Море согласия

— Тебе известно, капитан, что в молодости я сидел в Петропавловской крепости?

— Да, Алексей Петрович, — ответил Муравьев.

— А за что — тоже знаешь?

— Знаю...

— Должен тебе сказать, капитан, что гадкая вещь — Петропавловская крепость. В камерах сырь, одиночество и тоска... — Сказав это, Ермолов расстегнул желтую кожаную сумку, достал оттуда листок, развернул его и продол-жал:— Вот из-за такой дрянной бумажки, кем-то сочиненной, упек меня государь. — Генерал подал листок Муравьеву, и тот увидел пресловутый донос Иванова, о котором так часто вспоминал. Капитан держал его в руках, читал и не знал, что с ним делать. Командующий между тем, спокойно зажег спичку, раскурил трубку и поднес горящую спичку к листку. Бумага сухо вспыхнула. Муравьев не выпускал ее из рук, пока не обжег пальцы.

— Так будет лучше, Николай Николаевич, — сказал Ермолов и порывисто привлек капитана к себе. — Много от твоей поездки не ожидаю, — заговорил он горячо. — Сколько ни сделаешь — все для меня будет довольно...

— Алексей Петрович! — растроганно проговорил Муравьев.

Командующий резко повернулся, сел в коляску и сам взялся за вожжи. Дрожки быстро покатились по большаку. Одновременно слева и справа выехали на дорогу два отряда казаков — охрана командующего. Скоро генеральские дрожки и конные казаки скрылись из глаз, потерялись в синеве Кавказских гор...

Возвратившись в Тифлис, капитан зашел в трактир и, с помощью хозяина-француза, отыскал майора Пономарева. Тот занимал небольшую боковую комнату. Кроме кровати и стола в ней ничего не было. Майор сердечно пожал Муравьеву руку, спросил:

— Проводили самого?

— Проводили, — с чувством вздохнул капитан и, в свою очередь, полюбопытствовал:— А вы отчего на проводах не были?

— Я?— удивился Пономарев. — Куда нам, лапотникам сермяжным. — И тотчас переменил разговор: — Так завтра поутречку и выедем, любезный Николай Николаевич... Часиков этак в пять...

— Не рано?

— Ну, что вы... В самый раз...

— Тогда извините, господин майор, мне нужно идти, собраться...

Капитан козырнул и вышел.

К МОРЮ

Он проспал. Шел седьмой час, когда получив лошадей, проскакали они с Демкой через куринский мост под высоченными башнями Метехи, промчались мимо базарных толп и выехали к воротам городской заставы. У постового Муравьев спросил, давно ли выехал гянджинский майор. Солдат ответил, что часиков в пять, а то и раньше. И капитан решил не торопиться.

Дорога вывела всадников из Тифлисской котловины и потянулась вдоль гор. Подножья их были раскрашены густозелеными травами и синими, желтыми, красными островками цветов. Легкий утренний ветерок дул вдоль долины и высокие травы колыхались, словно волны большой зеленой реки. Май буйствовал в горах. Запахи трав и цветов дурманили голову, настраивали на лирический лад.

«Какая прелесть, — думал растроганно капитан. — Побродить бы здесь!» Вольные, шаловливые мысли становились вдруг рельефнее и значительнее, когда сбоку нависали оранжево-пятнистые скалы. Горы сужались и вновь расступались, образуя долину.

По мере удаления от Тифлиса местность менялась. Строгие, почти суровые, формы гор, теснины заставляли думать о другом. Николай Николаевич почувствовал в груди неосознанную, тревожную тяжесть и впервые за это утро вспомнил о Хиве. Еще вчера он думал р ней не более как о далекой, затерявшейся в ночном небе звезде. Сейчас он был на десять верст к ней ближе и ощутил первую тревогу. Смятение его чем-то напоминало то чувство, которое он испытывал перед битвой на Бородинском поле. Тогда только было ему все ясно: «Столкнутся армии... Польется кровь... Многие погибнут... Я останусь жив, потому что не чувствую приближения смерти и не боюсь ее...» Тогда он был спокойнее и решительнее: рядом с ним стояли насмерть тысячи солдат отечества. Теперь Муравьев был один... Один, по доброй воле, во имя отечества ехал в таинственную неизвестность. Что предстояло ему: умереть или остаться навек в плену? Его немножко пугала участь первого русского посла Бековича-Черкасского. Сто лет тому назад хан заманил русский отряд Бековича в ловушку, всех перебил, а послу отрубил голову. Единственное, на что надеялся Николай Николаевич: хивинский хан не тронет его, потому что с ним не будет никакого войска. Они поедут в Хиву трое: он, Демка и переводчик Иван Мура-тов...

Демка сейчас ехал о бок. Глядя на кипатана и видя его задумчивость, он не решался заговорить первым. Так и молчал, пока капитан сам не спросил:

— Не страшишься хана, Демьян?

— Как тут не страшиться, вашскобродие... Страшусь.

— То что страшишься, я и сам знаю. А вот зачем признаешься в этом — мне непонятно. Разве у тебя гордости нет?

— А чего ж врать, вашскобродие... Да если уж по-нашему, по-деревенскому, судить, то страх он силу прибавляет... Страшиться— страшусь, но не побегу с поля боя.

Капитан улыбнулся, промолчал.

В полдень, подъезжая к Соганлугскому посту, Муравьев увидел возле ворот группу конных и две фуры, покрытые брезентом и обвязанные веревками. В полном, мужиковатом офицере, сидящем на коне, капитан узнал Пономарева. Люди его уже отдохнули и сели на лошадей, чтобы ехать дальше. Муравьеву было крайне неловко, что не сдержал слово, не выехал в назначенный час на Гянджинскую дорогу. Однако извиняться он не счел нужным. Сказал хмуро:

— Ну, вот, кажется и нагнал я вас, господин майор...

— Нагнал, да не совсем, — буркнул Пономарев. — Ждать, покуда отдохнете, не стану. Так что — ищите меня на станции Салаглы. Там встретимся, там и заночуем. — И майор тронул своего мышастого жеребчика.

Вскоре его небольшой обоз скрылся в дорожной пыли за зелеными кущами грузинских садов.

Демка расседлал коней, стреножил и пустил на лужайку. Муравьев достал колбасу и послал Демку к казакам за кипятком. Наспех перекусили и легли вздремнуть у ручья. Сон, однако, к капитану не шел. Он все думал, что пора двигаться дальше, иначе до ночи до Салаглы не добраться. Муравьев толкнул спящего Демку и приказал седлать коней. Тут же выехали и прибыли на станцию Салаглы в сумерках.

Вокруг домиков станции горели небольшие костры. Возле каждого сидели казаки. В бурьяне, позванивая удилами, голодно двигали челюстями лошади. Спешившись, Муравьев отдал своего коня денщику и направился к дому, на веранде которого горела свечка и вокруг нее сидели несколько военных. Муравьев поднялся по ступенькам, разглядывая сидящих. Он опять узнал в полнотелом офицере Максима Ивановича.

— Ну теперь-то, господин майор, вам не уйти! — громко пошутил Муравьев. — Разрешите сесть? — И Николай Николаевич стал оглядывать веранду, выбирая местечко. Он остановился напротив незнакомого усатого офицера, попросил, чтобы тот подвинулся.

— Кэк разговариваете, понимаешь! — рявкнул офицер.— Кэк разговариваете! Не знаю — кто вы там по званию! — И после небольшой паузы еще грознее спросил: — Извольте назвать себя!

— Гвардии капитан Муравьев! — представился, не скрывая удивления, капитан. И тотчас спросил с вызовом: — Позвольте и мне узнать, с кем имею честь...

— А говорит с тобою войсковой старшина, полковник Табунщиков. Понял? Так шо, садись и слухай.

— Простите, господин полковник, но я с дороги. Изрядно устал и думаю пойти отдохнуть. — С этими словами Муравьев повернулся и неспеша спустился с крыльца. Подойдя к Демке, капитан приказал сварить ужин и попросил у него что-нибудь под бок. Денщик достал брезентовую накидку и бросил ее Муравьеву.

— Сволочь немытая, — ворчал капитан, укладываясь. Подумаешь, войсковой старшина. Слова выговорить правильно не может, а, поди ж ты— покрикивает! Ну и болваны же эти казаки!

Муравьев уже задремал, когда подошел к нему майор и сел рядом.

— Так, говоришь, благополучно расстался с самим? — спросил он с иронией. И Муравьеву сделалось неприятно от того, что Пономарев говорит о командующем с насмешкой.

— А вы об Алексее Петровиче, как погляжу, не очень-то,— с упреком отозвался капитан. — Он к вам более дружелюбно расположен. Сам лично слышал, как говорил: «Смекалистый Пономарев, покладистый» и тому подобное.

— Это у него от лукавого, — усмехнулся майор. — Не может он так обо мне...

— Почему же не может?

— Да есть одна заковыка...

И Пономарев махнул рукой, давая понять, что говорить об этом не хочет.

Казаки потушили костры глубокой ночью. Офицеры тоже погасили свой огонек и тут же на брезенте легли спать. На рассвете вместе с казаками Табунщикова отряд двинулся дальше. На подъезде к Таузскому посту, в горах раз разилась гроза. Спрятаться от дождя было негде. Теплый шальной ливень вымочил всех до нитки. Прибыв на пост, до полуночи сушили одежду. Сидели в нательных рубахах и подштанниках.

— Точь-в-точь как туркмены. Они вот в таких нарядах ходят, — говорил с видимой охотой Пономарев после двух рюмок рома.

— Вам приходилось встречаться с ними? — спросил Муравьев.

— А то! — оживился майор. — В тринадцатом году сердаров ихних возил на переговоры к Ртищеву.

— Вот оно что! — подсаживаясь ближе, заинтересовался капитан. — Теперь понятно, почему вас Алексей Петрович в эспедицию на тот берег назначил...

— То-то и оно, — отозвался майор. — Все дело в том, что я этих кочевников малость знаю. — Он ощупал подсохший мундир, набросил его на плечи и посмотрел на капитана. — Так что, родимый, не считай, что командующий меня за покладистость и доброту на тот берег отправляет. Перед ним-то, как раз, я оказался не покладистым. Думаю, что не один офицер на моем месте не согласился бы сделать того, что потребовал его высокопревосходительство...

Муравьев, поморщившись, склонился над огнем.

— Замахнулись, так бейте, Максим Иваныч. А то мутите воду, а чертей не видно. Не думаю, чтобы Алексей Петрович горазд был на подлости. Я-то хорошо его знаю. От Москвы до Парижа с ним прошел!

Пономареву не понравились слова и тон капитана. Он тяжело, как бык, засопел, поднялся с камня и стал торопливо натягивать панталоны. Затем так же быстро надел в рукава мундир. Только после этого высказался:

— Когда понадобится, господин капитан, замахнусь и ударю.— И пошел от костра к палатке, поставленной казаками на случай, если еще раз пойдет дождь.

В горах отдаленно вспыхивали молнии и едва доносились раскаты грома.

Весь следующий день ехали врозь. Пономарев нарочно ускорил ход лошади и обогнал казачий отряд...

Наступили сумерки. Вдали показалась Гянджа. Город выглядел большим зеленым садом. Он был обнесен полуразрушенной крепостной стеной. Кое-где виднелись башни и пушки. Но теперь город давно уже выплеснулся за крепостные стены. Предместья были застроены саклями и хлевами. Всюду — у стен и на дорогах — лежала скотина, разгуливали козы и куры.

Ребятня без внимания пропустила отставших Демку и Муравьева. Видимо, они натешились встречей казачьего отряда, который только что въехал в ворота. Над домами и садами еще висела густая желтая пыль.

Муравьев спросил старика в бешмете, где находятся казармы. Тот указал рукой куда-то в сторону, но разговаривать не стал. Всадники повернули в проулок и скоро выехали к речке Гянджинке. Она разделяла город надвое. Переехав через небольшой бревенчатый мост, М равьев увидел на травянистом берегу расседланных лошадей, ружья в козлах и казаков Табунщикова. Капитан не останавливаясь, проехал к дому полковника Джиораева — бывшего своего хозяина по Тифлису — и заночевал у него.

Утром полковник проводил Муравьева к дому Пономарева. Дом этот стоял на другой стороне Гянджинки, за высоким забором. Муравьев вошел во двор, здороваясь с многочисленной детворой майора. В передней его встретила сухонькая женщина лет сорока, с печальными голубыми глазами, — жена Пономарева. Она молча указала на боковую комнату. Майор завтракал. В нательной рубахе Максим Иваныч сидел за столом, окуная пальцы в тарелку с кислой капустой.

— Явились, ваше благородие, — сказал он и вытер пальцы полотенцем, висевшем на спинке кресла. Тут же подошел к капитану и стал расстегивать пуговицы на его сюртуке. Муравьев дернулся, но майор сказал спокойно:

— Не надо сердиться, капитан... Раз зашли, то будьте любезны... — Он усадил его, наполнил рюмки. Когда выпили, спросил:

— Вы из каких же Муравьевых?

— Отец у меня— генерал-майор,— ответил капитан.— Слышали, может, о школе колонновожатых?

— Слыхал... Как не слыхать!

— Ну, так это детище моего отца. Только теперь старик ушел в отставку... В Подмосковье, в деревеньке поселился...

— Имение свое?

— Да вроде бы так... А доходов... Говорить даже об этом не стоит...

— Отчего ж не говорить?— возразил Максим Иваныч.— Вы думаете, у меня лучше! У меня их шестеро на довольствии. Жена, три дочки и два сына... А хлеб достается не просто. Я вот хотел было вам рассказать, да вы на рожон: «Знаю его... От Москвы до Парижа прошел!» А ни хрена вы его как следует не знаете... Извините, конечно, за грубое выражение.— Он подумал и произнес несколько мягче:— Да и другое начальство — и прежнее, и настоящее — совестью не блещет. Скажите-ка вот мне, за какие такие грехи я пятнадцать лет сряду в майорах хожу? Справедливо ли это?

— Неужели пятнадцать лет?

— И еще пятнадцать прохожу, — заверил майор. — Потому что я не подлец. Делал свое дело, может быть, не очень споро, но и не бездельничал, и повода татарам (Азербайджанцев в ту пору называли татарами) к своеволию не давал. И вот те на! Генерал Хатунцев докладывает Ермолову, будто я с татарами якшаюсь, кунаков себе завел. Баранов, мол, мне везут и прочее. А командующий поверил. Вызывает меня в Тифлис. Десять месяцев валандал — ни туда, ни сюда. Наконец смилостивился, назначил приставом при Исмаил-хане Шекинском, в Нухе. Только перебрался я туда со всем своим семейством, приходит тайный приказ от Алексея Петровича: отравить Шекинского хана (5).

— Отравить?— удивился Муравьев. — В том-то и дело, что отравить!— майор причмокнул губами. — А где же видано, чтобы русские люди до такой низости доходили? В общем, отказался я... После этого собрал монатки со своими чадами и переехал сюда... окружным...

У Муравьева не укладывалось в голове то, что услышал. Ему казалось, что уличают в подлости и коварстве не командующего, а его самого. Капитан то краснел, то бледнел и не знал, куда ему деть руки. Пить больше не хотелось, но майор против воли наполнил рюмки. Свою он опорожнил тотчас же и, поразмыслив, добавил: — А теперь вот за море, с глаз подальше...

И опять Муравьев растерялся. Путешествие свое он считал тропкой к подвигу, а майор представлял поездку наказанием... Какое несоответствие понятий! «Кто-то из нас заблуждается: он или я?» — мучительно думал Муравьев. Его мутило от рома, от спертого комнатного воздуха, от этих неприятных, но глубоко земных речей.

Он вышел на улицу. А когда вернулся, то увидел: майор совершенно отрезвевший, стоял у окна и смотрел на своих ребятишек, которые играли во дворе в бабки. Муравьев сел за стол, задумался: «Неужели путешествие мое — тоже наказание? Может, командующий посылает меня на верную смерть, дабы уничтожить следы тайных офицерских сборищ? Чтобы никакая тень не омрачила его карьеру! А если вернусь, то и в этом случае командующий выиграет. Ведь геройским поступком я оправдаюсь в глазах общества.

Опять же заслуга генерала и в том, что исцелится падшая, заблудшая душа...» Муравьев встал, подошел к майору.

— Если уж ехать, Максим Иваныч,— сказал он,— то с хорошим настроением. Главное, как я считаю, не затеряться и не пропасть в этой пустыне.

— А я и не унываю, — отозвался майор. — Наоборот, излил перед вами душу — и легче стало...

Договорились назавтра отправиться в путь.

Утром, чуть свет, затомившийся в безделии Демка и слуга Пономарева сели на фуры, груженные петербургскими подарками, и отбыли из Гянджи. Конвой казаков поехал впереди и сзади повозок.

Майор обещал Муравьеву заехать за ним к полудню, чтобы тоже двинуться в путь, но слишком долго собирался. Постучал в ворота на заходе солнца.

Выехав за город, офицеры пустили коней в галоп и едва успели на последний вечерний паром. Там они надеялись встретить своих слуг с фурами, но оказалось — они перенравились еще в полдень.

В темноте завели лошадей на паром. Пугливые кони стояли на нем, как новорожденные телята, растопырив ноги, и опасливо косились на черную воду, клокотавшую за бортом. Впереди на носу слышался монотонный голос паромщика:

— Лево держать... Лево...

На Мингечаурском берегу передохнули немного и поехали дальше. Утро встретили на зеленой всхолмленной равнине. Всюду виднелись сады и рощи. Дальше потянулась плодородная долина, слева огороженная горами. Ровными волнами разливалась речная прохлада. Лошади шли бодро и торопко. Казаков с повозками не было видно. Впереди, насколько хватало глаз, простирались гянджинские поля.

КОРВЕТ «КАЗАНЬ»

Знойное лето сизым маревом струилось над Баку. Залитые на зиму смолой плоские крыши плавились и исходили черной капелью. Звонко шарахались воробьиные стайки, обжигаясь на зеленых жестяных куполах мечетей. Крепостные стены, коими был обнесен город, тоже курились, и казалось — пушки на них вот-вот взорвутся и взлетят в небо!

Часовые почти не выглядывали из крепостных башен. Видно их было только при смене караула, когда они гуськом шли по стене.

Жарко и безлюдно было на пристани. Корабли с убранными парусами покачивались на волнах. Кое-где на палубах виднелись матросы. Иногда в гавань прибывали из Дербента, Ленгеруда или Астрахани парусники. Появление каждого купеческого судна вызывало оживление на берегу. Смуглые мускулистые амбалы голодными псами лезли из подземелья, бросались к кораблю, чтобы заработать на кусок хлеба. Но разгрузка длилась недолго. Купцы со своими гостинодворцами спешили в духаны — выпить чашечку-другую кофе и отдохнуть в тени. Амбалы, получив свое, опять скрывались под землею. Баку славился своими подземными лабиринтами. В них ютилось множество бродяг. Вход хорошо одетому, сытому туда был заказан. Даже военные — кирасиры и артиллеристы, коими был с лихвою заселен город, — побаивались входить в темные вонючие трущобы.

Дома, в которых селились военные, примыкали к крепостной стене. В одном из таких домов жил с женой, дочерью и слугами начальник бакинской таможни, полковник Александровский. Из его двора на стену вела каменная лестница. Взойдя по ней наверх, можно было обойти по стене вокруг города, если бы не воспрещали постовые, да не мешали городские ворота, высокие, со скульптурными львами на фронтоне.

Крепостные ворота были памятны русским историей взятия Баку. С той поры прошло тринадцать лет, но еще и в русских, и в азербайджанских домах рассказывали, как окружили Баку войска генерала Цицианова и как потребовал он выдать ключи от города. Правитель Баку, Хусейн-Кули-хан любезно пригласил Цицианова на церемониал сдачи города. И едва генерал с небольшой свитой оказался перед бакинским владыкой, разгневанные горожане убили его. Голову Цицианова хан отправил в Тавриз, персидскому шаху. Только через полгода, когда к Баку подвел многочисленное войско генерал Булгаков, бакинский хан бежал в Персию, и русские вошли в городские ворота (6).

Теперь здешние мусульмане не представляли грозной силы для русского воинства. Все они — от оборванного нищего до знатного бека — подчинялись российским властям. И только по старой привычке жены русских офицеров пугали «татарами» своих детей, бегавших играть в мусульман ские кварталы.

— Не попадись нехристям! — припугнула семнадцатилетнюю дочь, Люсеньку, полковничиха Александровская, когда девушка, накинув легкий желтый плед и испанскую широкополую шляпу, вышла из дому. Чтобы спокойнее бы-ло на душе, барыня велела слуге последить за Люсенькой. Гнутый старичок Еремка выскользнул в дверцу ворот на улицу и, спустя полчаса, возвратился с растерянным видом.

— Не взыщите, свет-Варвара Николавна, — прошепелявил он.— Следил за барышней, а только остановить ее не смог, так как барышня Люси села в лодку с тем кучерявым морячком.

— С Остолоповым? — жадно, с затаенной радостью спросила барыня.

— С ним, с ним. — Еремка закивал головой. — Статный такой, кучерявый офицерик. Тот, что с Петербургу прибыл.

Барыня вспыхнула румянцем. Поддерживая полы халата, она поднялась по ступенькам на крепостную стену.

Море лежало в тридцати саженях от крепости — спокой-вое, жгуче-голубое, загроможденное у берега множеством судов. Взгляд Варвары Николаевны скользнул по мачтам и устремился вдаль, где желтым нечетким пятном виднелся остров Наргин. Там, в хрустальной синеве, белым перышком скользил парус. «Ишь куда унеслись, — подумала барыня.— Не налетел бы ураган, не опрокинул!» — Курносая, низенькая и располневшая, она стояла на крепостной стене, пока не увидела — от «Девичьей башни» идут моряки...