«Если», 1999 № 05

— Дорк! — взвизгнула Майра. — Великолепно!

— О да, сэр! — изысканно поклонился Рюб. — Вы по-прежнему остаетесь мастером.

Это один из наших маленьких ритуалов, помогающих сохранять здравый рассудок. Будучи старшим по стажу работы, я владел дирижерской палочкой и руководил «Триаксионом», и одна из непременных обязанностей лидера, которую я добровольно на себя возложил, состояла в изобретении веселенькой клички для каждого шута горохового, заказавшего нас на манер технического оборудования по каталогу: МУЗЫКАЛЬНЫЙ АНСАМБЛЬ/ТРИО/СТРУННЫЕ/КЛАССИКА.

— Ах да, насчет Вивальди… — тут я выдержал паузу на целый такт для пущего эффекта, а Майра и Рюб затаили дыхание. — Да мы лучше повесимся, чем станем его репетировать!

Последовали бурные, продолжительные аплодисменты, и я с достоинством раскланялся.

К моменту концерта на Ск’ррл Рюб был членом нашей команды почти год, а Майра присоединилась к трио на четыре месяца раньше. Я же занимался этим делом так давно, что забыл, когда начал, и уже лет восемь держал дирижерскую палочку.

Кучу времени нам приходилось проводить исключительно в обществе друг друга, перемещаясь в замкнутом пространстве корабля от одной планеты к другой. Сверхсветовое путешествие происходит практически мгновенно, если сравнивать его с реактивным способом движения, и тем не менее на каждый световой год набегает определенная ошибка курса, для коррекции которой требуется около двух часов обычного хода. Так что наш вояж, на двести с лишком световых лет разделяющий Ск’ррл и Дриффель IV, длился почти три недели.

Как показывает практика, этого времени вполне достаточно, чтобы превратить самого благовоспитанного музыканта в маньяка, пылающего жаждой крови… Вот почему тщательно продуманные развлечения играют в нашей жизни определяющую роль, тем более что о сексе не могло быть и речи: Майра — убежденная последовательница Сафо, а мы с Рюбом — заскорузлые гетеросексуалы, обращающие внимание только на противоположный пол.

Словом, я посвятил немало лет выработке социальных механизмов, препятствующих космическому озверению. Прежде всего, каждый участник «Триаксиона» имеет обширную личную информатеку, и каждый вечер кто-нибудь из нас, нарядившись в ритуальную мантию Электронного Жокея, программирует коллективные видеопросмотры и аудиопрослушивания. К тому же мы по очереди выбираем обеденное меню и разработали довольно сложную систему добровольного обмена официальных благ и привилегий на разнообразные личные одолжения.

И разумеется, мы постоянно репетируем, репетируем без конца, хотя каждый из нас в свое время блистал в Карнеги-холле! Мы делаем это и вместе, и по отдельности, а чтобы сие каждодневное занятие не обратилось в монотонную каторгу, я позаботился внести в него непредсказуемый игровой элемент.

Вернувшись на корабль, я первым делом открыл резную шкатулку из драгоценного дерева хикка, которой мы разжились на Клааааме, и достал из нее двенадцатигранную игральную кость из сверхупругой резины: на гранях кости обозначены наши имена, и тот, чья грань окажется наверху, получает дирижерскую палочку на время репетиции и волен выбрать репертуар по собственному вкусу.

Если говорить о моих личных пристрастиях, то я неравнодушен к идиосинкретическим аранжировкам Баха, Моцарта и Грига, питак) слабость к джазу середины двадцатого (начиная с Эллингтона, Бейси и Чарлза) и бесконечно восхищен африканцем Яаном Бико, сочинившим в начале двадцать первого неподражаемые скрипичные концерты в стиле Ухуру.

Что до Майры, та обожает мадригалы, барочную и древнюю кельтскую музыку, весьма высокого мнения о похоронных песнопениях арабского Востока и совершенно без ума от поп-музыки конца двадцатого. А интересы Рюба столь широки и эклектичны, что едва ли поддаются четкой классификации, но имя он себе сделал изощренными интерпретациями Бартока, Лирта, Шостаковича, Ростроповича и Элвиса Хейвела.

Пометавшись по репетиционному залу, игральная кость упокоилась у ног Майры, и та объявила вердикт:

— Опять твоя взяла, Рюб!

Рюб одарил нас улыбкой развратного херувима.

— Прекрасный выбор, госпожа Удача! Что ж, приступим?

Мы расселись по своим местам, включили пюпитры, и я тут же щелкнул тумблером, передавая палочку: теперь пюпитр Рюба стал ведущим, а мой и Майрин — ведомыми, и пока Рюб выбирал, что сыграть, наши дисплеи на время потемнели.

Большой концертный пюпитр Фрюера содержит в банках памяти более семидесяти миллионов музыкальных произведений и всякий раз, когда мы попадаем на Землю, автоматически обновляет информацию. С такими-то возможностями от Рюба можно ожидать чего угодно — от дурацкого Алеутопопа до непристойных средневековых мадригалов!

Однако на сей раз он вызвал на мониторы «Тарантеллу Робопау-ка» — получасовую виртуозную штучку с характерными молниеносными арпеджио и причудливыми минорными ходами в контрапункте, сочиненную лунным композитором Фейзелом Фриком, которого часто именуют «Кибербахом» благодаря сложнейшей математической структуре его работ.

— Это должно быть забавно, — заметил я, подключив свою виолонту к питанию и врубая клавишу автонастройки. Майра последовала моему примеру. Рюб привычно установил челотту, нанес ей два кинжальных удара смычком и, приподняв бровь, вопросил:

— Вы готовы?

Первые такты в этой аранжировке были мои. Я тут же ответил Рюбу полным звуком… и наше трио вновь унеслось в тот непостижимый мир, где мы вливаем душу в музыку, а она взамен одушевляет нас.

Как я уже говорил, по сути, мы не более чем рекруты, но пусть сие не вводит вас в заблуждение: любой из нас не только достоин играть с самыми лучшими симфоническими оркестрами, но неоднократно осуществлял это на деле. А то, что мы попали в тиски контракта с ВЗДС… Несчастное стечение обстоятельств вкупе с личными передрягами!

Майра, к примеру, страдая от неразделенной любви, припомнила однажды темной ночью, что в детстве мечтала повидать очень далекие места, и в помрачении души записалась культурным добровольцем. Рюб со своими амурными делишками вляпался ненароком в такую ситуацию, что вынужден был срочно покинуть Солнечную систему, спасаясь от вооруженного антикварным кольтом мужа-рогоносца, который, к несчастью, по совместительству являлся дирижером Рюбова оркестра.

Имея солидный опыт исполнения как классического, так и попсового репертуара, наша троица могла сыграть с листа практически что угодно, а благодаря неустанным репетициям была спаяна крепкой, почти телепатической связью. Словом, как любит похвастать Рюб, вы только скажите, что надо — а мы уж вам устроим!

Но никто из нас и представить себе не мог, что когда-нибудь нам придется играть ради спасения собственной жизни.

Наутро Майра с Рюбом взяли шаттл и отправились в посольский анклав. Майра, как обычно, намеревалась обозреть местные достопримечательности и заняться любительской экзоантропологией, если повезет. Что касается Рюба, помимо музыки, его интересовал секс и только секс, и он надеялся отыскать среди подчиненных Дор-ка существо женского пола, восприимчивое к его маслянистому цыганскому обаянию.

Я прекрасно ладил с ними обоими, как, впрочем, и с их предшественниками, но всегда был рад одиночеству, испытывая при этом подлинное блаженство…

Да, я тот самый Шломо Кессель, легендарный вундеркинд! В четыре года я играл Моцарта на виолонте, к шести сочинил дюжину скрипичных концертов, а в десять выступал как приглашенный солист в лучших филармониях мира, исполняя две-три симфонии, которые успел к тому времени написать.

Классическая музыка проходит периодические циклы всеобщего восторга и полного небрежения, а так как меня угораздило — к худу ли, к добру — попасть в период, когда классика почиталась абсолютной ценностью, то я сделался одной из ярчайших музыкальных звезд.

Родные, распознавшие мой талант едва ли не с пеленок, всегда видели во мне лишь источник семейного благосостояния, и детство мое не могло бы стать чудовищней, вздумай меня воспитывать тигровые акулы. В четырнадцать лет я был издерганным, переутомленным, выжженным изнутри неврастеником, подсевшим на иглу, в семнадцать — безнадежной развалиной… И все это, разумеется, под неусыпным надзором жадной до скандалов прессы, неустанно снабжающей публику подробностями моего стремительного взлета и последующего позорного падения!

Когда мне исполнился двадцать один год, некий меломан, служивший охранником в окружной тюрьме штата Алабама, где я мотал срок за бродяжничество и распространение наркотиков, опознал во мне того самого Шломо Кесселя. Пытаясь хоть как-нибудь мне помочь, сей добрый человек невольно привлек внимание ВЗДС, которая постоянно ищет таланты, попавшие в беду.

Юристы ВЗДС добились моего освобождения под поручительство и подвергли меня принудительной дезинтоксикации: процесс этот, на мой взгляд, ужасно напоминает выкручивание большой грязной тряпки, которой вытирали пол в аптеке, сильно пострадавшей от землетрясения. Едва я пришел в себя, один из моих адвокатов провел меня через правильную процедуру банкротства (в противовес той неправильной, что я устроил себе сам), а затем объяснил, что, согласившись принять услуги ВЗДС, я тем самым добровольно завербовался на минимальный трехгодичный срок культуртрегера.

Когда мы играли на Ск’ррл, мне уже стукнуло тридцать пять. Считайте сами.

Так вот, находясь в полном одиночестве на космическом корабле, я счастлив от одной лишь мысли о том, что этот корабль пребывает в сотнях или даже тысячах световых лет от всех земных масс-медиа, моей былой славы и моего собственного семейства, каковое, несомненно, приложит массу усилий, чтобы заново обратить меня в источник безбедного существования… если я когда-нибудь вернусь.

Рюб и Майра прибыли после полудня. На пухлых губах Рюба играла довольная, нагловатая усмешка, и он сразу же отправился к себе в каюту выспаться. Отсутствие уединения, то бишь стен, его явно не смутило. По правде говоря, не представляю, что бы вообще могло его смутить.

Мы же с Майрой отправились на камбуз попить чаю с бисквитами (еще один из наших маленьких ритуалов), поскольку она считала святым долгом делиться со мной впечатлениями от новой планеты: должен же я хотя бы представлять, где нахожусь! На сей раз у нее был чересчур серьезный, задумчивый вид, и я ощутил смутное беспокойство.

— Ну как? — спросил я, разливая чай. — Так ли все ужасно, как уверяет Дорк?

— Нет, — сказала она через секунду, обдумав ответ. — Дорк говорит, что ск’ррли дикари, но это не так. По крайней мере, не в том смысле, какой он вкладывает в это слово. Они просто очень примитивны и абсолютно бесхитростны.

— Разве такое бывает? — спросил я.

У Майры прелестный голос — мягкое, теплое, бархатистое контральто, совершенно дисгармонирующее с криптозоидным имиджем, который она столь ревностно культивирует. Признаюсь, я иногда позволял себе помечтать, как этот голос шепчет мне на ушко милые ночные глупости…

— Они действительно любят свою музыку, которая на самом деле весьма интересна. Простые эмпатические фразы без всякого подтекста, стимулирующие непосредственное действие… В общем, эта музыка вовсе не создана для передачи образа или настроения и в чем-то аналогична рэпу конца двадцатого или воинским песнопениям аборигенов. Кстати, я кое-что записала, и ты можешь потом послушать, если интересно.

— Да, конечно. — Я задумчиво поскреб подбородок. — А что, внешне они и в самом деле настолько… несимпатичны?

Майра расхохоталась.

— О да! Посольские называют их ракомедведями, и эта кличка им действительно подходит. Взрослые особи огромны. Тело у них вроде медвежьего, покрыто блестящим красным хитином и пучками красного меха. Руки и ноги толстые, на руках что-то вроде пальцев, но вместо когтей — клешни весьма неприятного вида. Глаза и усы, как у рака, медвежье рыло и очень, очень много зубов.

Я невольно содрогнулся.

— Надеюсь, хотя бы детишки по-своему милы?

Майра весело ухмыльнулась и покачала головой.

— Да нет, не особенно.

— Что ты думаешь о них, как о публике?

Ее улыбка полиняла.

— Трудно сказать. Ск’ррли, конечно, любят музыку, но… Я не уверена, что Дорково меню придется им по вкусу!

— Ну что ж, нас освищут, вот и все, — легкомысленно заметил я, пожимая плечами, но Майра снова нахмурилась.

— Знаешь, Мо, эти существа не привыкли сдерживать свои чувства. Я видела, как один ребенок отнял у другого мрр’ххг — и что, по-твоему, сделала его мать? Сказала «нельзя» и шлепнула по ручке? О нет, она ухватила дитя за руку и отодрала от нее пару клешней!

Я чуть не захлебнулся чаем.

— Как?!

— Эдвина, которая исполняла роль гида, говорит, что они со временем отрастут, а туземцы твердо убеждены, что новые клешни не станут хватать чужое. Повторяю, аборигены удивительно непосредственны. Если мужская и женская особи понравились друг другу, они немедленно начинают совокупляться. Если ск’ррли рассердился, он сразу бросается в драку. В общем-то они, как бы это выразиться… несколько склонны к насилию.

— Значит, если ск’ррли не понравится наше выступление…

— Они могут сообщить нам об этом, — заключила Майра, серьезно глядя мне прямо в глаза.

Должно быть, то был тихий шепот кельтской струйки ее крови, несущей в себе полузабытый дар предвидения!

Облачаясь в концертные костюмы, мы, как водится, параллельно поглощали импровизированный ужин, и мне не представилось возможности поговорить с Рюбом, покуда шаттл не поднялся в воздух. Впрочем, тот пропустил предостережение мимо ушей, предвкушая новую встречу со счастливо обретенной подружкой и будучи не в силах мыслить какой-либо частью своей анатомии, расположенной выше пупка.

Мы прибыли сразу после заката и приземлились на грунтовой площадке позади посольства. Окружающую здание болотистую равнину освещали многочисленные факелы и костры, на которых готовилась пища. В воздухе витал неожиданно соблазнительный запах поджаривающихся мрр’ххг.

Майра информировала нас с Рюбом, что туземцы жарят мрр’ххг только по самым торжественным случаям.

Например, при объявлении войны. Или на поминках.

Великий человек лично встретил нас на посадочной площадке, благоухая парами джина и щедро распространяя свой обычный антишарм. Осмотрев всю троицу с ног до головы, он признал наши костюмы приемлемыми и, развернувшись с горделивым видом, устремился куда-то вперед, приказав жестом следовать за ним. Испустив тяжкий коллективный вздох, мы подняли свои саквояжи и пристроились гуськом за его спиной.

Мы протрусили вслед за ним по лабиринту, вычерченному на посольском полу. На ходу Дорк то и дело швырял персоналу взаимоисключающие распоряжения, оставляя в кильватере вытаращенные глаза, отвисшие челюсти и впечатляющую коллекцию малопристойных жестов.

С парадной стороны посольства была пристроена двухметровой высоты сцена. По причине туземного предубеждения против стен там не было ни задника, ни занавеса, и все же я не могу не признать, что Дорк с честью выпутался из затруднительных обстоятельств, сотворив нечто такое, чего ск’ррли отродясь не видывали.

Разноцветные лампы бросали на сценическую площадку яркие пятна, а передняя часть платформы, искусно задрапированная официальными оранжево-черными флагами ВЗДС, была увенчана внушительными канделябрами, увитыми гирляндами местных цветов. Флора Ск’ррл по большей части насекомоядна, так что все эти пышные гирлянды и букеты непрестанно трепетали и извивались, отлавливая и пожирая привлеченную светом мошкару. Майра была просто очарована столь оригинальным образчиком декораторского искусства.

Посреди сцены возвышались три жестких стула и доставленный из кабинета Дорка резной трон.

По традиции на посольских приемах разносят шампанское, но алкоголь не совместим с обменом веществ ск’ррли. Однако же какой-то наблюдательный стюард обнаружил, что они весьма неравнодушны к Юмми-Бумми (вы наверняка знаете эту приторную липкую гадость, получаемую разведением сухого порошка в воде) и даже слегка прибалдевают от пронзительно-химического вкуса, цвета и запаха. Сооруженный по приказу Дорка фонтан извергал сей напиток галлонами: взлетающие в воздух струи опадали в огромный стеклянный резервуар, вокруг которого возбужденно толпились жаждущие туземцы.

Сцена оказалась достаточно высокой, чтобы позади нее образовался столь редкий на Ск’ррл оазис приватности. Остановившись в этом укромном уголке, Дорк требовательно вопросил:

— Вы ведь готовы сыграть «Времена года», не так ли?

Как будто мы притащились сюда с инструментами и в полной оркестровой униформе, надеясь перекинуться в преферанс.

— Мы готовы, — ответил я умиротворяющим голосом. — Оста-лось только распаковать инструменты и пюпитры. И кстати, было бы неплохо, если бы кто-то из ваших сотрудников помог установить акустическую систему.

Дорк немедля вознегодовал.

— Но мы уже поставили свою!

Я постарался сдержать снисходительную улыбку.

— Видите ли, наша система чуть-чуть получше, и кроме того, она уже подстроена под наши инструменты.

— Ну как хотите, — и он небрежно щелкнул пальцами, призывая топтавшуюся неподалеку сотрудницу — весьма привлекательную женщину в весьма откровенном наряде.

Обожающий взгляд, который красотка бросила на Рюба, сказал мне о том, что они отнюдь не чужие. Рюб, со своей стороны, изо всех сил телепатически внедрял в ее мозг пылкое сексуальное влечение. За этим увлекательным занятием парочка совсем позабыла о Дорке, и тот раздраженно рявкнул:

— В чем дело, Торнтон? Сюда!

Я шагнул вперед и мягко произнес, вручая Соникастер Клипш-Кляйнмана:

— Не могли бы вы взять эту штуку и поставить на сцену? В центре рампы и серебряным логотипом в сторону публики?

— Да, конечно, — пробормотала красотка, прижимая черный матовый диск акустического устройства к умопомрачительному декольте. Глаза ее рассеянно скользнули мимо меня и вновь приклеились к Рюбу.

— Ну же, Торнтон! — взревел посол.

— Да, сэр. Конечно, сэр. — Она одарила Рюба очередным знойным взглядом и нехотя удалилась, томно повиливая бедрами.

Дорк отвернул кружевной манжет и сверился с массивным золотым хронометром.

— Начинаем через пять минут. Но прежде мне надо урегулировать кое-какие детали… А потом мы покажем этим дикарям, что такое настоящая культура!

Едва он успел отойти, как перед нами материализовался стюард, толкающий тележку с прохладительными напитками. Проводив посла глазами, парень ухмыльнулся, сжал кулак, выставив вверх большой палец и выразительным жестом изобразил, что опрокидывает стаканчик. Потом он сгрузил на ближайший столик поднос с бокалами, соками и минеральной водой, лихо подмигнул и покатился дальше.

Мы подошли к столу и обслужили себя, а затем приступили к непременному предконцертному ритуалу.

— Ну ладно, — помолчав, начал я. — Вы знаете, и я знаю, что вся эта затея — полнейшая лажа, а проклятый Дорк — надутый индюк, лишенный даже той внутренней культуры, что присуща честной чашке свежего йогурта. Все мы закаленные профессионалы и знаем свой репертуар настолько хорошо, что каждому из нас грозит опасность уснуть от скуки во время представления. В высшей степени вероятно, что наша аудитория с куда большим интересом станет слушать грохот уличного движения, чем то, что мы намерены ей предложить… Но!

Я перевел дух и заглянул им прямо в глаза.

— Но мы профессионалы, а это значит, что не можем позволить себе, опустить планку. Мы посвятили свою жизнь искусству и потому, выйдя на сцену, будем играть безупречно и от всей души, ибо музыка заслуживает только самого лучшего. Мы выйдем на сцену и будем играть блистательно, страстно и нежно, ибо все мы заслуживаем самого лучшего, что можем дать друг другу. Да, мы выйдем на сцену и заставим наши инструменты запеть ради еще одной горстки положительных баллов, приближающих тот магический, тот сладостный миг, когда мы сможем наконец сказать ВЗДС, чтобы она пошла подальше и удавилась.

Я торжественно протянул руку ладонью вверх.

— Так как же мы будем играть?

— Восхитительно! — хором ответили Майра и Рюб, положив свои ладони на мою.

— Как мы будем играть?

— Сногсшибательно! — последовал ритуальный ответ.

— Как мы будем играть? — вопросил я в последний раз.