Помоги проекту - поделись книгой:
Я слегка улыбнулся и кивнул.
— Она мне тоже нравилась, Пол. Наверное, ее трудно было не любить.
Он заплакал. Подняв руки, он вцепился мне в плечи, и его тело затряслось от рыданий.
— Я… я думал, — с трудом проговорил он, — что если мы выскажем свое мнение в полный голос, этого будет достаточно. Мы очень старались, но ничто не менялось, хотя мы потратили на это уйму времени и сил. И тогда я подумал: нужно как-то встряхнуть их. Нужно их напугать, сделать что-то такое, чтобы они проснулись, обратили на нас внимание. Тогда бы мы сумели что-то изменить… Господи, я никогда не думал, что все кончится так!
— Ты хочешь сказать, те, первые взрывы…
— Черт, да!.. Я устал от слов. Мы все устали, и нам хотелось действовать.
— А сегодня?
Он резко тряхнул головой.
— Боже, конечно, нет! Ведь это была моя сестра, Лэмб. Моя сестра!!!
— Что ж, понятно… По крайней мере, ты никого не убил, никого не искалечил. Несколько заборов обрушилось, да один престарелый поэт заработал с десяток синяков. — Я улыбнулся. — Но они давно побледнели, и я не стану требовать возмещения ущерба.
Я протянул ему руку. Я знал: если мне удастся вывести его на улицу сейчас, пока над нами висит сгудонский звездолет, мне, скорее всего, удастся сохранить Полу жизнь. Толпа не посмеет расправиться с ним на глазах у инопланетян.
Но Пол никак не ответил на мое движение. Сейчас он выглядел безмерно усталым, словно собственная судьба вдруг стала ему безразлична. Что ж, пожалуй, я мог понять его. Я сам прошел через то, что испытывал сейчас Пол — прошел и не забыл.
Пол вдруг пошатнулся, и я обнял его за плечи. Развернув его к выходу, я распахнул свободной рукой дверь и вышел вместе с ним на крыльцо.
За время, что мы были внутри, дождь прекратился, но я сразу заметил: старых колонистов стало больше. Теперь их насчитывалось, наверное, уже несколько сотен. Они толпились на улице перед домом и негромко переговаривались, но во дворе пока никого не было. Даже Бейли вернулся к своей армии и теперь что-то объяснял ближайшим к нему колонистам, яростно размахивая в воздухе кулаками. Увидев нас, он замолчал; толпа, напротив, сердито загудела. Я буквально физически ощущал, как от этих людей исходят волны жгучей ненависти, направленной на Пола, на всех молодых колонистов, быть может, даже на меня самого. Последнее, впрочем, зависело от того, какую линию поведения в конце концов избрал Бейли, решился ли он бросить открытый вызов Сгудону.
А визголет по-прежнему висел над садом — огромный, молчаливый, грозный. Он походил на какое-то сверхъестественное существо. На бога, который спустился с Олимпа, чтобы понаблюдать за тщетной возней людишек.
Мы с Полом двинулись по дорожке к воротам. Машина Пола все еще чадила, и несколько пожарных заливали ее водой из брандспойтов. Краем глаза я заметил Дженнис, которая сидела в чьей-то машине сразу за воротами (одному Богу известно, где и как она ее достала). И хотя машину со всех сторон обступали люди, я невольно подумал, что мы могли бы вскочить в нее и попытаться убраться отсюда до того, как ситуация окончательно выйдет из-под контроля. Потом, когда люди успокоятся, мы могли бы вернуться и попытаться поговорить с ними на языке разума.
Мы дошли почти до самых ворот, и никто нас не остановил. Но когда я уже положил руку на створки, намереваясь распахнуть их, до моих ушей долетел какой-то странный гул.
— Гляди! — Глухо сказал Пол, кивком головы указывая куда-то в конец улицы.
Я повернулся туда. Крепко держа друг друга за руки, к нам шагали молодые колонисты. Их было всего несколько десятков, но их лица показались мне суровыми, а движения — решительными.
Толпа перед воротами гудела слишком громко, и за этим шумом старые колонисты не сразу заметили появление группы младокаледонцев. Но вот стоявшие с краю начали один за другим оборачиваться; заметив новоприбывших, они дергали за рукава ближайших соседей, а те, в свою очередь обернувшись, передавали известие дальше. Минуло всего несколько минут, и вся толпа настороженно притихла.
Старых колонистов было в два или три раза больше, чем молодых, и если последние не запаслись самодельными гранатами (а я этого не исключал), рукопашная схватка могла закончиться не в их пользу. И те, и другие были вооружены лопатами, бейсбольными битами и просто дубинами, а это означало: если они сойдутся, то будет много пробитых голов, сломанных рук и носов, просто ушибов. Даже если никто не погибнет, последствия этой стычки могут оказаться трагическими. Общество окончательно расколется на два лагеря, и пройдет еще очень много времени, прежде чем в Льюкарсе снова восстановятся мир и согласие.
Могли ли пришельцы помешать этому, задумался я. И захотят ли? Был ли на борту визголета Туклик, или за нами наблюдали его политические противники? Что вообще инопланетяне думали о происходящем? Сознавали ли они весь трагизм положения, или, напротив, оно их только забавляло?
О, Господи! Бог свидетель, я ничего подобного не хотел, однако обстоятельства поставили меня в самый центр событий. Хочешь — не хочешь, надо что-то делать, что-то решать. И будь я на несколько десятков лет моложе, я бы не колебался ни минуты, но сейчас мой разум, мою волю словно парализовало. Призраки прошлых поражений вновь ожили в моей душе, и страх вцепился мне в горло ледяными пальцами.
Что же, еще одна неудача, еще одно поражение? Ну, нет!.. Даже мысль о том, что меня ждет, если сейчас я промолчу, была мне невыносима!
— Стойте! — крикнул я.
Несколько человек услышали и посмотрели на меня.
— Стойте! Выслушайте меня!.. — крикнул я громче и поднял руку. Мой голос и мой жест сделали свое дело — еще больше людей повернулись в мою сторону, и я понял: мне по крайней мере удалось завладеть их вниманием.
— Это не выход! — прокричал я. — Сила тут не поможет. Вы можете драться, можете убивать друг друга, но это ничего не даст!
Из толпы неожиданно вынырнул Бейли — вынырнул и остановился перед нами. Его лицо исказила злоба.
— Этот субъект, — крикнул он в ответ и указал на Пола, — уничтожил нескольких человек. Сегодня утром его бомбы убили наших товарищей. Ты слышишь, Лэмб?!.. Это — убийца! Из-за него погибли наши братья!
— Так пусть же больше не будет смертей, Бейли! — снова крикнул я, перекрывая глухой ропот, поднявшийся в толпе после слов Бейли.
— Если этот человек виновен — его надо судить. Надо дать ему шанс сказать несколько слов в свою защиту, а не устраивать самосуд. Надо остановить убийства.
В руках Бейли была длинная толстая дубина, и он обеими руками поднял ее над головой.
— Вот мы их и остановим! — прорычал он. — Остановим раз и навсегда. Отойди, Лэмб, не мешай нам!
И с этими словами он бросился вперед.
Оттолкнув Пола в сторону, я прыгнул ему навстречу. Я собирался схватить Бейли, повалить на землю и обезоружить, пока свирепая жажда крови не охватила толпу.
В те краткие мгновения, когда мы летели навстречу друг другу, я успел хорошо рассмотреть дубинку в руках Бейли. Она была трех футов длиной и в руку толщиной, и сделана из твердого на вид, хорошо отполированного дерева. Должно быть, подумал я с отрешенным спокойствием, это была деталь какого-то предмета обстановки. Вот уж поистине, в любой трагедии есть элемент фарса: лидер одной партии убивает лидера другой партии ножкой от стола. Хорошо хоть не кремовым тортом!
К моему огромному изумлению, тело мое отреагировало быстрее, чем я ожидал. Увернувшись от удара дубины, которая уже начинала опускаться, я поднырнул под мышку Бейли и обхватил его обеими руками.
Потом я сжал его грудную клетку в медвежьих объятиях.
Я ничуть не преувеличиваю. Неожиданно я почувствовал в руках такую силу, какой не обладал никогда в жизни. Странный восторг охватил меня — это был восторг победы, смешанный с радостью обладания подобным нечеловеческим могуществом. Я все сильнее сдавливал врага и чувствовал, как все окружающее перестает для меня существовать — я чувствовал только, как Бейли слабо сопротивляется, силясь освободиться.
Толпа пораженно застыла, с благоговейным страхом следя за нашей борьбой. Вот Бейли выронил свою глупую палку. Вот воздух с шумом вырвался из его груди, и я услышал, как хрустнули ребра противника. От боли он вскрикнул, я тут же выпустил его, и он упал передо мной на колени.
Победа осталась за мной. Сомнений в этом не могло быть ни у одной, ни у другой стороны.
Голова Бейли поникла. Он выглядел изможденным, опустошенным, словно вместе с воздухом я выдавил из его груди всю ненависть.
— Встань, Бейли, — сказал я, протягивая ему руку. — Встань! Мы должны поговорить с этими людьми. Мы должны честно рассказать им все. Пусть они отправятся по домам, и пусть каждый из них думает о том, как он едва не стал убийцей.
Но к моему изумлению Бейли отрицательно покачал головой. Потом он посмотрел на меня, и я увидел на его лице выражение мрачного торжества. Он почти улыбался. Это было так неожиданно, что в первое мгновение я даже не понял, почему он смеется.
А потом — чуть правее меня, в самой середине толпы — прогремел взрыв. Бросив взгляд в ту сторону, я успел заметить синеватую вспышку и поднимающийся вверх столб белесого дыма. В ту же секунду прогремел второй взрыв — на этот раз чуть левее меня, а за ним — еще один — на самом краю толпы.
На несколько мгновений воцарилась/потрясенная тишина. Потом толпа взорвалась ненавистью и страхом. Людское море качнулось в нашу сторону — подальше от того места, где взорвались брошенные кем-то бомбы. Взметнулись вверх дубинки и черенки от лопат…
Наверху, над нашими головами, раздался пронзительный вой. В следующую секунду визголет, о котором большинство просто забыли, открыл предупредительный огонь по саду перед домом Пола. Выстрелы ударили в землю за моей спиной — как я понял, это была попытка образумить, остановить толпу.
Но из этого ничего не вышло. Правда, те, кто бежал впереди, пытались остановиться, в шоке перед огненным ураганом, но арьергард продолжал напирать.
Вскрикнув от страха, Бейли метнулся в сторону, стараясь спастись от тонкого огненного луча, который двигался к нам через сад. Он бежал, а луч пламени не торопясь следовал за ним, словно выискивая свою жертву, выделяя ее среди прочих. Что я мог поделать? Таково было решение сгудонцев. Они хотели изгнать дьявола прямо сейчас, не откладывая. Они собирались выкорчевать зло, пока оно не пустило корни и пока ситуация не стала необратимой. Я понимал это, но я понимал и другое. Я знал: как только огненный луч настигнет Бейли, начнется паника, и тогда могут погибнуть десятки, даже сотни людей.
Справа по улице, ярдах в тридцати от меня, лежал на боку доставочный грузовичок из «Обсервера». Лобовое стекло грузовичка было разбито вдребезги. «Говорить правду!» — было написано на его борту красивыми желтыми буквами. Чтобы добраться до Бейли, огненный луч с визголета должен был перебраться через этот грузовичок, через написанный желтым лозунг.
Я бросился к грузовику, вскарабкался на него и повернулся лицом к огненному лучу. Зная, что люди внизу не могут не видеть меня, я поднял руки навстречу смертоносному лучу, словно смиряясь перед неизбежным, словно готовясь заключить смерть в объятия. Вот луч уже в десяти футах, в пяти… На несколько мгновений он, казалось, заколебался, замедлил движение, остановился у самого борта грузовика.
Я мог дотянуться до него рукой, но, как ни странно, я не чувствовал страшного, испепеляющего жара. Мостовая внизу пузырилась и кипела, асфальт расплавился и превратился в огненное озеро, но я не чувствовал ничего.
Луч снова двинулся. Он медленно огибал, обходил меня с левой стороны.
Нет. Только не это. Бросив быстрый взгляд вверх, где — белый и равнодушный — по-прежнему висел визголет, я шагнул в сторону и, вытянув перед собой руки, прыгнул в раскаленное, голубовато-белое сияние.
Глава 6
…И широкие просторы, залитые спокойным светом луны,
расстилались перед нами, не омраченные тенью новой разлуки.
Чье-то огромное лицо плавало в воздухе в нескольких дюймах от моего лица. Лицо растянулось в улыбке, и я услышал глубокий, довольный смешок.
— Это было неплохо, Лэмб. С-сказать по с-совес-сти, то, что вы с-сделали, было прос-сто превос-сходно!..
Это был Туклик. Судя по широкой улыбке, настроение у него было отменное.
— Вы пос-ступили в точнос-сти как напис-сано у вашего пис-сате-ля Конрада. С-самопожертвование ради других. Умереть, чтобы с-пас-ти других и с-собственную чес-сть. Ис-скупить кровью. Ос-сень по-ка-толичес-ски, ос-сень по-з-земному, Лэмб. Я преклоняюс-сь перед вами.
— Так я жив?! — вырвалось у меня.
— О, да, живы и невредимы. К тому же теперь вы герой. — Туклик перестал шипеть. — Я уже сообщил мадам Дюбуа, что вы живы. Когда через несколько часов мы приземлимся в парке, вас придут встречать тысячи людей!
— Герой?.. — переспросил я растерянно.
— Вы отдали жизнь, чтобы спасти людей, Лэмб. Они знают это. И молодые колонисты, и старшее поколение понимают: вы пожертвовали собой, чтобы остановить беспорядки. Чтобы никто больше не погиб… — Он громко рассмеялся, так что все его жирное тело заколыхалось, словно резиновое. — Это было идеальное решение, Лэмб. Для пущего эффекта я дал вам секунды полторы, потом выключил луч, но все, кто собрался на улице, успели увидеть вас внутри огненного столба. Они видели вас в огне! Все дальнейшее было делом техники, как говорят у вас на Земле. Я использовал стат-поле, чтобы перенести вас на борт, настроил вживленные устройства на полное восстановление, и вот… — Туклик драматическим жестом развел свои короткие ручки.
— И вот — результат. Герой жив и здоров!..
— Сознайтесь, Туклик, вы нарочно это подстроили. Ведь вы сделали это со мной специально, не правда ли? — сказал я спокойно. Я чувствовал себя таким усталым, что мне не хотелось ни возмущаться, ни протестовать.
Инопланетянин торжественно кивнул; при этом склонилась не только его голова, но и все тело Туклика слегка подалось вперед. Он как будто поклонился мне, а не просто сказал «да» в ответ на мою догадку.
— Тогда почему я жив?..
— Почему? — Туклик слегка пожал плечами. — Мы хотели сохранить колонию, Лэмб, хотели, чтобы жизнь здесь наладилась, и…
— Нет, — перебил я его. — Я хотел спросить, как вышло, что я не сгорел, не превратился в золу… Вы сказали, что перенесли меня на борт, настроили приборы и… А ведь от меня не должно было остаться даже дыма! Я же своими глазами видел, как рядом со мной закипел асфальт!
— Ах, вот вы о чем! — Туклик снова улыбнулся. — Дело в том, Лэмб, что на нас, сгудонцев, это оружие не действует. Вообще-то, оно довольно слабое. Особое излучение с заданной длиной волны воздействует непосредственно на молекулы, возбуждает их, дестабилизирует, разрывает межмолекулярные связи. Но мы… — Он сделал небольшую паузу, немного подумал, потом закончил неопределенно: — Но мы защищены.
— И я?
— И вы тоже, Лэмб.
— Я тоже… защищен?
Туклик внимательно посмотрел на меня, вздохнул протяжно, словно терпеливый взрослый, разговаривающий с умственно отсталым ребенком. Я не хотел слышать, что он ответит, однако иного выхода у меня не было.
— Да, Лэмб. — Туклик кивнул. — Помните, однажды я сказал, что вы — один из нас? Это утверждение соответствует действительности в гораздо большей степени, чем вы тогда подумали. Вживленные в ваше тело устройства — они восстанавливают, создают, перестраивают, регулируют. И защищают.
— Я об этом не просил.
— Нет, вы можете спорить, — возразил он мягко и снова улыбнулся мне своей широкой улыбкой, которая впервые показалась мне приятной и почти… человеческой. — Я помогу вам, и мы прекрасно проведем время. — Туклик неожиданно потянулся ко мне и обнял меня своими короткими, тонкими ручками. Наверное, я единственный из землян, кто может похвастаться тем, что его обнимал сгудонец.
Несколько часов спустя, когда на востоке взошел Арран, мы действительно подлетели к одному из самых больших парков Льюкарса и, на несколько секунд зависнув над ним, с пронзительным ревом опустились на центральный холм. В парке тотчас собралась толпа. Несколько минут спустя открылся люк, откинулся широкий трап-пандус, и мы — Туклик и я — торжественно спустились по нему на землю. Клаату барада никто.
Туклик был прав, разумеется. И старые колонисты, и молодежь приветствовали меня с одинаковым воодушевлением и радостью. Я был тем ответом, который они так давно мучительно искали. Им нужен был лидер, вождь, человек, которым они могли бы восхищаться и за которым готовы были идти в огонь и воду. Особенно радовалась моему возвращению мадам Дюбуа — теперь уже просто Кларисса. Я думаю, государственная власть всегда была для нее тяжким бременем, и она была только рада, когда ей представилась возможность переложить ответственность на кого-нибудь другого.
Да и Туклику тоже был нужен человек, способный сплотить, консолидировать каледонское общество. Ведь как ни суди, каледонская колония действительно была форпостом на окраине империи, крепостью на границе таинственных, туманных пустошей, в которых скрывались племена хитрых, коварных дикарей.
Туклик уже объяснил мне, какое значение для Сгудона имеет этот орбитальный перевалочный пункт, лежащий на пересечении нескольких торговых трасс, и какое значение приобретает в этой связи земная колония, население которой могло поддерживать орбитальную станцию в рабочем состоянии. Как я и думал, с самого начала все дело было в прибыли — и ни в чем другом.
Ну а я… Что ж, я по-прежнему считаю себя просто стареющим поэтом. До сих пор мне удается выкраивать пару часов в неделю, чтобы занести в компьютер несколько мыслей и поделиться ими с Дженнис. Внешне, впрочем, я представляю собой ходячее доказательство совершенства сгудонской биотехнологии. Выгляжу я очень молодо — намного моложе, чем имею право выглядеть, да и чувствую себя превосходно. Достаточно сказать, что я никогда не болею и никакие стариковские слабости давно мне не досаждают. Дженнис, во всяком случае, считает, что мы — прекрасная пара, и я еще ни разу ее не разочаровывал.
Ах да, моя рука… та, которая была нашпигована раскаленным шлаком и почти парализована воспоминаниями о боли и стыде, терзавшими меня несколько десятилетий… Теперь она совсем здорова; травмированные мышцы и сухожилия обрели былую силу и гибкость, так что по крайней мере в физическом плане я снова могу считать себя полноценным человеком. И только вонзившиеся глубоко в мякоть оплавленные песчинки я попросил не убирать.
Почему я не спешу расстаться с этими безгласными свидетелями моего прошлого? Мне кажется, что я еще не заслужил этой награды. И, стоя на балконе Дома Правительства и глядя на деревья городского парка, над которыми виднеется белая громада Тукликова корабля (как раз сегодня, после нашего последнего ужина, он наконец-то должен отбыть на Сгудон, чтобы доложить о своих успехах), я думаю о том, что вряд ли когда-нибудь ее заслужу.
А еще я думаю: теперь это, наверное, не так уж важно. Важно только то, что происходит с тобой здесь и сейчас.
И этого, мне кажется, достаточно каждому.
Брюс Гласско
ЧЕСТНЫЙ ТОМАС
Честный Томас лежал у реки как-то летом.
Вдруг глядит и глазам он не верит:
По бузинному дереву в облаке света
К нему спускается фейри. [7]
В переполненной пивной, усевшись как можно дальше от меня, четверо поденщиков пили круговую «по колышкам». Колышки укрепляют лесенкой внутри кружки, и каждый пьющий должен отхлебнуть столько, чтобы открылся новый колышек-метка, прежде чем передать кружку соседу. «Вассейл, — кричали они по своему саксонскому обычаю, глядя, как прыгает кадык собутыльника при каждом глотке. — Будь здоров!» Десять и восемь десятков лет тому назад, когда я был молод, архиепископ Ансельм целую проповедь произнес против питья «по колышкам». Но я тогда столько же слушал его, сколько нынешние парни слушают своих епископов.
Нынче никто — ни мужчина, ни женщина — не осмелится разделить со мной чашу. Впрочем, эти парни расплескали достаточно эля, чтобы я нюхнул его запаха, теплого, кисловатого, севшего… Я теперь беру свое причастие, свой взяток, где придется, где найдется.
Кончиками пальцев я попробовал запах краснолицей хозяйки пивной. Она оставила его на стакане меда, который мне подала. Ее имя — Кейт. Ничего хорошего: отрывистое и грубое, как лай. Не успеешь начать его, а оно уже кончилось и в ушах не оставило звука. А вот смысл, который запечатлел ее пот на обожженной синей глине, дело иное: им проникнуты целые баллады об одиночестве и желаниях Кейт. С тех пор как муж ее упокоился в земле, плоть трактирщицы жаждет мужской руки. А еще я чую в ней яйцо, уже готовое начать свой долгий путь к лону. Если вспахать ее нынешней ночью, она даст всходы.
Я чую, как она исходит жаром, перекидываясь шутками у столов… А-ах! Вот и священник. Отец Оуэн. Меня распирает желание пройти мимо его стола и нюхнуть, как следует, чтобы понять, отзывается ли он на сердечную тоску Кейт? Но я сижу там, где сидел. Отец Оуэн неодобрительно относится к моему языку и Королеве, которая меня ему обучила.
Под сытыми отрыжками поденщиков, под волнами пота, исходящими от Кейт, под терпким недовольством жидкой слюны отца Оуэна прячется общая для всех угрюмая басовая нота: едкий привкус страха. Они меня боятся… все до одного… меня, тихо пьющего в уголке свой одинокий мед. Они редко заговаривают со мной, опасаясь, что я им отвечу. Даже отец Оуэн, который регулярно проклинает меня со своей кафедры в церкви, еще не раз подумает, прежде чем выговорить свою неприязнь мне в лицо. Даже Божьи служители страшатся Истины.
Порыв жгучего морозного ветра дунул в узкое оконце и принес с собой людские голоса и конское ржание. Всадники явно заметили зеленую ветку над дверью, указующую, что это место и есть эрсельдунская таверна. Они спешиваются. Вскоре через порог перешагивает стройный гладко выбритый мужчина. Одними лишь глазами, без помощи других органов чувств, я могу определить, что передо мной — придворный и прибыл от королевского двора, потому что одет на французский лад. Башмаки у него остроносые, а рукава длиннющие и узкие, дабы показать всем важность своего владельца, который слишком хорош, чтоб работать руками. К тунике его приколот пурпурный цветок.
Незнакомец без труда выделил меня среди прочих посетителей: я, как всегда, сидел один. Я встал, когда он направился ко мне, чтобы пожать руку. Этот новый обычай завезли к нам с Востока крестоносцы, и он очень помогает мне в моем занятии. А что не откроет рукопожатие, подскажет знание королевского двора.
— Вы — Александр Макдугал из Арджилла, — говорю я ему. — Вчера утром в сопровождении одного-единственного слуги вы выехали из Роксбурга, когда роса еще лежала на траве. Вы ехали почти всю ночь, останавливаясь лишь для того, чтобы напоить коней. Ваш горец-слуга очень вам предан, но конь вас боится, потому как вы его не щадите. А теперь скажите, что вам угодно от Честного Томаса Рифмача?
Поделиться книгой: