Помоги проекту - поделись книгой:
— Жив! Жив! — кричали разом, забывшись, воевода Радко и Янко.
Вешняк был уже на ногах: он сам оставил седло, опасаясь, что конь, падая, придавит и его к земле. И тем спас себе жизнь — Куркач изготовился было ударить его копьем, но скользнуло вражье копье над пустым седлом падающего коня. И тут показал Вешняк силу! С невероятной быстротой обернулся он вслед проскакавшему мимо печенегу и метнул в спину тяжелое копье. Куркач взмахнул руками и рухнул на землю сразу: копье потянуло вниз. В тот же миг Вешняк был возле остановившегося коня и вскочил в седло, усмиряя чужого жеребца натянутым поводом.
— Берегись, Вешняк! — закричал воевода Радко, но вряд ли его услышал ратоборец. Весенним Днепром на порогах вскипело печенежское войско. Сотни конных устремились вдоль пологого берега Ирпень-реки, снизу вверх, к распахнутым воротам: земля загудела под ударами копыт.
— Поднять мост! Закрыть ворота! — по лицу воеводы Радка прошла судорога, и он метнулся на западную стену, но дружинники успели передать его повеление стражникам. Мост над рвом поднялся, когда до передних печенегов оставалось едва ли полста шагов. Сверху ударили стрелами русские лучники и вынудили степняков спешно отхлынуть назад: не удалась Тимарю задуманная хитрость — изгоном войти в крепость.
Но в поле остался Вешняк, и ярость врагов выплеснулась на него. До трех десятков всадников ринулись к нему, копья выставив. Нет, не показал спины находникам русич! Копьем встретил и свалил ближнего, но тут же упал вороной конь, недолго послужил новому хозяину. Пеший Вешняк принял удары на себя один. Его широкий меч, как лозу гибкую, срезал неосторожного всадника, едва он приблизился к Вешняку, — а кому не хочется отличиться на виду всего войска!
Но вот пронеслись мимо печенежские наездники. Вешняк щитом прикрылся и неторопливо стал отходить к крепости, под защиту русских лучников. Недалеко уже осталось…
— Что делают, а? Что делают? — в ярости кричал Янко, хватаясь за рукоять меча, будто мог чем-то помочь отважному ратоборцу. — На одного — кучей!
У Вольги вдруг ослабели ноги — едва удержался за частокол: печенеги разом натянули луки, и десятки стрел ударили по Вешняку. Несколько стрел впились в щит — били почти в упор! Вешняк качнулся, пытался устоять, но не смог, упал сначала на колени, потом опрокинулся на спину, открытой грудью под тяжелые копья. Янко вскрикнул и руками закрыл лицо, а Вольга плачущего Бразда оторвал от частокола, чтобы не видел младший товарищ, как дернулось под чужими копьями тело Вешняка. Не мог смотреть на это и Боян — спрыгнул с камня, который подложил себе под ноги, и опустился на холодный деревянный помост, уткнув лицо в колени. Крепкой бранью разразился Ярый и обнаженным мечом застучал о дубовый частокол:
— Дорого вы заплатите за Вешняка, за коварство свое! Попомните день этот!
— Ты прав, Ярый, — сквозь звон в ушах донесся до Вольги голос воеводы. — Такое коварство на Руси не забывается! Нынче же ночью накажем печенегов. Пусть знает Тимарь, что в Белгороде нас достаточно, чтобы проучить находников!
Чьи-то сильные руки взяли Вольгу за плечи и подняли с помоста. Он открыл глаза — перед ним отец Михайло: лицо как из серого камня выточено, только глаза блестят, будто к ним сквозь плотные веки пробивается трудная мужская слеза. И Вольга не сдержался — ткнулся лицом в кольчугу отца и горько заплакал, сотрясаясь всем телом.
— Не плачь, Вольга, — утешал его отец Михайло. — Много смертей еще придется увидеть, пока будут стоять вороги под нашими стенами. Крепи свое сердце. Так надо.
Сеча во тьме
Они билися, рубились день до вечера,
А со вечера рубились до полуночи,
Со полуночи рубились до белóй зари.
Воевода Радко призвал белгородцев на сечу, и они откликнулись дружным согласием, как откликаются послушные сыновья на тревожный зов любимого родителя, если они с ним заедино душой и телом.
— Теперь сил набирайтесь, а ночью ударим на печенегов, — сказал воевода Радко.
Михайло, возвращаясь с торга, куда собирали их на недолгое вече[42] воевода и посадник, думал вслух:
— Сил набираться — так надо бы поесть досыта. А на столешнице у нас ныне не много брашны уготовлено.
— Не пора ли и нам… — заговорил было Антип, едва поспевая за широко шагавшим Михайлой. Кузнец, будто ударившись о дерево, резко остановился. Понял, что ратай говорит о своем коне. Не ответил. Так молча и вошли на свое подворье.
— Отче, позри, сколь мы ныне травы нарвали! То-то Воронку сытно будет!
Василько, сияя голубыми глазами, поспешил навстречу Антипу и Михайло. Вольга, Милята, обе дочери ратая и малый Вавила толклись у телеги, в которой заметно бугрилась высыпанная из торбы слегка примятая трава.
— Где брали? — Антип сурово сдвинул брови: в крепости такой травы давно уже нет. Сберегая коней до крайней возможности, люди выщипали всю зелень на крышах землянок и на внутреннем склоне вала.
Василько опустил голову. Вольга замялся было, переступил босыми ногами. Но не врать же родителям! Повинился:
— За частокол ходили мы. Нам Янко лестницу спустил. Они вместе со Згаром перешли за стену. — Помолчал малость Вольга, с надеждой посмотрел на взрослых, добавил смелее: — Да и не одни мы спустились в ров, и другие были поблизости, кто посмелее. Для нашего бережения Янко упросил дружинников с луками встать на помосте.
Антип сдержал беспокойный вздох: уже трех белгородцев побили насмерть печенеги, подкравшись в дебрях треховражья! Да несколько таких же неуемных отроков стрелами тяжко поранили. Долго ли до беды? А и запретить как? Для ратая конь равноценен жизни. Самого себя как жизни лишить?
Михайло тяжело повернулся к Антипу, уронил без излишнего разъяснения:
— А ты говоришь… Идем в кузню, посмотрим готовое рукоделие. Снесем торговому мужу Вершку, поменяем на резаны. Резаны снесем на подворье посадника и возьмем брашны, чтоб сила была для ночной сечи. — И прошел мимо отроков, не сказав слова укора.
Долго перебирал в кладовой воинскую снасть: щиты, наплечники, шеломы и кольчуги, сготовленные еще до печенежского прихода под Белгород и пока еще не потребовавшиеся для нужд белгородцев. Все это он, как и прежде так было, хотел передать торговому мужу Вершку, а тот в Киеве продал бы, взяв себе за посредничество десятую часть вырученных кун и резан. Михайло умел и любил рукодельничать, но не умел продавать, спрашивать достойную цену за свой труд.
Снесли тяжкую поклажу на подворье Вершка и долго стучали в толстые ворота, пока старый холоп не отворил им. На высокое резное крыльцо вышел чем-то растревоженный хозяин, строго глянул на Михайлу, на обвешанного оружием Антипа, недовольно молвил, раздувая толстые щеки:
— Надумал же! Будто назавтра у меня обоз в Киев намечен.
— Нужда торопит, Вершко, — пояснил неурочный приход Михайло.
— Несите, не гнать же с подворья вас теперь, — уронил в усы Вершко и, не обернувшись к пришедшим, медленно прошел к просторной клети в глубине подворья. Снял запоры, открыл дверь. Словно опасаясь, что Михайло и Антип подглядят его богатство, сказал сурово:
— Здесь, у входа оставьте. Дале снесут холопы. — Отвернувшись, долго перебирал серебро на широкой ладони, потом протянул кузнецу. Михайло прикинул плату, и румянец гнева выступил на смуглых щеках. Голос дрогнул, когда с трудом разжал стиснутые губы:
— Почто же так? Али товар негож?
— Время негоже, кузнец Михайло, время-то вон какое лютое. А вдруг возьмут нас печенеги? Тогда и эти резаны мне в убыток пойдут, вороги весь товар поберут, — сказал Вершко, а сам глаза прячет от Михайлы, взгляд переводит то на венец дома своего, то на кресты близкой, сияющей на солнце церкви.
— Долго ли придумывал такое пояснение? — обиделся Михайло до легкого озноба в сильных руках. Теперь его волновало не малое число полученных резан, а слова торгового мужа. — Если возьмут город, то возьмут и головы наши. О резанах ли теперь тужить? Живым для жизни надо корм купить. — Михайло круто отвернулся от Вершка, дернул за рукав изумленного ратая Антипа и пошагал прочь. На полдороге к воротам остановился и возвернул обиду торговому мужу:
— Ты, Вершко, печенегу уподобился в этот час, неправдою жить надумал. Живи, но помни, что бог неба воздаст тебе по делам твоим. Свое же рукоделие отныне сам в Киев возить буду. Нет к тебе доверия, исчезло, подобно дыму над дымником в ненастную погоду, верховым ветром разметало!
Когда возвратились домой и Виста приготовила ужин, Михайло призвал к столу Антипа и Луку с Могутой. Трапезничали ратники, потом отдыхали, а как опустилось солнце за лесистые увалы запада, встали на молитву за спиной старейшины Воика: кто знает, всем ли суждено вернуться с поля брани. Знали твердо лишь, что сеча будет лютая, не на живот, но на смерть!
Уже затемно все вышли во двор: Янко и отец Михайло в полном воинском снаряжении, а ратай Антип в шеломе со щитом, но кольчугу надеть отказался, тяжко в ней и непривычно ратаю. И меч Антип не взял, в руке у него топор на длинной рукояти. Это оружие ратай любил более другого, привычнее оно было ему. Вольга и Василько последовали за старшими, оба выбрали в кузнице короткие, по силам, сулицы. Женщин старейшина Воик дальше ворот из под ворья не пустил:
— Слезы свои оставьте дома. Да молите богов, чтобы живы все вернулись. Не на охоту собрались мужи — ратоборствовать!
Обернулся Янко в последний раз, увидел мать Висту — руки на груди сложила, должно, молитву шепчут губы. Рядом в белом платне и с белой бородой старейшина Воик.
«А где Ждана? Заробела выйти вперед матери своей Павлины, за спиной старших осталась…»
Мокрый торг — и за день не просох после вчерашнего дождя — заполнен белгородцами. Рядами стояли две сотни воев из пешей заставы воеводы Радка, а чуть поодаль, у Киевских ворот, возле коновязи, готовились к сече три сотни конных дружинников под началом Ярого.
Воевода Радко принимал белгородцев по одному и спрашивал:
— Чем владеешь? — и тут же с возов выдавал ратнику кольчугу, щит, а к ним меч или лук со стрелами, копье или боевую палицу с острыми шипами. Одних посылал в сторону Киевских ворот, других собирал в десятки и направлял на стены — Белгород стеречь на время сечи.
— Михайло, — позвал воевода Радко, как только отец Михайло и Янко с ратниками приблизились к нему, — возьми под свою руку пеших белгородцев и пришлых. Мужи крепкие, к сече приучены. Будь им за младшего воеводу. Ты же, Янко, иди к заставе, там ждут тебя.
Янко простился с отцом глубоким поклоном, прошел через торг и по улице к воротам, встал рядом с Ярым. Сотник, свесив на грудь седую голову, о чем-то сосредоточенно думал, изредка ковырял влажную землю склоненным копьем. Стояли так в молчании не долго — подошел воевода Радко и руку на стремя коня Ярого положил.
— Сечу поведем, как условились, — сказал воевода. — Береги воев, Ярый. Сгибнет застава, коли печенеги замкнут строй за вашими спинами и путь на Белгород закроют. Держитесь кучно, когда назад станете пробиваться — отставших посекут находники без всякой для города пользы. Ночь вон какая темная, не растеряйте друг друга.
Ночная тьма, ветреная и неспокойная, с каждым часом набирала буйную силу. Луна то и дело ныряла в мелкие летучие облака, верховой ветер гнал их с севера, в сторону Дикого Поля. Между облаками возникали на миг и снова гасли настороженные звезды, то в одиночку, то кучками — созвездиями.
— Как зажгутся у ворот два костра, отходите спешно — стало, дружина не в силах более сдерживать находников, — все напутствовал Ярого воевода Радко. Ярый ответил:
— Сделаем все, как задумали. Будут помнить степняки эту ночь! Устроим печенегам кровавую тризну! — Голос старого сотника налился гневом. Знал Янко, что у старого дружинника было в далеком прошлом другое имя, но за нрав свой, за неукротимую страсть в сечах с ромеями сам князь Святослав прозвал его Ярым. Носит он свое новое имя, как и многие шрамы на теле, уже не один десяток лет.
Ночь пошла на вторую половину и уже готова была уступить место ранней заре, когда бесшумно раскрылись ворота, осторожно опустился мост через ров.
— Ну, братья, послужим земле Русской, — глухо проговорил Ярый. Янко ударил коня, пригнул копье в низких воротах.
Птицей-ласточкой из-под стрехи старого сарая на волю вырвались конные русичи на поле перед Белгородом. Остались позади ворота, ров и неширокое пространство между рвом и сторожевыми кострами. Упали печенежские стражи, так и не поняв со сна — то ли грянула на них дружина князя Владимира, то ли бог русичей послал этих крылатых батыров с темного неба. Не хотелось верить им, что малые числом белгородцы найдут в себе силы для такого удара.
Падали находники возле костров, падали на жаркие угли, и тогда на них загоралась одежда, чадя над полем. Конная дружина прошла сквозь полусонный, внезапным ударом растрепанный стан, как проходит змеиноголовое копье сквозь стог сухого сена. Не стал Ярый ввязываться в сечу с войском, которое строилось пока что в не связанные между собой сотни. Знал — как одной ладонью не собрать всего днепровского песка, так и дружиной в три сотни не перебить печенегов. Об ином мыслил воевода Радко, посылая Ярого. Нацелил он своих воев на поводных коней печенегов. В руках у русичей уже горели заранее приготовленные смоляные факелы на длинных древках, зажженные от огня сторожевых костров. Вой голодной волчьей стаи, которому так умело подражали русичи, взбудоражил коней. Дикое ржание покрыло черную ночную степь и покатилось за Ирпень-реку, потом по просторному займищу к далеким темным лесам.
А русичи огненным полукружьем рассыпались, копьями колят и факелами жгут перепуганных коней, гонят их в угол между кручами реки и Перунова оврага.
— Янко, не забывай! — то и дело покрикивал сотенный Ярый. Но Янко и сам помнил: больше смотреть назад, не дает ли тревожного сигнала воевода Радко, не пора ли идти городу на помощь?
— Нет костров! — отвечал каждый раз Янко, а сам продолжал скакать стремя в стремя с Ярым. Напуганный огнем и волчьим воем, ломая ноги, хребты, разбивая во тьме головы страшными по силе ударами копыт, рухнул с кручи табун. Лишить степняков поводных коней — значит лишить их силы и подвижности. Знал это опытный воевода Радко, давно приметил он, что печенеги значительную часть коней прячут на ночь позади войска, у Перунова оврага, потому и решил воспользоваться темной ночью и беспечностью врага, уверовавшего в превосходство своего бессчетного войска.
Не сразу разобрались печенежские князья, куда делась конная дружина урусов, и только когда разглядели у себя за спиной мелькание факелов, услышали жуткий волчий вой и дикое ржание гибнущих коней, поняли, какую беду принесла им эта ветреная облачная ночь. Вскочили в седла те, кто коней держал у кибиток. Скорее! Скорее туда, где носятся эти ночные духи с огненными факелами! Быть может, удастся еще отбить хоть часть поводных коней, наказать урусов за дерзость. Урусы погнались за табуном и сами попали в капкан: из угла между крутоярьем и рекой им уже не вырваться к городу!
Взметнулись ввысь огнем тревожные костры у открытых ворот.
— Ярый! — закричал Янко. Но Ярый его не услышал.
— Ярый! — снова закричал Янко и коня ударил, настиг сотенного у самого обрыва. — Воевода зовет нас. Печенеги пошли приступом.
— Идем, идем! — отозвался Ярый и повернул коня от кручи. — Все ко мне! Факелы в овраг! — и Ярый, надрываясь, по-волчьи трижды прокричал во тьму, созывая воев сомкнуться в тесный строй. И вот уже факелы брошены в овраг на темные кусты и на груды конских трупов. Затаилась русская дружина, вдруг растворившись во мгле предутреннего часа.
Янко до боли в глазах вглядывался во тьму — не подошли бы нежданно находники, не встали бы рядом, готовые к сече. Для бережения потянул из-за спины лук, а потом на тетиву положил стрелу, чтобы тут же пустить ее при нужде.
— Теперь и нам пора! — проговорил воевода Радко и повернулся к Михайло. Они стояли рядом, у моста через ров, а ров влево переходил постепенно в треховражье, разрезая кручу правобережья до самой реки и тем надежно прикрывая тыльную, ирпеньскую часть крепости.
Михайло пристально глянул в сторону печенегов, но русских конников уже не было видно за отсветами сторожевых костров. Было жарко — то ли от волнения, то ли от этих вражеских костров, которые вздымались в небо все выше и выше, поглощая брошенный в огонь сухостой. Доносились крики печенежских военачальников, созывавших свои сотни, скакали посыльные, щетинились густые ряды копий с конскими хвостами у сверкающих наконечников.
— Как повернутся на нас печенеги, — напутствовал воевода, — ты, Михайло, выводи ратников и становись по левую руку, от ворот и до оврагов, чтобы не обошли со спины. Стоять надо, пока Ярый не вернется к Белгороду.
Воевода дал знак рукой, и дружина вышла из крепости, встала перед раскрытыми воротами. Огнем отсвечивали продолговатые красные щиты, и лица воев каменели в ожидании нелегкой сечи. Вперед поспешно выбежали проворные лучники и первыми ударили по находникам.
Стрелы русичей упали на спину печенежского войска нежданно — степняки готовились кинуться на конную дружину, полагая, что в городе нет больше воев. Вновь смешались печенежские князья, не зная, что предпринять: то ли искать во тьме невесть куда пропавших всадников, то ли ринуться на крепость и ворваться в нее, благо дружинников у ворот совсем мало. Пересилило второе желание. Полки повернули на Белгород.
Колючей смертной вьюгой хлестнули им в грудь безжалостные стрелы. Лучники пятились, опустошая колчаны, теряя товарищей, гибнущих от печенежских стрел, потом отошли под стены крепости.
— Настал и наш черед, други! — громко прокричал Михайло, тряхнул копьем над головой и первым шагнул на мост.
Ратники, сгоняя холодное оцепенение в мышцах рук и ног, взбадривая себя криками, тронулись следом.
— За Русь!
— Смерть находникам! Смерть ворогу!
За Михайлой вышел первым Антип, а потом и Могута, подняв над собой тяжелый, шириной более ладони, меч — Михайло специально для него ковал. Густо пошли на сечу белгородские ратники, широко загородили путь печенегам от ворот и влево до крутоярого, темного ночью оврага. Ударилась сталь о щиты и шеломы, а кто не успел закрыться, тот уловил в последний миг жизни, как сверкнул булат над головой.
— За Русь! За кров предков наших! — кричал Михайло, сокрушая наскакивавших печенежских нукеров. Рядом с ним бился воевода Радко.
— Железная рука у тебя, Михайло! — похвалил воевода, но Михайло не обернулся на голос: новый ворог встал перед ним. И все же отметил, что воевода перешел в центр дружины, имея теперь по правую руку дружинных воев, а по левую — белгородских ратников. И еще подивился Михайло, на время отбившись от двух печенегов, великому мастерству воеводы. Отменный мечник, Радко легко, словно обучая небывальцев, вращал тяжелым щитом, сберегая силу правой руки только для одного, рокового удара.
Против каждого русича было и два, и три печенега. И больше было бы, но подступиться не могли: глубокий ров и овраг не давали возможности обойти белгородцев. В грудь не пробиться — стеной сомкнулись щиты, а из-за щитов тяжелые копья бьют, на место павших из задних рядов становятся свежие дружинники и ратники. А вскоре и лучники вновь подоспели к сече, сменили пустые колчаны на полные и встали на валу под стеной. Сверху, почти в упор, секут стрелы русичей в ответ на сотни ядовито жалистых стрел печенегов.
Пешие находники не выдержали сечи, отхлынули прочь — роздых взять, сменить уставших и раненых. А русичи тем временем новые копья взяли, взамен изрубленных мечами и секирами.
— Слышу топот конных, с правой руки, — громко оповестил Михайло, отыскивая взглядом воеводу Радка. Воевода откликнулся:
— Слышу и я. Тимарь со своими полками идет сюда!
Михайло подергал плечами под кольчугой, чтобы мокрое платно отстало от тела. Торопливо осмотрелся, отыскивая глазами своих товарищей. Ратай Антип неподалеку рукавом лицо вытирал, влажные черные волосы выбились из-под шелома. Чуть впереди Антипа брат его Могута на обнаженный меч облокотился и смотрит в сторону Перунова оврага — то ли Ярого высматривает, то ли печенегов поджидает, чтобы закончить прерванную сечу.
«Не надолго нас хватит стоять при такой убыли!» — с горечью подумал Михайло и посторонился — мимо поспешно уносили в крепость побитых белгородцев, уводили под руки тяжелораненых.
Освещенная двумя кострами у ворот, русская дружина казалась печенегам столь малой против их несметного числа, что, едва передохнув, они кинулись продолжать сечу, теперь уже до полного истребления упрямых русов. К высвеченным кострами воротам крепости хлынули стеной черные всадники.
— Сомкнись! — закричал воевода Радко. — Копья — в землю!
Михайло опустился на правое колено, устраиваясь поудобнее. Русичи укрылись щитами, а копья склонили впереди и чуть вверх, на уровень конских шей. Концы копий уперли в землю, чтобы не соскользнули, когда конь ударится грудью.
— Спеши! Гони за смертью! — со злостью выкрикнул Михайло, видя, как на него неудержимо накатывается печенежский всадник, пригнувшись к гриве коня: опасается встречной стрелы.
Тонко хрустнуло, сломалось сухое древко, а над головой Михайлы замелькали копыта вздыбившегося коня. Рухнул замертво скакун, едва не сбил под себя вместе с хозяином и Михайлу.
— Берегись, Михайло! — закричал рядом ратай Антип. Кузнец отпрянул на шаг, щитом едва успел прикрыть голову. Щит дернулся от сильного удара: это уже другой всадник занял освободившееся место перед русичами, да воевода Радко и его сбил копьем, достал через плечо Михайлы. Рядом вскрикнул и повалился на землю под копыта степного коня незнакомый Михайло ратай, а из вспоротой копьем груди на белое платно густо пошла кровь.
Перед строем русичей бились в предсмертных муках израненные кони, выбирались из-под них перемятые и покалеченные всадники, спасаясь теперь не от меча или копья русича, а от тяжелых копыт своих коней, гибнущих в свалке. Печенеги ярились в криках, топтали своих же павших, в неудержимой злобе рубили русичей и рвались к открытым воротам города.
— Мужайтесь, братья! — кричал воевода Радко, подбадривая дружину. — Не ломайте строя! Нам уходить нельзя! Наши братья там, за спинами печенегов! Их дождемся либо костьми ляжем!
Вольга не мог устоять на месте. Сжав в руках сулицу, он суетился на помосте от страха за исход сечи там, под стенами, совсем близко от раскрытых ворот Белгорода. Что будет, если падет дружина? Кто тогда прикроет крепость? Не много дружинников осталось с посадником на стенах, только те, кто были легко ранены у Роси. Лучшие ратники вышли в поле с воеводой. Вольга страшился до гадкого озноба на спине, а глаза, помимо воли, следили за скопищем дерущихся за рвом. Вдруг качнулась людская стена немного от рва, а потом ближняя часть осталась на месте, а дальняя оторвалась и попятилась назад, к сторожевым кострам в степи.
— Василько, смотри! — закричал Вольга и схватил друга за платно. — Смотри, бегут печенеги! Бегуут!
Василько же словно умер: стоял, похожий на каменного бога древних обров,[43] могилы которых нередко встречаются в степях Приросья. Он грудью припал к бревнам частокола, отца ли своего Антипа хотел увидеть в такой массе людей, а может, жалел, что не пустили его в поле, рядом встать. Боян, Бразд и Милята не находили себе места, жались к старшим товарищам, то кричали, радуясь, то с ужасом всхлипывали, видя, как много побитых и раненых русичей вносят в ворота и передают на руки женкам и престарелым мужам.
Торопливо прошел мимо посадник Самсон, взволнованный, сильные пальцы стиснуты в кулаки и заткнуты за широкую перевязь, на которой висит меч. Посадник смотрел то за частокол, где на время прервалась сеча, то на старых белгородцев, которые вносили павших и крепко пораненных в крепость и отдавали родичам, хмурился — во многие избы и землянки этой ночью войдет черная печаль утраты…
— Ох ты! Ох ты! — не сдержался и вскрикнул Вольга: пешее войско Тимаря посторонилось, а конное, быстро сокращая ничейное пространство, навалилось на дружину русичей. А по том все смешалось в кучу человеческих и конских тел. Из этой массы у рва выкатывались и отлетали прочь то по одному, то группами печенежские всадники и зачем-то уносились назад, к своим кибиткам и кострам. Оттуда, из-за стены, из-за глубокого рва, доносились наверх то глухие, то звонкие удары мечей, ржание перепуганных скакунов. А над всеми этими звуками господствовал несмолкаемый крик тысячи людей, умирающих и живых.
И кто знает, долго ли продлилась бы эта страшная сеча, на сколько времени хватило бы стоящих на ногах русичей, не подоспей на выручку застава Ярого. Словно ястреб в утиную стаю — и пух в стороны! — ударила конная дружина русичей, железным клином рассекла отпрянувших в стороны пеших находников, а потом в спины конным степнякам вонзила длинные копья.
Только на малое время отвлеклись печенеги от дружинников Ярого, потеряли их во тьме, а может, решили, что дружина ушла совсем в Киев, как Ярый сумел собрать заставу и ринуться к Белгороду.
Поделиться книгой: