Ригодон

– Warten sie!

Приходится выслушивать его через дверь…

– Идите за своими вещами! И не возвращайтесь больше в отель!.. Нет отеля!.. Запрещено!.. С отелем покончено!.. Заводы тоже закрыты!.. Хейнкель![19] Приказ из Берлина! Вы вернетесь из Варнемюнде прямо в Берлин!.. Просейдон тоже в курсе, он поедет с вами… и со своими больными, прямо в Берлин!.. Он вас дождется… вы меня понимаете?

– Да! Да! Мы идем!

Больше ни единого слова… сейчас не время для дискуссий… этот странный Гаупт обходится с нами довольно круто… Отель! Вот мы и пришли!.. Я нахожу вывеску… не заметил ее прежде… «Отель Феникс»… платить тоже не нужно?… Кажется… именно так завершаются все режимы: Кошмар, Обесцененность… Виши, Берлин, Зигмаринген… увидим, где это случится завтра… Лондон?… Прага?… Москва?… Вы увидите… но здесь, в эту минуту, чего нам опасаться? Высадки англичан?… Русских?… Мы расспросим обо всем в Варнемюнде… скорее в нашу комнату! Небольшой пакет личных вещей… Просейдон уже в коридоре… все правильно, он получил приказ… я его спрашиваю: значит, они очищают Росток?… Он пока не знает… может быть?… Он будет ждать, пока мы вернемся… он и его прокаженные… все в одном купе… до Моорсбурга с нами… а потом они пересядут на другой поезд… Штеттин!.. Но каково! Каково! Там наши дамы!..[20] Они, конечно, уже далеко!.. Я узнаю это, если мы увидим Харраса, проклятого шутника!.. Просейдон надеется узнать, есть ли в Штеттине лепрозорий… он не уверен…

– Великое будущее Просейдона!

Мы же в любом случае уверены, у нас есть два часа, чтобы свидеться с морем… и возвратиться…

– До свидания! До свидания!

У дверей гостиницы двое солдат… как будто нас дожидаются… чтобы арестовать?… Проходим перед ними… они следуют за нами… десять… пятнадцать шагов… мы взбираемся по насыпи к игрушечному поезду… двое солдат нас не покидают… неизменно выдерживают дистанцию… какие-то люди вереницей тянутся в том же направлении… вот чудеса, никого нет на улицах Ростока, а тут – на тебе! – вдруг полным-полно народу! Гражданские, военные… на каком языке они разговаривают?… Спрашиваю у одного… датский и венгерский!..

– В Ростоке не останется никого!

А тот ублюдок разговаривал со мной через дверь… кстати, он и словечком не обмолвился о Ницше… его единственная забота: чтобы все убрались прочь!.. Ну, ладно!.. Во всяком случае, увидим Балтику!.. И порт… у нас есть два часа… все эти люди сядут на корабль… я его вижу!.. Вижу корабль… издали… Росток – это порт, я забыл… порт очень узкий… насыпь и дальше – набережная… идем туда!.. Все эти люди наверняка сгрудятся на палубе… приближаемся… это маленькое грузовое судно… на его борту, во всю высоту, огромными белыми буквами: Дания… ошибиться невозможно… двое солдат, неотступно сопровождающие нас, подходят ближе, они подают нам знак: сюда нельзя!.. Держитесь там!.. Подальше! Я вижу сходни, и незнакомых людей, венгров, датчан, они поднимаются поодиночке… мы уходим, огибаем судно… у этого пароходика нет названия, только цифра: 149… море, пляж? Дальше!.. Дальше! Ну, вот так… канал расширяется… и вот уже вид порта с другой стороны… стоянка парусников, рыболовецкие шхуны… сколько же здесь народу!.. Набережные забиты… это, должно быть, и есть Варнемюнде?… Ни песка, ни гальки… мелкий черный булыжник, мелкий белый булыжник… недурно… во всяком случае, очень траурно… и это безмерное количество пляжных домиков… весь пляж усеян ими… вычурные шале… стиль «фривольный немецкий»… самой разной расцветки… особенно много малинового и фисташково-зеленого… купальщиков нет вообще, ставни закрыты… модный пляж, Варнемюнде… в данный момент пустует… мы ни с кем не разговариваем… никто к нам не подходит… нас могли принять за парочку, которую двое солдат ведут куда-то… отличный сезон, пятнадцать дней в году, балтийский климат, что вы хотите… ах, немного дальше, там, где они грузят рыбу, сформирован поезд на Берлин… можно пойти посмотреть!.. Два купе «забронированы»… для нас, конечно?… Хватит пляжа! Мы уже все видели!.. Найдем местечко, чтобы присесть! Мы и старший по возрасту солдат должны отдохнуть… молодой устраивается в сторонке… они не очень-то беседуют с нами, и тот и другой… сидя там, отлично видим все, что происходит, восхождение незнакомцев по трапу на борт… а, их там фильтруют… не меньше десяти полицейских в униформе… просматривают документы… штампуют и снова штампуют! Расспрашивают… особенно венгерских военных, в красных пилотках… можно сказать, допрашивают с пристрастием!.. Так просто в Данию не попасть! Особенно нам! С нашими сопровождающими… я задаю себе вопрос: кто они такие? СД?… СС?… Не вижу ни знаков отличия… ни нашивок… спрошу их, улучу момент… полюбуемся еще этим пляжем!.. Мы не напрасно пришли сюда… это море не бурное… серая плоскость… серое небо, мелкая галька, вода… все сливается где-то там, очень далеко… в Цорнхофе долина создавала эффект бесконечности… это грузовое суденышко, номер «149», направится, значит, вон туда, за кромку неба и моря… хорошо бы и нам тоже дерзнуть… абсолютно пустынное водное пространство, ни одной лодки… должно быть, они ловят рыбу в определенные часы?… Быть может, ночью?… Этот пляж был изысканным местом, самым шикарным в северной Германии… никто и подумать не мог… ничто не выглядит так уныло, чем так называемые шикарные пляжи с их шале, казино, как только накатятся лавиной, подобно горным обвалам, телеграммы с дурными известиями… тогда нам остается смотреть на небо и следить за пикирующими чайками в ожидании – чего?… Тех же чаек, пикирующих на сети и корзины, стоящие на палубе грузового судна… и после стонущих еще пронзительней! На весь пляж!.. И все повторяется опять и опять… не стоит туда идти!.. Не стоит выбираться из своих купе… я смотрю на наших охранников… одному, должно быть, не более пятнадцати… другой намного старше… старший отдает приказ… молодой вскакивает!.. несется по пляжу… он направляется к домику в устье фарватера… мы ждем… возвращается с двумя солдатскими котелками… и бутылкой… быстро управился… они заботятся о нас… это горячее… два котелка риса с рыбой… и литр воды… за три дня я уже привык голодать, и все же без Просейдона мы бы вообще ничего не ели… мы отдаем должное вареву… молодой спрашивает нас, вкусно ли?… «Еще как! Ja! Ja! danke! Спасибо!»… Прямо-таки матлот,[21] одним словом… и приправлено маслом!

Роскошь! Неожиданный праздник! И уже все воспринимаешь более спокойно… а в поле зрения грузовое суденышко, которое удаляется… кажется нам… да-да!.. оно отходит без гудка… винты бьют по воде… совсем беззвучно… виден еще хорошо планшир… во всю высоту… и слово «Дания», начертанное огромными белыми буквами… Как будто для Удобства торпедной атаки… «Счастливого пути!» Машу рукой, шлю привет иллюминаторам… никто не отвечает мне… никто не появляется… инструкция, без сомнения… и вот наконец «149» входит в фарватер… о, очень осторожно… море… он Удаляется… море совсем плоское, серое… ну вот, мы и увидели то, что хотели увидеть… наши солдаты подают знак, что нужно вернуть котелки и пустую бутылку… младший убегает с ними… он относит их в лачугу… я вижу, далеко от нас, на железнодорожном пути, формируется «рыбный» поезд… наш вагон подталкивают к нему, его цепляют… путейные рабочие и рыбаки… молодой цербер возвращается, продолжая жевать, снова устраивается рядом… они с нами так и не поговорили… в общем, ни слова… наконец поезд на Берлин сформирован… прямиком в Берлин… все же надо, чтобы они забрали в Ростоке нашего коллегу… вместе с его больными… я замечаю, что на погрузке заняты только женщины, они заполняют вагоны, передают друг другу бесчисленные корзины… та же картина, что и в Сабле, Фекампе или Мальме… ремесло, определяющее состав исполнителей… Komissar, молчаливый депутат, торговка живой рыбой без корзины… их больше не существует… это гражданские люди, свободные, готовые на все… вот причина, почему они не пытаются с нами заговорить, узнать, кто мы такие… наверняка, они не доверяют типам вроде нас, с охранниками! Тсс!.. Тсс!.. Локомотив!.. У этого поезда нет армейских платформ… нет артиллеристов… двое наших стражей и все… Трогаемся… тихо!.. О, это недолго… Росток!.. Поезд останавливается, Просейдон уже там, поджидает нас, и не один, а со своими больными… я спрашиваю его… да! Это они!.. Ему удалось их собрать, не хватает одного… он забрал наши вещи из отеля «Феникс»… свертки не тяжелые, одна небольшая котомка… две рубашки, полотенце, мыло… теперь Моорсбург!.. Сто километров!.. Мы не увидим больше оберартца… этого пламенного ницшеанца! Я его и видел-то лишь раз, только слышал… не очень-то он был любезен, через закрытую дверь… простим ему его нелюдимость!.. Нам с ним как бы… не по дороге… Просейдон находится в соседнем купе со своими прокаженными… он не должен их оставлять ни на минуту… только невысокая дверца нас разделяет… я вижу их всех, они не безобразны, у них нет возраста, так сказать, они существуют вне возраста… какие-то прыщеватые и закутанные, некоторые забинтованы… особенно мужчины, кажется… мы двигаемся… этот поезд и вправду нигде не останавливается… о, но двигается медленно… прокаженные часто вытирают нос и глаза… для этого им служат собственные лохмотья… легко поставить диагноз… у них кровоточит слизистая носа и глаз… не очень-то подходящая для них работа – копать ямы… следует перевезти их в другое место… в лепрозорий?… Куда?… Продолжаем двигаться… самолеты не интересуются нами… однако пикируют с высоты, кружат над нами… они, должно быть, знают этот «рыбный» поезд, график его прохождения и то, что он совершенно не охраняется… вот почему они готовы его пропустить… мы в Моорсбурге никогда не видели рыбы… вот так по всей планете сильные и богатые договариваются, чтобы побаловать друг друга… вы в будущем, в атомном веке увидите, как они обмениваются корзинами земляники, от Финистера до Сварнополя, да еще доставляют их на ракетах… я шучу, но не слишком… забыл вам сказать о снеге… вот теперь снег просыпался… не так много, но все-таки… даже рельсов не видно… я забыл о чайках!.. Однако же они не расстались с нами… только подумать, четыре вагона рыбы!.. Они кружат над нами, планируют, садятся на крыши… а Просейдон?… Он не разговаривает, он размышляет… мы уже недалеко… еше одна… две… три… станции… вот это, должно быть, уже и оно!.. Я вижу, мне мерещится, что я вижу дома… снежная пелена мешает… поезд замедляет ход… если так можно сказать… метр за метром… Тпру! Тпру!.. Да, он останавливается, это Моорсбург… и тот же вокзал!..

– Фердина! Фердина!

Это Ля Вига!.. Лили отвечает вопросом на вопрос!

– Бебер?… Бебер?

– Он здесь! Мы спускаемся… и Просейдон, и его подопечные… они помогают друг другу сойти, подают руки… они очень хотят идти, неважно куда…

– Сюда, коллега! Сюда!

Этот голос… Харрас! Он не один, вместе с Крахтом… оба в полном военном облачении, причудливо изукрашены… огромные сапоги, ручные гранаты, маузер, как и подобает! Я спрашиваю его:

– Ну что, русские?

– Нет!.. Но они недалеко!

– Ну так ведите их!

– Нет необходимости! Сами придут!..

Причудливая речь, как всегда… И эта предупредительность… Он подчеркивает, что дожидался нас… он позаботился зарезервировать уголок в зале ожидания для всех четверых… Лили, меня. Ля Виги и Просейдона…

– Куда пойдем?

– Сначала вам надо отдохнуть, хотите чуток поспать?

– Да! Да!.. Немного…

– А есть?

– Да! Да!.. Тоже!..

– Тогда рыбы!

Двое наших охранников не покидали поезда, они уселись на наши места… им надо ехать в Берлин… они не ели и не спали… служба!.. Служба!.. А потом они вернутся, тем же самым «рыбным» поездом… но может случиться, что все переменится, не будет больше поездов на Варнемюнде… что рыбная ловля там закончена… запрещена!.. Харрас лучше осведомлен, чем мы… англичане, вроде бы, выслали два больших тральщика к Сопоту… ставить бакены?… Или мины?… Есть чего бояться! Была такая свистопляска в воздухе! По поводу оберартца Гаупта? А что он об этом сказал? Он был неоригинален? А его истязательное поле?… Умирающие за работой?… Харрас отлично все это знал…

– Понимаете, он не может поступать иначе!.. В таких обстоятельствах!.. Он псих, я согласен с вами, но он на своем месте…

Термометр показывает минус четыре…

– Еще не очень холодно… хорошо, поезд с рыбой останется там, на путях… вы уедете на нем… я вам все завтра скажу…

Я предпочел бы, чтобы он сказал мне все тотчас… мы видим этот зал ожидания, полный валяющихся вповалку солдат, которые пытаются заснуть… все немецкие вокзалы точно такие же, забитые спящими солдатами… ранеными… уголок справа уже расчищен, четыре котелка… капустный суп… я вижу, что Ля Вига и грек еле держатся на ногах… они, не успев прикоснуться к своим котелкам, тут же засыпают…

– Детуш! Детуш! Разрешите представить вам сестру Фелицию!..

У сестры Фелиции вполне жизнерадостный вид… никакой печали… даже улыбается, заметим… молодая, не больше тридцати…

– Орден Целомудрия!.. А заботлива!.. С заразными больными… она работала в «Каритас»… знаете, это большая клиника!.. Сестра Фелиция!

– Да, да, Харрас!

Он представляет ее Просейдону… Тот выбирается из соломы… низко, очень низко кланяется… просит прощения…

– Сестра Фелиция!..

Харрас объясняет мне, что она только что прибыла из Берлина… на танке… прямиком… доброволец в лепрозорий… она уже ухаживала за такими… я вижу, они знают друг друга, целуются… впервые вижу их радостными… она ухаживала за больными в «Каритас» десять лет… сперва ради практики, за больными-католиками, а потом так и осталась там… ее не высылали… она не просилась уехать… в «Каритас» было много сестер со всей страны… сестер милосердия из других религиозных общин… им хватало более важных дел, чем следить за событиями… после налетов появились раненые… а сестра Фелиция так и занималась лишь заразными больными… в ее ведение передали всех прокаженных… оттуда и эти десять… пятнадцать… должны подойти другие… они еще бродят по полям… по-видимому… идея лепрозория возникла в министерстве, в Конти… Сестру Фелицию соответственно снарядили… солдатская обувка, вещевой мешок, черный хлеб… прокаженные возжелали, чтобы она немедленно позаботилась о них, сию минуту, чтобы она сменила им повязки… Фелиция согласно кивнула, но у нас не было ни бинтов, ни ваты… есть! есть! Нашлось! У Харраса на первом этаже, у начальника вокзала, весь необходимый перевязочный материал… все приготовлено… Крахт отправился за ним…

– Ja! Ja! Ja!

Но сестра Фелиция не захотела приниматься за перевязки сразу же… ей нужно сперва погладить свою медицинскую шапочку, немедленно!.. Харрас сказал, что он и об этом позаботился! Во-первых! Там утюг, гладильная доска, дрова для печки, и она будет совершенно одна… начальник вокзала и стрелочник уехали на Западный фронт… я замечаю, что Харрас уже смеется не так громогласно и раскатисто… его ооааха! Он не печален, но и не смеется больше… мне хочется узнать о многом… я хотел бы с ним поговорить… мы ждали его, сидя на соломе… потом легли… ждали сестру Фелицию… мне кажется…

* * *

Я еще слышал, как поезд… пф!.. пф!.. замедляет ход, потом останавливается… еще один поезд с рыбой?… Возможно ли?… А потом вооруженный отряд… топот сапог и бряцание оружия… команды такие и противоположные, хриплый голос, по-немецки… я слушаю, не открывая глаз, только представьте себе!.. Они собрались перед вокзалом?… Без сомнения… какофония звуков доносится из зала ожидания, распростертые люди… храп и бормотание, и еще стоны… среди всех этих несчастных, свалившихся от усталости, кому-то было совсем худо… это не ницшеанская система, как там, на Востоке, естественный отбор с помощью холода, но сама обстановка приводила к тому же результату… я убежден, каждые три-четыре дня их выстраивали для смотра… всех, кто валялся… тех, которые уже окоченели, следовало убрать… их ждали ямы… очень многие умирали в поездах, от кровотечений и гангрены… это понятно, когда едешь с одного фронта на другой… дни и ночи на той же гнилой соломе, без санитаров, без перевязок… мы-то там отдыхали, Ля Вига, я, Лили… не то чтобы спали, нет!.. Но расслабились… вдоволь соломы!.. О! Вовсе не беззаботно!.. Даже Бебер в своей сумке был начеку, не мурлыкал… среди этого шума не просто узнать знакомые шаги… те, что касаются вас… я различаю… это уж точно… Харрас… Крахт… их шаги вдалеке… они ищут нас!.. Да! Это они! Переступают через тела… Харрас заметил меня… освещает фонариком…

– Детуш!.. Детуш!.. Новость! Очень важная для вас!.. Для всех троих… Слушайте!.. Слушайте!..

Я выбираюсь из соломы, и Ля Вига, и Лили…

– Я позволил себе… Мадам, вы меня извините… очень важно для вас…

Мы слушаем… он громко шепчет…

– Французское правительство покинуло Виши…

– Ну и?…

– Оно эвакуируется в Зигмаринген…

Необходимо пояснение… Зигмаринген? В Германию?… Да, да!.. Конечно!.. Но это на крайнем юге!.. На швейцарской границе!..

Я вижу, как Ля Вига меняется в лице… Обычно бледный до синевы, он вдруг багровеет…

– Ах, Фердина!.. Фердина! Спасение!

Он вскрикивает…

– Подумайте о других, Ля Вига! Это еще не конец!..

– Так что, уезжаем? Когда?

– Конечно! Конечно!

Ля Вига не может усидеть на месте.

– Мы возвращаемся, решено! Во Францию!

Но поскольку я лежу, а он стоит, я его плохо вижу… в зале темно… я его слышу… Крахт и Харрас сияют… он распрямляется рывком, от радости подпрыгивает на месте… лавируя между телами… бросается вперед… назад… переступает через лежащих… он вырывается из кошмара… он уже видит себя в Швейцарии… почти дома, на Монмартре…

Я его успокаиваю.

– Ля Вига, дружище, еще не все! Послушайте доктора Харраса!.. Не кричите! Среди этих раненых полно шпиков! Они повсюду! Вы что, не знаете?…

Харрас меня прерывает… он вынимает из кармана свернутый листок.

– Вот!.. Смотрите!..

Мы изучаем… это уже не Reichsgesund…

– Приказ по армии – на Зигмаринген!.. Это более чем серьезно! Не правда ли?

Тут уж не до смеха, я полагаю… настраиваюсь по-деловому… самым тяжелым будет Берлин…

– Там, вы знаете, с этим сложно… на вокзалах куча народа… не только беженцы… но и солдаты… полно! На Ульм, на юг… вы знаете вокзал Anhalt?…

Ну да, конечно!.. Наш «рыбный» поезд остановится перед Берлином… мы сойдем… и доберемся до Anhalt вместе с нашими стражами, они знают дорогу…

– Конечно, конечно!

Самое главное – добраться!

Я передаю ему наши документы, Ля Вига тоже… печати, даже очаровательной Reichsbevoll уже маловато, нам нужно разрешение от OKW… Oberkommando der Wehrmacht… От высшего командования армии… Харрас дописывает там своей рукой: Wehrmacht befehl! Зигмаринген… думаю, это нас подстрахует… но билеты?… Все бесплатно, решительно все!

– Вы заплатите позже! Позже!

Каким же огромным будет мой долг! Я так и думал… позже! Не все еще кончено!..

Проверяют наши документы… смотрите! Я снова кладу все в карман!.. Включая визы Ля Виги, по его желанию… но и теперь еще не все!.. Остается одна формальность! Необходимо предупредить Берлин… АА и канцелярию… а все линии перерезаны… подземные… или воздушные… пока их восстановят… я уже знаю… моя личность вызывает сомнения… арестовали сотню подозрительных… могут арестовать и тысячу!.. Техники из Wehrmacht ввели в действие систему «включения вело-магнето», которую никто не смел саботировать… я увижу… мы увидим… то, что я вижу… Это поднятый на сани велосипед Крахта!.. Его не узнать!.. Пламенный фанат велосипедов Крахт!.. Только его велик стоит там на крепком приколе, словно припаянный… и заднее ведущее колесо, соединенное приводным ремнем, крутит магнето… Крахт влезает на седло и жмет на педали! Жмет и жмет!.. по-моему, ясно… он вырабатывает электричество… отчаянный бег на месте!.. длинная антенна на передке саней передает! а также ловит!.. Антенна с двумя усиками… Харрас объясняет нам… но нельзя, чтобы Крахт замедлил движение!

– Noch! Noch!.. Еще!

Харрас ищет Берлин… он передает… он показывает мне маленькую рацию… совсем маленькую… зажатую в ладошке… а потом Берлин ему отвечает… Харрас в каске… он слушает… поймал! Хотя и не надолго!..

– Я их предупредил, что вы приедете… это необходимо! Абсолютно согласен!.. Так… так… тик!

Вижу, что он знает телеграфный код, другой там, наверху, на своем велике, тоже не забавляется…

– Noch!.. Noch! Крахт!.. Еще!..

Крахт нажимает!.. Речь идет о магнето! Надо обеспечить бесперебойность!.. Длительность!.. Чтобы антенна не заикалась!.. Стоп! Передача окончена!.. Остановка! Теперь прием! Это самая деликатная часть операции!.. Крахт должен крутить педали в противоположном направлении… наоборот… смелее! И все получается!.. Я счастлив, что Крахт так натренирован…

– Gut. Крахт! Gut!..

Действительно, видно, как тонко вибрирует и потрескивает антенна… Харрас слушает… Он слышит Берлин… он слышит канцелярию…

– Детуш, все в порядке! Принято!.. Ja!.. Ja!.. Вы можете ехать!.. Погодите минутку!.. Noch! Noch Kracht! Stettin!.. Я должен предупредить Штеттин! Они должны знать!..

Это правда!.. Наш коллега грек и прокаженные с доброй самаритянкой… о них я позабыл! Двенадцать гноящихся… пятнадцать… целая сеть… две сети… Штеттин не отвечает!.. Крахт напрасно изо всех сил крутит педали! Ну и ладно!.. Они не потеряются!.. Есть только один путь на Штеттин… отлично размеченный, тщательно охраняемый… его содержат в порядке… я видел снегоуборочные машины на каждом километре… на всем пути следования – гражданские, военные, беженцы, «Штеттин – Берлин» проходит здесь… а еще «Мо-орсбург – Балтика»… Харрас говорил мне об этих маленьких татарских лошадках, специально предназначенных для саней… я вижу их, запряженных в сани… такие мохнатые, бородатые… но, по правде говоря, они больше походят на пони для детишек, чем на упряжки Крайнего Севера… семенящие по снегу… все это приходит из Штеттина, туда же возвращается… они отлично доберутся!.. Харрас отказывается от своих попыток… Штеттин упорно молчит… надо сказать, что и Крахт уже на пределе… он высовывает язык… наша антенна уже не потрескивает…

– Noch! Noch!

Харрас пытается ее настроить.

– Nun! Nun! Lasse! Оставьте!

Крахт буквально падает с седла… он скорчился на снегу… на боку, измученный… он так обожал свой велосипед!.. Его оставляют в покое… идут к другим… готовым к отъезду… Сестра уже сменила повязки… не пугают больше ампутированные конечности, все тщательно скрыто под корпией, повязками и ватой… как плотно укутаны головы, торсы, ноги, превратившиеся в коконы… и все довольны!.. Поездка на санях должна их развлечь, дальняя поездка… счастье снова обрести сестру милосердия… они будут двигаться не слишком быстро… пять дней, примерно, до Штеттина… их сопровождает солдат из обоза… в каждой упряжке по две лошадки… солдат пеший, при оружии, с гранатами и карабином… вижу, это серьезно… смена лошадей, по-видимому, в пути… далее – сборный пункт в Штеттине… и лепрозорий, даже не в самом городе, а в пригородной деревне… наш Просейдон, вижу, не в большом восторге… он не протестует, но предпочел бы остаться с нами… он мотается на санях лет десять, ему все надоело… и прокаженные тоже… он уехал бы с нами, куда угодно, на юг!.. Но в его подорожной написано: Штеттин!.. Он не протестует, но, как водится, показывает дулю в кармане… более скромную, чем обычно… он выстраивает в ряд своих прокаженных и ведет их к саням, усаживает всех вместе с сестрой милосердия, все расположились удобно… он говорит нам: прощайте!.. Мы отвечаем ему: до свидания!.. До свидания!.. Две пары саней скользят, трогаются с места… пошло-поехало… дорожка… у них впереди, по меньшей мере, четыре дня… они не машут нам на прощанье руками… ни прокаженные, ни сестра, ни Просейдон… И больше мы никогда их не видели… и ничего о них не слышали… ни об этом лепрозории… ни о Штеттине… хотя я часто расспрашивал и там… и сям… разных путешественников… по-видимому, города и села сменили названия… а жители уехали… надо было бы посетить эти места… увидеть все самому… убедиться!

Итак, втроем – Лили, я и Ля Вига, а также наш «хвостик» садимся в свой «рыбный» поезд… в то же самое купе… наши солдаты и с места не сдвинулись, они ждали нас… вот и мы… Харрас напутствует…

– Вам придется немного прогуляться, с полчасика, от локомотивного депо до вокзала Anhalt… солдаты будут вас сопровождать.

– Отлично, милый Харрас!.. Слава Богу!.. И heil Hitler!.. Мы пожимаем друг другу руки… крепко… он целует Лили… он целует Бебера… ну вот!.. В глубине души, конечно же, затаилась печаль… и даже ощущение, что мы никогда не увидимся больше… Крахт, все еще лежа на снегу, тяжело дышит… дышит… он смотрит на нас…

– До свидания, Крахт!

– Heil! Heil Doktor!

Он был очень смелым… полицейским… да, так и положено!.. Расставание с ним причиняет боль… что может с ним случиться?… Мы-то хорошо знали что…

О, наш «рыбный» поезд снимается «с якоря»… все-таки!.. Пф! Пф! Набирает ход… в путь! Еще одно, последнее «прощай!» Харрасу… и Крахту! Вот и все… я никогда их больше не встречал… ни Просейдона, ни сестру, ни того, другого, ницшеанца из Ростока… с его естественным отбором… может быть, они сели в авиалайнер, за три часа долетели до Нью-Йорка и, благодарение Богу, спаслись все вместе. В своих путешествиях вы волей-неволей допускаете массу оплошностей, позволяя множеству людей исчезать из-за ничего не значащих «да» или «нет», остается лишь чудо памяти, слабое подтверждение того, что я могу предоставить так мало доказательств случившегося, что все эти люди были вполне реальными и дееспособными… пожалейте бедного хроникера!..

Поезд трогается… сперва потихоньку… потом мощным рывком… все же эта дорога самая лучшая… с обеих сторон кучи булыжника, наверное ремонт… мы удобно расположились… нам есть о чем поразмыслить… уже не о Харрасе и не о Крахте… нам предстоит выпутываться… наши солдаты не прикладываются к рюмке… увидели на станции… перед Берлином… несколько самолетов в воздухе… но мы их нисколько не интересуем… проносимся… не останавливаемся нигде… какие-то бараки… вокзалы или депо?… Охранники не разговаривают… наверняка, получили приказ… они говорили с Харрасом… вот уже три часа ползет наш поезд… время от времени он надрывно свистит… возможно, на каждой станции… Ах, уже приехали! Платформа… мы должны выходить… старший из двух фрицев подает нам знак… да! Да!.. Все в порядке!.. Мы сходим на землю… тропинка вдоль пути… ступаем гуськом… это нетрудно, но далеко ли до вокзала Anhalt?… Я спрашиваю… «ach, nein! Nein!»… Вот и домишки, предместье… оно сильно разрушено, это предместье… очень даже сильно! Сплошное месиво… дымится… два дома из трех в руинах… они, должно быть, привыкли… два дома из трех… движемся вперед гуськом!.. А, мы уже на месте… я его узнаю, вокзал Anhalt… платформы в мелкую клеточку!.. Только железо покорежено сильнее, чем в прошлый раз, я имею ввиду там, наверху… стеклянная крыша, огромный свод… оттуда все время сыплются обломки… бац! Бух!.. Безостановочно… дождь из осколков стекла… на перроны и на людей… а наш экспресс на юг уже забит до отказа… как тот поезд на Росток… но здешний составлен из настоящих вагонов, высоких и просторных… тем не менее, люди стоят, «утрамбованные» с такой же плотностью как сельди в бочке… даже представить невозможно, чтобы мы, при всей своей худобе, могли бы просочиться или протиснуться, мы, готовые сжаться до предела… бегаем туда-сюда вдоль поезда… ах, У одного вагона вид не настолько безнадежный… допытываемся, да не только мы, целая толпа хотела бы знать, есть ли какой-то шанс… место?… Два?… Вопросы сыплются со всех сторон… военные в касках, женщины в беретах, дети… Нет!.. Ни одного! Ни одного!.. Тогда ничего не остается!.. Толпа рычит… атакующие цепляются за все выступы… я вижу feldgrau [22], которые буквально обезумели… носятся от одной двери к другой… пытаются высадить окна… убеждают, уговаривают, командуют… объясняют, что это специальный вагон, sonderzug Wehrmacht, что они только посмотрят на щит с гербом… орел… и отличительный флажок в конце вагона… в порядке ли они?… Сыплют оскорблениями… страшными угрозами! Табличка с OKW? Они отрывают ее от стенки вагона, уносят… и это могло бы длиться до бесконечности… Дзин-нь!.. И кр-рах!.. Как взрыв!.. Одно из больших оконных стекол в вагоне разлетается вдребезги, на мелкие осколки!.. Запустили булыжником!.. Еще один!.. Другое окно! И в стекло двери напоследок! Они открывают, цепляясь пальцами!.. Толпа валит на приступ, все эти озверелые люди на платформе!.. Многие, кто бахвалится, что видели немецкую анархию, врут, они не были там; мы там были, нам было не до смеха… Я видел много трагических сцен и картин, но Германию в нигилистическом безумии мне не забыть никогда… Отверженные и возмущенные, с младенцами на руках, идущие на приступ sleeping Wehrmacht… как прессуются тела в купе! Какое месиво… полно офицеров, солдат, младенцев, кормящих мамаш… и все они прижаты к вам! Полный коридор! Полки мгновенно захвачены!.. Вместе с детьми влезают отцы и матери, все это поглощается пространством… очень скоро они будут сбиты в кучу еще плотнее, чем в нашей ростокской «гусенице»… теперь очередь дедушек и бабушек… на каком языке они говорят? Какой-то местный говор?… Кто-то говорит… это финны… они должны были приехать в Цорнхоф, именно их мы дожидались! Они уже не приедут!.. Они хотят быть подальше от Берлина!.. На юг, только на юг! С первым же поездом!.. Поезд на Ульм!.. Это он!.. Откуда они и прибыли… итак, на приступ!.. И не только финны, но и латыши, эстонцы… и датчане из Fri-Korps… с последними, по правде говоря, я должен был встретиться гораздо позже, намного позже… но в эту минуту я рассказываю вам о великой анархии на вокзале Anhalt… они жаждут только одного: согнать с полок начальственных персон, вытолкать наружу раздетых офицеров, вышвырнуть из окон их мундиры вместе с их оружием!.. И сапоги! Это уже ради спорта!.. Все эти вещи мелькают в воздухе! Летят! Далеко! И сыплется отборная ругань! На весь вагон! И угрозы!.. Офицеры в неглиже, захваченные врасплох, очутились лицом к лицу с разъяренными тетками, которые все еще продолжают выламывать окна, они вынуждены подниматься, выбегать, ловить собственные брюки… большое купе в центре вагона занимает лысый толстяк с моноклем, в халате… выломали дверь… набилось не менее пятнадцати человек, оккупировали диваны и две полки… остальные рычат в переполненном коридоре… толстяк сопротивляется, но он не в состоянии… его мундир вылетает в окно… и плащ, и сапоги… и фуражка… детвора быстро расправляется с нею… раздирает ее на части… весь сброд, сгрудившийся на платформе… и мундир! Особенно мундир, с планками наград… и сабля!.. Кто он такой?… Немец мне шепчет… даже не генерал!.. Маршал!.. Кто именно? Фон Люббе!.. Это имя мне ни о чем не говорит… во всяком случае, он хочет добраться до Ульма… впрочем, весь этот вагон, весь поезд хочет добраться до Ульма… и вся толпа на вокзале, черт побери! Этому вагону досталось больше всего, коридор усыпан осколками битого стекла… платформы тоже… защититься невозможно… ибо ярость страшнее, чем удушье в переполненном вагоне метро… и как же трещат осколки!.. И топчутся по железным обломкам, которые обрушились с высоты огромного свода… маршал хочет выйти, покинуть коридор… о, как бы не так! Женщины противятся, он не пройдет!.. Вдобавок, им нужны его домашние туфли!.. Он сопротивляется! «Ach, nein!.. Nein!..» Они силой разувают его… а теперь пусть катится! Босиком!.. Его офицерам удалось выбежать в домашних туфлях… они видят, что маршал выходит, бросаются ему на помощь… подхватить его!.. Несут… и пускай весь поезд гогочет! Маршал на щите… вдоль всего поезда… Heil! Heil! Он вызывает уважение!.. Фон Люббе!.. Фон Люббе!.. Schwein! Schwein! Самое любопытное, что он отвечает очень любезно «Schwein!.. Schwein!..» Пассажиры скандируют: «Cochon!..» [23] Театральные жесты… руками… головой… он, должно быть, глух… его несут человек десять, не меньше… вот так, на щите… все дальше и дальше!.. К локомотиву… один, другой, третий огромный тендер с коксом… это тебе не маленькая ростокская «гусеница-челнок»… настоящий великан… этот локомотив – целый завод… дымит и брызжет… едким дымом и струйками кипятка… и не приблизишься, но офицеров-носильщиков уже не менее двадцати… фон Люббе на щите… триумфальное шествие… они вручают ему щит с гербом и табличку от их вагона… OKW… Верховное командование Вермахта… машинист орет… орет на них… я понимаю…

– Все в порядке! Поднимайтесь!