса и Венеры» ночи напролет играли в кости (зернь), на велеречивой латыни сочиняли кощунственные песни об алчной римской курии, а при случае охотно брались за оружие, принимая участие в общественных смутах. В своих обличительных стихах они высмеивали невежество «люда под капюшонами», глумились над жирными прелатами, лицемерными постниками и кабинетными книжниками «Прославленные гульбою и прожорством» поэты-школяры, слагатели «золотых строчек», в которых слышался гогот безудержного кабацкого веселья, не принадлежали к баловням фортуны.
Дорога уводила вдаль людей разных классов и состояний Одни искали чужие края ради «дел святых», другие бежали от врага, голода или моровой язвы (рис 9) Когда в 1128 г в Новгороде «люте бяше», голодающие, спасаясь от «казней божьих», «разидошася по чюжим землям» По словам летописца, дороговизна и «мор силен» приводили к массовому исходу за рубежи «И разидеся град нашь и волость наша, и полны быша чюжии гради и страны братьи нашей и сестр, а останок почаша изъмирати».
Опальные изгои спасались от политических и религиозных преследований Душевный разлад влек на Восток одержимых любовью рыцарей-трубадуров Цели путешествий переплетались подчас трудно было отличить оборванного монаха или «углубленного в божественное» паломника от расчетливого дипломатического агента.
На средневековых дорогах было так много убогих и калек, что Т-образный посох, на который опирался старец-пустынник, сгорбленный нищий, слепец, стал символом всех странствующих.
Дороги нигде не кончаются
Дремучие леса, разделявшие заселенные участки, занимали огромные пространства Европы. Таинственная чаща со всей ее загадочностью вплотную подступала к жилью и пахотным угодьям, вынуждая к упорной борьбе с ней. Человек Средневековья нередко жил на лесной опушке – в деревушке или на обособленном хуторе. По ночам он слышал тявканье лисицы, крик совы, а утром обнаруживал на снегу свежие следы волка. Девственные леса с их топями, сырыми мхами и буреломом простирались на много дней пути.
В средней полосе и на севере Руси лесные массивы были столь обширны, что однажды два враждебных войска разминулись без сражения, заплутавшись в чащобе. Одно из них шло из Москвы, другое из Владимира (1175).
Лес давал людям топливо, дерево для построек и инвентаря, мясо на зиму, дикие плоды, ягоды и мед диких пчел. Но вместе с тем он внушал тревогу и суеверный трепет. В этой зачарованной глуши находили убежище не только безобидные отшельники и бледные влюбленные рыцари куртуазных романов. Здесь скрывались убийцы, разбойники, все злодеи, поставленные вне закона.
Отчужденность между человеком и лесом превратила лес в средоточие страшных поверий. В угрюмых чащах христианские миссионеры безуспешно искореняли языческих божков. По временам из сумрачных глубин выходили огнедышащие драконы и люди-волки, вурдалаки. Великаны, волшебники и феи обитали бок о бок с тиграми, львами, леопардами. На заросшей лесной тропе Илья Муромец повстречал как-то сидящего на девяти дубах Соловья-разбойника. Безграничный бор, полный засад, символизировал духовную слепоту и мирские обольщения.
Только «дорога прямоезжая» сквозь лес могла внушить уверенность человеку. Кое-где еще сохранялись мощенные гладкими плитами римские дороги. Некогда по ним маршировали когорты легионеров, по служебным или коммерческим делам торопились чиновники и негоцианты. Но эти прямые шоссе с перекинутыми через ущелья акведуками и туннелями сквозь скалы были мало пригодны для людей, которые, перевозя свой багаж на спинах вьючных животных, особенно не спешили, часто сворачивали в сторону, чтобы миновать замок рыцаря-разбойника или посетить какое-нибудь святое место. Больше ходили проселками, вьющимися полевыми тропинками, межевыми тропами или корявыми булыжными трактами. Сливаясь друг с другом, они приводили к местам паломничества, бродам, мостам, перевалам. Дороги нигде не кончались, они могли увлечь далеко-далеко, за каждым поворотом и каждым извивом реки открывались новые дали. «…Движение не сосредоточивалось в нескольких крупных артериях, но прихотливо растекалось по множеству мелких сосудов. Обитатели любого замка, села или монастыря, даже самого отдаленного, могли рассчитывать, что их время от времени будут посещать странники, эта живая связь с большим миром».[32]
При дорогах стояли кресты и распятия, у которых путник отдыхал и молился. Кресты отмечали высшую точку местности, откуда открывалась широкая панорама, предупреждали о речных перекатах и скрытых под водой отмелях, но чаще ставились на перекрестках.
По этим дорожным вехам путешественник выверял свой маршрут.
Изредка власти пытались чинить старые или прокладывать новые дороги из дерева и камня, по непролазным топям мостить бревенчатые настилы – гати. Эти благие начинания обычно вызывались военными действиями или походом за данью. В целом состояние дорог было плачевным.
На таких дорогах легко увязали в грязи; управление четырехколесной повозкой требовало профессиональной сноровки. Среди археологических находок в Польше известны тележные колеса со спицами, сделанные из дуба и осины. Основной тягловой силой служили лошади. Легко пробирались по бездорожью волы, ослы, мулы. Скорость передвижения была невелика: в зависимости от условий местности дневные этапы составляли от 25 до 60 км. Из Болоньи до Авиньона добирались две недели, с Шампанской ярмарки в Ним – 22 дня, из Флоренции в Неаполь – 12 дней. Три недели шли по сухопутью товары из Курска в Киев. Зимой ездили на санях и лыжах (в Скандинавии и России), но сугробы и лютые морозы часто обращали вспять обозы и рати. Археологи обнаружили в Новгороде высоко изогнутые санные полозья и древнейшую скоростную лыжу, похожую на современную (в слое XIII в.).
Там, где у водной преграды сходились важные пути, строили мосты: через небольшие горные потоки – висячие, через широкие реки – на сваях, вбитых в дно (рис. 10). С XII в. в городах Западной Европы стали сооружать каменные мосты. Возведение мостов прославляли как богоугодное, полезное для всех дело. Стройке предшествовали «чудеса»: они помогали организовать сбор пожертвований.
С Авиньоном связана история молодого пастуха Бенезета, которому сам Христос повелел выстроить мост на Роне (рис. И). Юноша убедил епископа и земского судью, собрал тысячи рабочих, нашел в римских руинах необходимые материалы и к 1189 г. мост завершили. Впоследствии Бенезета похоронили в часовне на мосту и канонизировали. Так называемый большой мост в Париже воспет Ги Базошским, регентом церкви в Шалоне (XII в.):
Напротив, малый мост отдан на откуп прогуливающимся пешеходам и ученым спорщикам.
Приношения святым и мостовая пошлина с проезжих шли на ремонт мостов. Монастырские гостиницы по соседству с ними принимали путников «всякого рода и звания».
Сухопутные дороги примыкали к речным системам – главным путям сообщения того времени. Речные трассы, более многоводные, чем теперь, считались относительно безопаснее, и передвижение по ним обходилось дешевле. По рекам плавали на долбленых челнах и крупных ладьях – «однодеревках», т. е. сделанных из цельного ствола. К корпусу ладьи дубовыми гвоздями-«нагелями» и животным клеем прикрепляли обшивку, а поверх однодеревной основы насаживали дощатые борта (древнерусские «насады»), корпус укрепляли распорками-шпангоутами. Мачту с парусом фиксировали канатами, протянутыми к носу и корме. Остатки такой лодки XI в. (длиной около 7 м) найдены при раскопках в Новгороде. Сложность многосоставной конструкции этого быстрого и подвижного судна – свидетельство высокого кораблестроительного искусства. На ладьях с набойными бортами, вмещавших до 40 «мужей», плавали не только по спокойным рекам, соединенным волоками, но и выходили в открытое море. Чтобы предохранить гребцов от стрел, корабль перекрывали палубным настилом.
В судостроении VIII–XI вв. не имели соперников викинги – создатели маневренного и устойчивого морского корабля с сильно развитым килем (рис. 12). Тяжелые грузоподъемные суда торгового назначения (knarr), с широким развалом высоких бортов, круглоносые и с глубокой осадкой, оснащали веслами и мачтой с большим четырехугольным парусом. Их обслуживала немногочисленная команда в 15–20 человек.
Под парусами и на веслах ходили военные «длинные корабли» (langskip) или «драконы» (dreki). Конунги строили и огромные по тем временам суда с 30 и более парами весел при максимальной длине около 50 м (экипаж свыше 100 человек). «Драконы моря», «Большие змеи» несли на штевне резную голову дракона – она устрашала врагов и наделяла корабль магической силой.
Сага повествует об одном из самых знаменитых кораблей викингов, принадлежавших Олафу Трюгвассону: «Олав конунг захватил корабль, который был у Рауда, и сам правил им, так как этот корабль был много больше и красивее „Журавля". Впереди у него была драконья голова, и за ней изгиб, который кончался как хвост, а обе стороны драконьей шеи и весь штевень были позолочены. Конунг назвал этот корабль „Змеей", так как, когда на нем были подняты паруса, он походил на крылатого дракона. Это – был самый красивый корабль во всей Норвегии». Перед спуском на воду судно «крестили»: в носовую часть и корму закладывали святые мощи. Бороздя «дороги морских конунгов», блещущие на солнце гиганты производили неизгладимое впечатление.
Корабли, сходные «звериным» декором со скандинавскими, упоминают русские былины:
При плавании в открытом море ориентировались по солнцу и звездам, с XIII в. – по компасу. Никогда не заходящая Полярная звезда – «звезда мореходов» – надежно путеводила морякам.
С ростом купеческих товариществ у народов моря в XIII в. корабли совершенствовались: появились бушприт и подпалубные помещения, прочный стоячий такелаж дополнился бегучим, что облегчило управление парусом.
В «вороньем гнезде» на мачте укрывались лучники и арбалетчики.
Все сухопутные и водные трассы рано или поздно приводили к укрепленным городам, окруженным открытыми поселениями. Они притягивали с магнетической силой, ибо, как утверждали тогда, «городской воздух делает человека свободным». Гордясь добытыми в борьбе привилегиями и сознавая собственную значимость, горожане изображали на своих печатях зубчатые стены, отделявшие их от остального мира (рис. 13). Другим воплощением города был кафедральный собор, паривший над хаосом человеческих жилищ (рис. 14). Для путника он знаменовал конечную цель путешествия. Приближаясь к Шартру, стоящему на плоской равнине, путешественник еще не видел самого города с его старинными двухэтажными домами под черепицей, но уже издалека замечал стрельчатый силуэт знаменитого готического храма. При появлении этого ориентира, к которому стягивались дороги и тропы, приободренные странники ускоряли шаг.
«…Он понял, что башня овладела всей округой, преобразила ее и господствует над ней, одним своим существованием изменяя лик земли повсюду, откуда она видна. Он окинул взглядом горизонт и убедился, сколь истинным было его видение. Повсюду возникали новые дороги, люди кучками прокладывали себе путь меж кустов и вереска Округа покорно обретала иной вид. Вскоре город, подняв кверху огромный палец, будет похож на ступицу колеса, появление которого предопределено, непреложно. Новая улица, Новая гостиница, Новая пристань, Новый мост; и вот по новым дорогам уже идут новые люди» (Уильям Голдинг).[38]
Путешествия по средневековым дорогам требовали большого мужества и выдержки. Следовало всегда быть готовым к неприятным встречам и волнующим происшествиям. Из замков, похожих на орлиные гнезда, на проезжих неожиданно нападали рыцари-разбойники, в лесах укрывались грабившие купцов бродяги и всякие лихие люди, на морях хозяйничали пираты. На «великие опасности» обрекал себя доверившийся морской стихии и утлому судну. Море грозило бурями, могучими приливами и отливами, песчаными отмелями и подводными рифами, периодами полного безветрия, когда на затерянном в безбрежных просторах корабле иссякали запасы провианта и пресной воды. Человека, который подвергал такому риску чужое имущество или собственную отягощенную грехами душу, считали до предела безрассудным, искушающим Бога. Излюбленный литературный стереотип – кораблекрушение во время шторма – свидетели наполняли живым чувством пережитого:
По глубоко укоренившемуся «береговому праву» владельцы прибрежной полосы присваивали себе все достояние потерпевших кораблекрушение, а по ночам заманивали суда в ловушку сигнальными огнями.
Когда Вениамин Тудельский пишет о Руси, то указывает, что «по причине холода никто зимой не выходит из дома. Там можно встретить людей, которые из-за мороза лишились кончиков носов». Несладко приходилось тем, кому довелось испытать на себе жару, пыль и жажду сирийского лета в Леванте, которое высушивало водоемы, сея болезни и смерть. Приходилось переносить ветры, дожди и бури, которые считали делом злых духов. Особенно волновали путешественников пустыни Востока. Гонимые ветром пески образуют бесконечно движущиеся волны. В это песчаное море, по бытовавшим легендам, сбрасывает огромные глыбы каменная река. Заснеженные, подобно Альпам, горы на пути странника наводили на него недобрые предчувствия, подавляя грозным величием.
Образец фантастического «природоведения» – утверждение Гевразия Тильберийского, маршала Арльского королевства (XII в.), о том, что из-за различного климата разные народы имеют определенный характер, непохожий на других, например: римляне – мрачны, греки – переменчивы и ненадежны, африканцы – хитры и коварны, галлы – свирепы, а англичане и тевтоны – сильны и здоровы.
Недаром ждущие ежедневно молились о тех, кто в дороге, и о тех, кто в море. Путники, испытавшие «доброе и злое между людьми», просили милосердия у своих святых заступников. «Звезда морей» – благодатная Мария хранила корабли в бурю, «мудрый угодник» Никола и могучий Христофор (по преданию, он перенес младенца Иисуса через опасный брод) покровительствовали всем скитальцам. Заступниками за странников почитали трех царей-волхвов евангельского сказания о рождении Спасителя – Каспара, Мельхиора и Валтасара. Благословение путешествующим гласило: «Каспар ведет меня, Бальтасар меня направляет, Мельхиор спасает и сопровождает меня к вечной жизни». Верили, что святые патроны направляли бегущие по волнам ладьи, утихомиривали ураганы, воскрешали потерпевших кораблекрушение. В чужедальних краях они защищали воинов от меча и стрел, отпугивали грабителей, предотвращали лихорадки и спасали от демонов. Статуи и иконы покровителей странников ставили на кораблях и перекрестках дорог.
Маленькие образки-обереги и иконы-складни с их изображениями повсюду возили с собой (рис. 15). В мусульманских легендах Хазр – таинственный чудотворец в зеленых одеяниях – открыл источник живой воды, обеспечив себе бессмертие: он стал хранителем всех путешествующих.
Открытие мира
Средневековая цивилизация – это цивилизация развивающаяся. Интенсивность передвижений, их влияние на экономику и культуру Европы неодинаковы в разные периоды, здесь можно наметить несколько этапов.
Разобщенные группы населения раннесредневековой Европы VI–IX вв. жили в относительной изоляции. Редкие, замкнутые очаги культуры тяготели к княжеским дворам, монастырям, епископским резиденциям. При господстве натурального хозяйства каждое поместье или село обеспечивало себя всем необходимым. Не предназначалась для рынка и продукция квалифицированных ремесленников, которые выполняли заказы королей, прелатов и вельмож. В этих условиях преобладала дальняя торговля. Из-за рубежа ввозили драгоценную утварь, шелка, пряности. Их обменивали на продукты, собиравшиеся в виде оброка с зависимого населения. Заморские экспедиции затрагивали только верхушку феода-лизирующегося общества.
Огромна протяженность трансконтинентальных рейсов тех времен. На праздниках в Орлеане слышалась сирийская речь, в Марсель присылали египетский папирус, а в Арле продавали индийскую слоновую кость. Задолго до крестовых походов паломники с берегов Исландии достигали Италии и Святой земли, а самые отчаянные мореплаватели плыли на запад – в таинственные области океана. В IX в. европейские купцы из портов Испании и Южной Франции добирались до стран ал-Хинд (Индия) и ал-Син (Китай). Купленные на Дальнем Востоке мускус, алоэ, камфору, корицу они сбывали византийцам или королю франков. Эти купцы так досконально изучили сухопутные и морские маршруты в области Арабского халифата, Среднюю Азию, Индию и Китай, что им поручали сопровождать послов на Восток. Религиозные цели вдохновляли пилигримов и миссионеров. Уже с IV в. галльские адепты христианской веры совершали паломничества в Палестину, а в VI в. некий Феодор проник к индийским христианам, поведав об этом епископу Григорию Турскому.
X столетие – «век крови и огня» – не благоприятствовало путешествиям. Дороги и переправы были во власти разбойничьего рыцарства. Набеги дикой конницы венгров с востока, нападения скандинавских пиратов с запада, арабских флотов в Средиземноморье, голод и вспышки эпидемий – вся грозная действительность того времени порождала тревожную эмоциональную атмосферу близости «конца времен». Полное невзгод будущее рисовалось в тумане.
Перелом наступил в XI в. На Западе доминируют Священная Римская империя германской нации и Французское королевство, обуздавшее феодальную анархию. Арабы отброшены, и Средиземное море вновь стало «латинским озером». В Испании продолжается Реконкиста. Стабилизация общественной жизни, основание многочисленных монастырей и клюнийская реформа[40] привели к бурному созидательному движению.
«По прошествии трех лет после тысячного года почти по всей земле, и особенно в Галлии и в Италии, стали перестраивать церкви. Говорили, что мир, скинув с себя рубища старости, оделся белым покровом церквей», – писал бургундский монах Рауль Глабер.[42] Возрождались старые и основывались новые города – центры ремесла и торговли. Относительная безопасность дорог обусловливала рост паломничества.
ХII-ХIII вв. – период бурного расцвета средневековой культуры. Меняются стиль и ритм жизни. Во всем ощущается кипение мысли и свежей творческой энергии. «Готическая» Европа «выходит из своих путей»: крестоносное движение и появление на востоке Азии великих монгольских империй пробуждают повышенный интерес к географическому познанию мира. Индивидуальные странствия теряются на фоне коллективных предприятий огромного размаха – завоевательных крестовых походов (рис. 16). Вслед за воинами в Землю обетованную устремляются купцы и пилигримы, попутно устанавливаются коммерческие связи, организуются новые рынки сбыта.
Европейцы входят в соприкосновение с иными культурами иных континентов.
Поделиться книгой: