Помоги проекту - поделись книгой:
— Всего наилучшего, — говорит она и плачет.
Я пытаюсь ее обнять, для чего делаю шаг вперед и раскрываю объятия… Но тут на меня обрушивается вода; и пляж, и она скрываются в водовороте. Я пытаюсь восстановить ее облик в памяти, но это совершенно неосуществимо.
Появляется новый разносчик. Ему всего десять лет, и он вынужден дважды ходить к фургону, чтобы донести скудный паек до крыльца — ни шагу дальше! Я стою на крыльце и жду, когда он принесет остаток. Свежий воздух приятно щекочет ноздри. Лужайка заросла сорняками, среди которых покорно гниет мебель. Уже поздняя осень, вернее, начало зимы. Деревьям давно положено сбросить листву, однако все вокруг пахнет весной; видимо, и климат, и растительность попали под мощный контроль.
Мальчишка с трудом волочет мешок. Он не только мал, но и, судя по виду, плохо питается. Однако он тащит мне еду с фанатической целеустремленностью. Когда я спрашиваю о прежнем разносчике, он коротко отвечает:
— Кончился.
Что бы это значило?
— Кончился, — повторяет он, злясь на меня за непонятливость.
Услыхав наши голоса, женщина просыпается и подходит к двери.
— Немедленно сюда! — кричит она.
Бросив напоследок взгляд на усовершенствованный мир, я спешу на зов, взвалив на спину мешок. Паренек тем временем заводит свой фургон. Выглядит он по-дурацки: маленькая головка, перекошенное личико на высоте руля. Он сворачивает к соседнему дому. Я не знаю, кто в нем живет. Какие сны снятся его жильцам?
Женщина осуждает меня за равнодушие и безалаберность, вообще за все. Я более безопасный объект осуждения, чем низкокачественный ячмень и рис.
— Поди сюда! — приказывает она.
Возможно, я подчинюсь, а возможно, и нет.
— Иначе я позвоню и пожалуюсь, — грозится женщина.
Этого она не сделает. Во-первых, она меня боится: вдруг я отомщу? Во-вторых, ей невыносима мысль об одиночестве. Мне достаточно одного взгляда, чтобы лишний раз это понять, а заодно заставить ее вобрать голову в плечи. Как я ей ни ненавистен, не будь меня рядом, она бы испугалась, что жизнь окончательно потеряла смысл.
Будущее само обрекло себя на гибель, а потом опомнилось и попыталось спастись.
Но это все равно, что пытаться обуздать циклон: будущее слишком обширно и хаотично, чтобы действовать целенаправленно и стремиться к чему-то конкретному. Некоторые люди будущего твердили, что у них нет права вторгаться в прошлое. «Зачем нам сживать со свету первобытных людей? — говорили они. — Мы натворили бед и должны смириться со своей участью».
Однако большая часть представителей вида считала по-другому. Владея энергией двух планет, настоящей и прошлой, они считали, что у них есть хорошие шансы на успех.
Однако они не знали о тайном движении в своей среде. О втором, подпольном голосе.
Разбуженный сиренами, я бегу вниз и застаю момент рождения мужчины-дитя. Он величественно восседает в ванне. По его волосатому телу стекает густая жидкость. Сирены умолкают, сменяясь криком женщины:
— Вы только на него посмотрите! Посмотрите на него!
Мужчина корчится и кашляет до тех пор, пока не прочищает легкие. Потом он морщится и что-то говорит на языке будущего. Ближний аппарат включается и переводит его слова:
— Я хочу воды. Холодной воды. Принесите мне воды.
— Я принесу, — вызываюсь я.
Женщина пребывает в бурном восторге.
— Какой вы милый, сэр! Это я о вас позаботилась. Только я одна.
Мужчина-ребенок говорит опять.
— Я хочу пить, — переводит машина.
Оба голоса звучат нетерпеливо.
В кухне у двери стоит тот самый ломик, которым я выковыривал из стены ванну. С ним я и бегу к «новорожденному». Наверное, во мне давно, с самого начала копилась ярость: ведь этот тип и такие, как он, уничтожили мой мир. Я размахиваюсь и наношу ему удар, прежде чем он опомнится и окажет сопротивление.
Женщина издает вой и застывает от потрясения.
Удлиненный череп оказался совсем хрупким: он раскололся от первого же удара, заполнявший его студень разлетелся по всей комнате.
Она с опозданием бросается ко мне, пытаясь вырвать оружие. Я швыряю ее на пол, подумывая, не совершить ли еще одно убийство. Однако она не заслужила смерти. Даже когда она хватается за телефон и взывает о помощи, я не могу заставить себя ее прикончить. Вместо этого я наношу удар по стене у нее над головой, сильно ее напугав, а когда она уползает, беру трубку и с ухмылкой говорю кому-то на другом конце линии:
— Ты следующий, приятель. Твое время почти наступило.
Снаружи пахнет химией и дымом. Над головой стрекочет причудливый аппарат, выискивающий, как видно, кризисные точки. Я не вызываю у него интереса. Возможно, происходит слишком много событий сразу, возможно, у них на заводе произошла диверсия. Во всяком случае, мне позволяют действовать: я вхожу по очереди в каждый дом и убиваю всех новорожденных пришельцев. Занятие это грязное и жестокое, но в одной из гостиных я нахожу убитых «родителей», павших, должно быть, жертвами своего неблагодарного дитяти. Заслышав над головой скрип половиц, я на цыпочках поднимаюсь на второй этаж и застаю убийцу за примеркой одежды убиенных: он еще не успел натянуть штаны, поэтому у него нет шанса дотянуться до окровавленной бейсбольной биты.
С этого момента я превращаюсь в одержимого — сосредоточенного, уверенного в себе и совершенно неутомимого.
Разделавшись со своим кварталом, я приступаю к следующему. Обойдя один из домов, я сталкиваюсь лицом к лицу с мощной женщиной, вооруженной пожарным топором. Мы оба замираем на месте и радостно улыбаемся. Происходит объединение сил. К рассвету, утомившись от палаческих дел, я наконец спрашиваю ее:
— Как тебя зовут?
— Лаверн, — отвечает она крайне смущенно. — А тебя?
— Гарольд, — отвечаю я, довольный, что не запамятовал свое имя, так долго не употреблявшееся. — Рад познакомиться. Лаверн — приятное имя.
К вечеру мы и еще человек двадцать наших новых друзей натыкаемся на некогда пышный особняк, в котором забаррикадировались пришельцы. Для полного освобождения города особняк надо сжечь дотла, что мы и делаем.
Что теперь?
— Может, повернем на север? — предлагает Лаверн. — Я слыхала, что где-то там они занимались строительством.
Я обнимаю ее, не испытывая в этот момент потребности в словах.
Свою дочь мы назвали Уникум. Мы живем втроем в центре города, возведенного в расчете на истребленное теперь будущее, в хижине, построенной из чего попало между пустыми домами. Это очень высокие и чистые здания, выглядящие совсем одиноко. В них нас не пускают, но и не мешают обитать рядом. Климат остался идеальным. Повсюду, где сохранилась почва, расцветают сады, наши соседи немногочисленны и отменно вежливы.
Как-то вечером я обращаюсь к своей малолетней дочери с речью о том, что наступит день, когда она научится проникать в дома, а еще лучше — разрушать их, чтобы воспользоваться всем, что есть в них полезного. Она соглашается, в знак чего лепечет на своем младенческом языке.
Рядом со мной, растянувшись, лежит обнаженная Лаверн, тоже выражающая согласие, но по иному поводу.
— Хочешь прилечь, дорогой?
Всегда и с радостью, премного благодарен! Вместе, каждым своим движением, мы изменяем Вселенную, не обладая, к счастью, способностью предсказать, к чему это приведет.
Наталия Сафронова
АУ, ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК!
Тоска по совершенному человеку сопровождала цивилизацию, наверное, с момента ее зарождения. Однако уже в начале прошлого века философы и писатели стали предупреждать об опасности экспериментов с «человеческим материалом».
В XX столетии прогнозы приобрели уже апокалиптический характер. Однако, несмотря на все предостережения, идея создания суперрасы, которая сумеет построить светлое будущее, по-прежнему привлекает очень многих.
Известная формула Сократа «Познай самого себя», что начертана на фронтоне Дельфийского храма, уже более двух тысяч лет продолжает смущать и побуждать к размышлению не худшие человеческие умы. Однако весьма умные скептики от науки, вроде замечательного современного русского ученого В. В. Налимова, не видят на этом пути существенного прогресса. Менялись эпохи, цивилизации и, соответственно, подходы, методологии постижения человеческой природы, но… (снова на память приходит тезис древнего ученого) о человеке мы знаем то, что ничего не знаем. И это при том, что в XX веке Homo sapiens — его душа и тело — был подвергнут пристальному анализу представителями разных наук. Сейчас интерес человека к самопознанию едва ли не достиг своего апогея. Существует специальная область знаний — человековедение, которая пытается провести синтез накопленной о предмете обширной информации. Раздаются голоса о необходимости единой науки о человеке; несть числа разным ученым форумам, посвященным человеку и комплексному подходу к решению его «загадок», «парадоксов» и «феноменов». «Человек играющий» (Хейзинга), «Человек бунтующий» (Камю), «Вечный человек» (Честертон), «Человек в поисках смысла» (Франкл) — вот самый скромный перечень эпитетов человека из нескончаемого возможного ряда, что предлагает только новейшая философия.
В России, еще совсем недавно гордившейся сотворением «нового человека» и «новой общности людей», уровень «незнания» оказался удручающим. Насильственно насаждаемое единомыслие стоило изрядных пробелов в образовании нескольких поколений отечественных ученых — философов, психологов, различных гуманитариев и не только их. Как известно, советская власть «отменяла» и некоторые естественные науки, вроде генетики, без которых невозможно понимание биологической природы человека. Теперь, пытаясь наверстать упущенное, Российская академия наук учредила Институт человека; параллельно создана негосударственная структура — Общероссийская академия человековедения; открываются различные региональные центры, гуманитарные институты и университеты, сосредоточенные на теме человека. Понятно, что круг чтения ученых, озабоченных этой проблемой, сегодня по сравнению с минувшими десятилетиями резко возрос и знаково изменился, что соответственно изменило многие позиции и методологии. Разумеется, пришел конец единомыслию.
Одновременно проявился своего рода социальный мазохизм. Отрекаясь от идеологических догм и клише советского периода, многие принялись рисовать крайне нелицеприятный портрет человека. Только что он был средоточием наилучших черт, этот «простой советский человек», едва ли не идеалом, и вдруг в одночасье все рухнуло. Вспомним, сколько пресловутой «чернухи» полилось на нас со страниц книг, журналов, с экранов, театральных сцен. Самобичевание тоже бывает полезно (в разумных пределах, конечно), поскольку его можно считать и формой тоски по некоему новому идеалу. Да, да, без идеала человечеству никак не обойтись. Тем более той его части, что проживает в России, где под обломками рухнувшей утопии исчезли многие мечты. И, похоже, снова России требуется «новый», более совершенный, чем прежде, человек. По иронии судьбы, эпитет «новый» молвой прилеплен к слову «русский». Однако это не означает, что мы отказались от идеала вовсе. Здесь, видимо, как говорится, возможны варианты. Попробуем поразмышлять на эту тему.
Есть в обществе круги, которые связывают возрождение страны с обращением к православию. Недаром оно претендует на важное место в рамках будущей национальной идеи, поисками которой, по слухам, призваны заниматься лучшие отечественные умы и души. Кажется, поиски санкционированы указом главы государства. Все серьезно. Однако следует признать, что в этом случае вектор поисков и идеи, и идеального человека направлен в прошлое. Исполнение, так сказать, известных заповедей творца? Но, как показала история советских десятилетий, это не сработало. Правда, заповеди были слегка «подредактированы» идеологами и выданы за «моральный кодекс строителя коммунизма», но сути это не меняет.
В этой связи заслуживают особого внимания позиции некоторых ведущих мыслителей нашего века, которые прослеживали путь религиозной идеи и искали точки ее соединения с современной жизнью. Крайне почитаемый сегодня испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет, много занимавшийся проблемой экзистенциального кризиса, который был характерен для первой половины XX века, искал его истоки в кризисе истинного средневекового христианства. По мнению ученого, западный человек уже на границе XV и XVI веков ощущал «Бога где-то на втором плане». Человек еще верил в сверхприродный потусторонний мир Бога, но вера его — не живая вера. Это что-то «обыденное, инертное». Мысль подробно развивается в лекциях, прочитанных философом в Мадридском университете еще в 1933 году (в России часть их впервые публикуется в 1992-м), но не может же наше отечественное человековедение являть собой tabula rasa! Образы древней христианской святости и совершенной жизни давно утратили над человеком власть, он потерял интерес к религиозным догмам (Ортега имел в виду европейца, отделенного от нас почти пятью столетиями). Можно ли серьезно уповать, что в конце XX века православие с его несколько аффектированной ритуальностью восстановит в нашем обществе христианские образцы совершенной жизни?
Ортега обращает внимание на понятие oikodunamein (греч. домостроение), употребляемое апостолом Павлом, который считает, что человек должен быть строителем самого себя. Да, продолжает философ, человек конструирует себя, хочет он того или нет. У каждого есть своя жизненная программа, реализация которой — дело личного воображения. Причем, различные жизненные проекты или программы «отнюдь не предстают перед нами в молчаливом бесстрастии». «Голос, идущий из тайных и неведомых глубин нашего существа (Ортега назовет его призванием), зовет нас выбирать что-то одно и забыть все остальное». Среди множества планов есть только один, который «содержит в себе то, чем мы должны быть». Однако большинство людей стремится заглушить этот голос. «Они, — продолжает Ортега, — поднимают в своей душе большой шум, пытаясь оглушить себя, отвлечь душевное внимание от этого голоса, не слышать его; подменяя свое подлинное бытие ложной жизненной ориентацией». Выходит, что не может быть единого эталона для разных людей. В известной степени, «совершенная жизнь» каждого человека — полная его реализация, жизнь в истинном смысле, совпадение с собственной «самостью».
Популярными становятся среди специалистов взгляды французского мыслителя Пьера Тейяра де Шардена, учение которого оказалось созвучно ряду идей В. И. Вернадского. Ученый рассматривает феномен человека, накопление им духовных богатств исходной тенденцией в развитии природы. В эволюции живых существ он видит реализацию восхождения сознания. Вся одушевленная часть мира движется к предопределенному «высшему состоянию». По Тейяру, жизнь усложняется не случайно, а согласно определенным закономерностям. Исторически жизнь и есть восхождение сознания. Поэтому должно быть ясно, к чему человеку стремиться, какой образ жизни избрать. «Ведь решение уже принято, и мы давно в пути. Вот уже более 400 миллионов лет на нашей Земле (точнее будет сказать: всегда во Вселенной) необозримая масса существ, частью которых мы являемся, упорно и неуклонно поднимается к большей свободе, к большей чувствительности, к большему внутреннему видению. А мы? Мы все еще себя спрашиваем, куда нам двигаться…»
Далее Тейяр обозначает три основных позиции человека перед лицом жизни: пессимистический возврат к Прошлому, упоение Настоящим, порыв к Будущему. Две первые он называет абсурдными и бессмысленными. Остается единственный выход — двигаться вперед. Для этого человек должен пройти процесс внутреннего становления или персонализации. Чтобы стать самим собой, Человеком с заглавной буквы, на Протяжении всей жизни надо Постоянно формировать свою личность, организовывать себя, стремясь «к предметам более возвышенным». И далее говорит вовсе созвучное Ортеге: «Каждый из нас… должен постоянно возобновлять и воспроизводить тяжкий труд Жизни по своему индивидуальному лицевому счету. Быть — это прежде всего найти себя и осуществиться».
(^огласитесь, что далеко не каждый человек готов обречь себя на столь длительную и кропотливую «работу». Что ж, в XX веке есть множество способов изменения человека в требуемом направлении и даже возможность — пока, к счастью, теоретическая — его воспроизведения (об этом недавно заявили английские исследователи, которые по одной единственной клетке, взятой у овцы, создали ее точного двойника. А могли бы — и двойника человека). Научно-техническая революция, принявшая на наших глазах перманентный характер, дала человеку невиданные ранее средства самопознания. Философы размышляют о совершенном человеке, но есть о нем и другое знание — оно математично и технично. По М. Хайдеггеру, доминирование подобного типа мышления обусловлено способом отношения западного человека к миру. Отношение деятельное, когда знание о предмете обязательно приводит к мысли о его трансформации.
Вспомним поэтическое порицание похожего подхода, характерного для науки XVIII–XIX веков, которое находим в «Фаусте» Гете:
Мефистофель, в чьи уста вложена сентенция, несколько пессимистичен: в конечном счете наука открыла множество «жизненных связей». Это несомненно расширило возможности медицины, готовой спасать жизнь в ситуациях самых сложных и исправлять, если потребуется, погрешности самой природы. Однако уже сегодня остро стоит вопрос о границах вмешательства человека в те самые «жизненные связи». И трансплантология, и генная инженерия постоянно сталкиваются с разными табу, которые ставит общественность на их пути. Появилась специальная отрасль знаний — биоэтика, в задачу которой входит как раз установление границ допустимого вмешательства науки в жизненные процессы. Забили тревогу и философы, предостерегая от соблазна создания роботообразного человека. Впрочем, он уже почти реальность. Во всяком случае в литературе существует и другой ряд определений человека: техногенный, компьютерный, мультипликационный, человек Скиннера, человек Тьюринга и т. п. Есть и такой термин — постчеловек. Как своего рода метафора компьютера. Не сбывается ли понемногу мрачноватое пророчество Ницше: познавший себя — собственный палач?
Обратившись к отечественным реалиям, заметим, что пока ничто подобное нам не грозит, возможно, в силу несколько иного отношения к миру, чем замеченное Хайдеггером у западных людей. Не случайно, из возможных, по Тейяру, трех позиций мы готовы отдать предпочтение абсурдной и бессмысленной (с точки зрения философа): «пессимистический возврат к Прошлому».
Тем не менее социальный заказ на нового, более совершенного человека, в стране существует. И, похоже, неторопливое, по «собственному лицевому счету», индивидуальное движение к «восхождению сознания» общество не устраивает. Отсюда интерес к различным психотехникам, разговоры о перепрограммировании, изменении сознания, в том числе и посредством эзотерических практик. На этом фоне обращает на себя внимание возвращающийся интерес к психоанализу, который только что отметил столетие со дня своего рождения (если таковым считать появление в печати первых психоаналитических работ Фрейда в 1896 году). Летом прошлого года вышел Указ президента РФ «О возрождении и развитии философского, клинического и прикладного психоанализа», который вызывает сложную гамму чувств. Странный указ… не генетику, не кибернетику, ничто иное из упраздненных советской властью наук не возрождали по столь высочайшему «велению». Да и как такое возможно — разрешить то или иное научное направление указом главы государства?
Углубление в историю психоанализа, ставшего из клинического метода явлением универсальным, без которого нельзя представить вообще культуру XX века, дает какие-то ключи к отгадке. В России начала века, уже «беременной революцией», психоанализ был воспринят крайне активно, хотя и подвергся деформациям. Поначалу Фрейд оценивал вклад русских коллег в развитие направления как весьма незначительный. Однако второе пришествие психоанализа в Россию, связанное с революцией 1917 года, обещало стать триумфальным.
Одной из главных идей правящей верхушки страны была переделка человека, коренное изменение его природы. Автор уникального труда по истории психоанализа в России Александр Эткинд объясняет «привлекательность» учения Фрейда для большевиков присущим им культом сознания — ему Фрейд придавал большое значение в изменении человеческого поведения. Фрейдизм воспринимался здесь «как научно обоснованное обещание действительной, а не литературной переделки человека».
В 1922 году в России было создано Русское психоаналитическое общество, в учредительных документах которого психоанализ назван «методом изучения и воспитания человека», помогающий бороться с «примитивными асоциальными стремлениями личности». Как известно, борьба с примитивными стремлениями требовала порой изменения самой человеческой природы. Без этого не могло бы существовать тоталитарное — противоестественное, по Эткинду, — государство. Поэтому советский психоанализ был крайне политизирован и находился под непосредственным патронажем власти. Работы в этом направлении курировал непосредственно Лев Троцкий, романтик коммунизма, мечтавший о «переработке» всего человеческого рода в результате искусственного отбора и психофизической тренировки. Известно, что в Москве в 20-е годы действовал Государственный психоаналитический институт (на зависть самому Фрейду, направление которого подвергалось вполне нормальной критике, в том числе его учениками). А специально для детей высших партийных функционеров был открыт специализированный Психоаналитический детский дом — лаборатория «нового человека». Известно, что одним из воспитанников дома стал сын Сталина Василий.
Наверное, смесь фрейдизма с марксизмом оказалась довольно гремучей, если судить хотя бы по финалу спившегося Сталина-младшего. То, что получилось в результате создания «нового массового человека», известно. Похоже, оправдалось недоброе предвидение писателя Андрея Платонова, который писал в романе «Счастливая Москва» (он остался в рукописи): «Либо социализму удастся добраться во внутренность человека до последнего тайника и выпустить оттуда гной, скопленный каплями во всех веках, либо ничего нового не случится и каждый житель отойдет жить отдельно, бережно сохраняя в себе страшный тайник души».
Последние следы психоанализа теряются в середине 30-х годов, когда вышло постановление ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе Наркомпросов» (психоанализ был положен в основу педологии). Основоположник науки о «новом массовом человеке» Арон Залкинд умер от инфаркта, не пережив осуждения своего детища. Можно счесть это своего рода карой, которая всегда настигает героев греческих трагедий. Ведь в свое время, «подправляя» Фрейда, доктор Залкинд писал: «Необходимо, чтобы коллектив тянул к себе больше, чем любовный партнер» и даже такое — «Укрепление диктатуры пролетариата вбивает — и навсегда — осиновый кол в могилу советского фрейдизма». Залкинд же был автором пародируемых впоследствии 12 заповедей половой жизни, что превышает число моисеевых и новозаветных. Трудно удержаться от цитирования последней: «Класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешиваться в половую жизнь своих членов».
Насчет «осинового кола» мученик догмата оказался неправ. Начинается третье пришествие психоанализа в Россию. И вполне оправданы опасения относительно его дальнейшей судьбы при виде аналогий с пришествиями предыдущими. Снова — острый социальный заказ на создание еще одного нового, очищенного, человека. Снова — высочайший патронаж и заинтересованность власти. И это все на фоне торжества полузнания, под сенью которого высшие награды страны получают прорицатели и целители, пользующие первых лиц в государстве. Есть уже и нечто похожее на детский дом-лабораторию: например, известная коммуна доктора Столбуна, попасть в которую ребенку без соответствующей «родословной» невозможно. Какого «совершенного» человека примутся строить на этот раз, призвав на помощь психоанализ?
Только не волнуйтесь там, пожалуйста, господин Фрейд…
Джеймс Шмиц
ВЕДЬМЫ КАРРЕСА
Глава первая
Эта история началась в тот вечер, когда прибывший на планету Порлумма из Республики Никкелдепейн капитан торгового космического корабля Посерт встретил первую из ведьм Карреса.
Видимо, то была просто шутка судьбы.
Настроение у капитана было прекрасное, он только что вышел из дорогого бара на булыжную мостовую одной из улочек, прилегавших к космопорту, и намеревался сразу возвратиться на свой корабль. И дело вовсе не в том, что он с кем-то поспорил, хотя несколько человек как всегда насмешливо заулыбались, стоило ему произнести вслух название своей планетной системы. Разумеется, капитан не удержался и заметил — весьма остроумно, кстати, — что куда более странным, чем Никкелдепейн, ему кажется название Порлумма.
После этих его слов уже многие в баре стали посматривать на него оскорбленно, а он все не унимался и продолжал вслух сравнивать ту блестящую и необычайно интересную роль, которую сыграл в истории человечества Никкелдепейн, с явно третьестепенной и весьма унылой ролью Порлуммы, планеты провинциальной и полузабытой.
В заключение он высказал самое искреннее нежелание, ежели что случится, оставлять свой труп на Порлумме.
Тут кто-то громко заметил — на имперском универсальном, — что в таком случае капитану лучше вообще не слишком задерживаться на этой планете. Но Посерт в ответ лишь вежливо улыбнулся, заплатил за выпивку и вышел.
Он совершенно не собирался ввязываться в сомнительные истории на столь отдаленной, практически маргинальной планете, жители которой до сих пор пребывали в наивной уверенности, что обязаны «стоять на страже» и действовать в соответствии с Уставом пограничных областей. Так что представители правоохранительных органов здесь всегда появлялись незамедлительно.
Итак, настроение у капитана Посерта было превосходное. Если не считать последних четырех месяцев его не такой уж долгой жизни, он никогда не чувствовал себя завзятым патриотом. Однако, в сравнении с большинством планет, входивших в состав Империи, Никкелдепейн теперь представлялся ему куда более привлекательным, несмотря на старомодность и консерватизм. Но самое главное — капитан возвращался домой вполне платежеспособным. То-то все удивятся!
Дома его ждала любящая и нежная Иллайла, юная мисс Онсвуд, прелестная дочь могущественного советника Онсвуда (уже год она была тайной невестой капитана).
Капитан улыбнулся и всмотрелся в темноту — по той ли улице идет. Осталось совсем немного, и он решительно двинулся дальше. Примерно через шесть часов полета он окажется за пределами Империи, на пути к Иллайле.
Да, она одна еще верила в него! После быстрого краха первого коммерческого предприятия капитана — фермы по выращиванию пушных миффелей, созданной благодаря занятой у советника Онсвуда крупной сумме, — будущее представлялось Посерту в весьма мрачном свете. Он вполне мог схлопотать десять лет принудительных работ за «умышленно халатное отношение к доверенным деньгам». Законы Никкелдепейна весьма строги в отношении несостоятельных должников.
— Но ты же всегда хотел, чтобы кто-нибудь снова вышел на нашей старой «Удаче» в космос и занялся межпланетной торговлей! — со слезами на глазах твердила отцу Иллайла.
— Э-э-э, милая! Да, я этого хотел, но авантюризм у Посерта в крови! Его двоюродный дед Требус, между прочим, кончил очень плохо! По-моему, лучше нам обратиться к служителям закона. — Советник Онсвуд сердито посмотрел на Посерта, хранившего мрачное молчание. Капитан, конечно, пытался что-то лепетать насчет таинственной эпидемии, уничтожившей почти всех миффелей на ферме, но, если честно, не без оснований подозревал, что к «эпидемии» приложил свою шкодливую руку молодой советник Раппорт, последние года два безуспешно увивавшийся за Иллайлой…
— «Удача»… хм, ну что ж! — словно размышляя вслух, изрек советник Онсвуд. — По крайней мере, водить космические корабли Посерт Умеет…
Так все и решилось. И теперь его знакомые здорово удивятся! Капитан прекрасно понимал, что, снаряжая «Удачу», Онсвуд выгреб со складов все залежалое старье, за последние полсотни лет успевшее покрыться толстым слоем пыли; советник очень надеялся получить хоть Что-нибудь в возмещение некогда потраченной суммы. Груз был оценен в восемьдесят две тысячи маэлей, и если Посерту удастся сбыть хотя бы три четверти этого барахла, все будет просто прекрасно…
Однако… Сказать по правде, все началось с того, что Посерт прямо в столице Империи весьма удачно побился об заклад с неким имперским чиновником по поводу одной юридической закавыки. Потом он осмелился поучаствовать в шестичасовой гонке — тоже на спор — с небольшим быстроходным частным судном и одержал блестящую победу: старая «Удача-7333» была создана еще в прошлом веке как крейсер для преследования космических пиратов и сейчас по-прежнему могла развивать скорость вдвое большую, чем можно было предположить по ее внешнему виду. После этого выигрыша капитана Посерта в любом обществе воспринимали как истинного спортсмена, что дало повод для целой череды веселых пирушек.
Не только, впрочем, веселых, но и весьма выгодных, поскольку имперские богачи не могли не поддаться соблазну любой азартной игры, а капитан Посерт всегда обязывал проигравшего что-нибудь у него купить.
Он быстро избавлялся от своего груза, распродавая его направо и налево. Не прошло и трех месяцев, как в трюмах осталось всего сорок связок страшно дорогих, но совершенно бесполезных удилищ из тинклового дерева, с десяток гроссов свернутых в тюки абсолютно нелепых всепогодных плащей и ящик крайне сложных обучающих игрушек, которые обладали весьма неприятной способностью взрываться при падении. Даже проспорив пари, никто не соглашался взять у него эти товары. Посерт сильно подозревал, что это барахло было добавлено к основному грузу «Удачи» по инициативе советника Раппорта, так что капитан особенно и не рассчитывал все это продать. И ничуть, надо сказать, не грустил, поскольку и так заработал неплохо.
Он получил уже двадцать процентов прибыли, когда ему неожиданно предложили срочно перевезти на Порлумму какие-то лекарства. Это оказалось по пути, а стоимость фрахта троекратно окупала то, что он потерял на разведении миффелей.
Поделиться книгой: