Неразгаданное сердце

Только оставаясь одна в своей комнате, Вирджиния спрашивала себя, есть ли какой-нибудь выход. Иногда она представляла, как осторожно выскользнет из комнаты, сбежит вниз по мраморной лестнице, отомкнет тяжелую дверь из красного дерева и окажется на Пятой авеню свободной и вольной, как птица. Но, даже воображая все это, она сознавала неосуществимость такого поступка. Вирджиния чувствовала себя такой усталой и больной, что с трудом поднималась с кровати по утрам, так что о побеге не могло быть и речи.

Иногда ей казалось, что у нее в мозгу поселился кто-то и смеется над ней. Она даже различала смех этого существа. «Ты толстая и никчемная!», «Глупая толстуха!», «Толстуха-уродина!», «Толстая размазня!»— голос издевался над ней, а то вдруг он принимался повторять без устали: «Он женится на тебе из-за денег! Он женится на тебе из-за денег! Он женится на тебе из-за денег!»

Когда голос звучал, ей казалось, что она видит свои деньги — горы монет, золотых, блестящих; они заполняют комнату до потолка, а затем, как бы перелившись через край, скользят ей навстречу, обволакивая своим твердым холодным сиянием.

— В самом деле, Вирджиния, — как-то раз заметила ей мать, — ты живешь как в полусне. Я обязательно поговорю с доктором Хаузеллом — или теперь уже другой? По правде говоря, я не успеваю запоминать их имена — и скажу ему, что я не потерплю, чтобы ты принимала наркотики.

Но Вирджиния знала, что дело вовсе не в лекарствах, половину из которых она выбрасывала, даже не попробовав. Какая-то частичка ее самой пыталась скрыться от реальности, пыталась убежать прочь, да так настойчиво, что временами ей казалось, она действительно шагнула за порог дома и очутилась посреди шумной улицы.

— Завтра приезжает маркиз, — услышала она слова матери и ничего не почувствовала, ни малейшего волнения.

Вирджиния давным-давно оставила всякую мысль о том, как он выглядит или как она воспримет его появление. Просто она была жалкой и несчастной. Но в ту ночь насмешливый голос явился тут как тут: «Он женится на тебе из-за денег! Он женится на тебе из-за денег!»— и вся ее спальня заполнилась золотом. Кровать превратилась в золотую, а простыни стали такими жесткими, что она не смогла откинуть их. Так и лежала под ними, не смея шевельнуть рукой.

Золото! Золото! Золото! Ей казалось, что даже у еды вкус золота, и в шампанском, которое ее насильно заставляли пить, вместе с пузырьками всплывали песчинки настоящего золота.

В честь приезда маркиза миссис Клей устроила грандиозный прием. На заднем дворе дома воздвигли большой шатер, и целыми днями рабочие сколачивали в нем особые полы, устанавливали коллекции экзотических цветов, возили из» банка семейные ценности для украшения стен.

Миссис Клей была в своей стихии.

— Свадьба состоится в гостиной, — решила она. — Вся комната превратится в беседку из белых орхидей. А для приема мы подберем какой-нибудь веселый цвет. Думаю, розовый подойдет лучше всего. Вирджиния тоже будет в розовом — розовый тюль, украшенный розанами, а в волосах — венок из роз.

Многие потом вспоминали прием у миссис Клей в честь маркиза как «гвоздь» сезона. Но, к сожалению, самого маркиза там не было. Из-за неожиданно разразившегося шторма в Атлантике кораблю удалось пристать к берегу только в четыре утра, и к тому времени, когда маркиз добрался до своего отеля, прием уже закончился.

У Вирджинии, которую отослали спать вскоре после полуночи, чтобы на следующий день она хорошо выглядела во время церемонии, закралось подозрение, что ее мать втайне была рада тому, что они с маркизом не встретились. Несмотря на усталость и недомогание, Вирджинии хватило проницательности понять, что теперь, когда наконец подошел момент знакомства, миссис Клей испытывала легкую тревогу по поводу того, как маркиз отреагирует на свою невесту.

Вирджинии даже стало интересно, к какой лжи пришлось прибегнуть ее матери в письме к герцогине? Как она описала свою единственную дочь? Вирджиния не сомневалась, что в своем стремлении заполучить маркиза в зятья ее мать безусловно покривила душой, описывая его будущую жену.

Оказавшись у себя в комнате, Вирджиния высвободила из прямых волос розовый венок и посмотрела на себя в зеркало. Ей показалось, что за последние три недели она не только не похудела, но стала еще толще. Глаза почти совсем пропали за жировыми накоплениями, а трещинки в уголках губ были заметнее, чем когда-либо. Зимой с ними всегда была морока, но весной они обычно исчезали. Да и цыпки беспокоили Вирджинию, хотя теплая погода должна была бы избавить ее от них.

Она стянула платье и, испытав облегчение, поняла, насколько оно было тесным в талии. Поспешно надев ночную сорочку и намеренно избегая смотреть в зеркало, она юркнула под простыни на кровать, — Наверное, мне следовало уехать к тете Луизе, — вслух произнесла она и, всхлипнув, добавила:

— Лучше бы мне умереть! О, господи! Лучше бы мне умереть!

Утром, однако, оказалось, что она еще жива, да к тому же попала в самый центр бурных событий. В спальню вошла миссис Клей, хотя Вирджинию еще не будили, раздвинула шторы и позвонила в колокольчик, не один и не два, а целых десять раз.

— Я уже успела получить записку от маркиза, — довольным голосом сообщила она, — Должна сказать, мне по душе хорошие манеры английской аристократии. Он написал тотчас по прибытии в Нью-Йорк. Извинился, что корабль опоздал, — как будто это его вина, бедняжка, — и выразил сожаление по поводу того неудобства, которое я испытала на приеме, данном в его честь. Но я не могу не думать, что все обернулось как нельзя лучше. Вы впервые увидите друг друга, когда епископ соединит вас как мужа и жену.

Вирджиния не проронила ни слова, и через секунду миссис Клей продолжила:

— День — чудесный! Светит солнце, и я даже пожалела, что не устроила свадьбу в соборе. Святого Тома. Но гостиная выглядит великолепно, и давай поскорей вставай, Вирджиния. Ты ведь не захочешь начать семейную жизнь с того, что заставишь ждать своего мужа. Ничто так не раздражает мужчин, как ожидание.

— Я больна, — простонала Вирджиния.

— Это только нервы, дорогая, ты прекрасно знаешь. Выпей молока, а позже, перед самой церемонией, ты получишь бокал шампанского.

— Я не хочу никакого шампанского, — запротестовала Вирджиния. — Оно кислое, и у меня от него несварение.

— Все равно нужно что-нибудь принять. Что там тебе прописал врач?

Вирджиния не ответила. Она знала, что любая рекомендация врача может быть отменена ее матерью, у которой были собственные понятия о том, что придает силы и бодрость больному человеку.

— Выпей кофе, — велела миссис Клей. — Я только что послала за кофейником. Думаю, сегодняшним утром без десяти чашечек мне не обойтись.

Когда принесли кофе, она налила Вирджинии большую чашку и добавила в нее несколько ложек сахару.

— Сахар придает энергию, — весело заметила она. — Я всегда считала, что кофе чрезвычайно бодрит!

— У меня от него сердцебиение, — мрачно промолвила Вирджиния. — Честное слово, мама, я бы очень хотела сегодня не пить кофе.

— Ради всего святого, Вирджиния, неужели обязательно спорить по каждому поводу? — возмутилась миссис Клей. — Допивай поскорей и не перечь мне. Я лучше знаю, что тебе нужно, и всегда знала. Теперь прими ванну; горничные тем временем приготовят твое платье. Уверена, что в последнюю секунду придется что-нибудь подправить, а я бы не хотела спешки. Ты должна быть полностью готова, прежде чем я спущусь вниз встречать гостей.

Подчиниться было легче, чем спорить. Вирджиния приняла горячую ванну, но, вылезая из воды, она почувствовала такое сильное головокружение, что ей пришлось просидеть на стуле в ванной комнате не меньше пяти минут, прежде чем она смогла надеть халат.

Затем пришел парикмахер. На прическу накинули вуаль и закрепили ее огромной бриллиантовой диадемой, — чему Вирджиния ничуть не удивилась, — но такой высокой и яркой, что она подумала: даже на ее матери это украшение смотрелось бы вульгарно и вызывающе. А на ней самой диадема выглядела просто ужасно.

— Вот это — настоящая корона… то есть, я хочу сказать, диадема! — сказала миссис Клей, входя в комнату и рассматривая с удовлетворением свою дочь. — Не спрашивай, сколько она стоит, потому что у твоего папы, будь он жив, бедняжка, случился бы удар. Он никогда не считал, что деньги нужно вкладывать в драгоценности; любил, чтобы наличные всегда были под рукой.

— Она чересчур великолепна, — слабым голосом промолвила Вирджиния.

— Это мой свадебный подарок тебе, дорогая, — сообщила миссис Клей. — Думаю, он тебе понравился. Да, ты знаешь, миссис Астор приняла приглашение на твою свадьбу! Я удивилась поначалу, почему она не ответила, но, оказалось, ее не было в городе. Я так и думала, что она не сможет побороть любопытство и захочет увидеть, каков из себя маркиз. И вот что я тебе скажу: он так хорош, что ему и титул не нужен.

— Ты видела его? — удивилась Вирджиния.

— Видела ли я его? — повторила миссис Клей. — Да он был здесь уже в половине десятого. Рассыпался в извинениях из-за вчерашнего вечера и вообще вел себя очаровательно, да, просто очаровательно. Вирджиния, я могу сказать только одно: ты счастливейшая из девушек, которые когда-либо ступали по земле Соединенных Штатов Америки. Когда я с ним говорила, я все время думала, что, будь мне на четверть века поменьше, замуж за него сегодня выходила бы не ты, Вирджиния, а я!

Миссис Клей расхохоталась, но в ответ не увидела улыбки дочери.

— Ты уже вручила ему деньги? — поинтересовалась та.

— Не будь такой вульгарной, — укорила дочь миссис Клей. — И если ты хочешь, чтобы у тебя в семье сложились хорошие отношения, ни при каких обстоятельствах не упоминай об этих деньгах в разговоре с мужем. Если бы только у меня хватило здравого смысла, я бы ни слова не сказала тебе. Но дело сделано. Я никогда не умела хранить тайны. Язык всегда меня подводил. Обещай мне, Вирджиния, вести себя как настоящая леди, а все финансовые дела предоставь мужу.

— У меня нет другого выбора, — ответила Вирджиния. — Как тебе хорошо известно, папа завещал опеку над моими деньгами тебе, а если я выйду замуж, этим займется муж до моего двадцатипятилетия. Остается только надеяться, что благородный маркиз сжалится надо мной и будет выдавать мне немного денег на булавки!

— Вирджиния, я не потерплю этот грубый сарказм! — рассердилась миссис Клей, повысив голос. — Маркиз — один из самых превосходных молодых людей, которых я только видела, и конечно, самый красивый из них. Весь Нью-Йорк сойдет по нему с ума. Тебе позавидуют все девушки в городе. А теперь будь умницей и помни, что сделку всегда заключают двое. Быть может, он тоже хотел бы полюбить!

Миссис Клей вышла из комнаты, хлопнув дверью. Вирджиния уронила голову на руки. Как всегда в спорах с матерью она потерпела поражение. За годы ведения словесных баталий со своим мужем миссис Клей приобрела сноровку оставлять последнее слово неизменно за собой и всегда ранить тех, с кем она спорит.

Из-за кофе, который Вирджиния выпила по настоянию матери, сердце у нее билось чаще, чем обычно. Щеки Вирджинии пылали, и она вдруг почувствовала, что в комнате исчез воздух, что ей нечем дышать. Она попросила горничную открыть окно. День стоял теплый и безветренный. Когда ее облачили в свадебное платье, она уже не знала, откуда взять силы, чтобы пройти всю длинную, заполненную людьми комнату, даже опираясь на руку дяди. Наконец, она была готова. Платье с каскадом брюссельских кружев смотрелось бы чудесно, подумала Вирджиния, если бы не было так чудовищно велико. Фата струилась по спине из массивной сверкающей диадемы, и на какую-то секунду ей показалось, что она похожа на раздобревшую фею с рождественской елки. Вирджиния с горечью рассмеялась. Но тут раздался стук в дверь, и вошел лакей с бокалом шампанского на серебряном подносе.

— Ваша мама шлет вам привет, мисс Вирджиния, и велит выпить это все до последней капли.

Вирджиния взяла бокал и сделала глоточек, надеясь, что ей и впрямь станет легче дышать. Негр-лакей, которого она с трудом узнала в новой шикарно расшитой ливрее, в напудренном парике и белоснежных нитяных перчатках, улыбался.

— Желаю вам счастья, мисс Вирджиния.

— Спасибо, — машинально отозвалась она. Вирджиния поставила пустой бокал на трюмо и услышала, как ее позвал дядя, появившийся в дверях.

— Ты готова, Вирджиния? Тебя все ждут.

— Да, готова, дядюшка.

Она шагнула к нему, увидела выражение восхищения на его лице и в ту же секунду поняла, что этот восторг относится не к ней, а к диадеме.

— Секундочку, мисс, — сказала одна из горничных. — Фата не закрыла ваше лицо. Вот кусочек тюля, его нужно надеть на время церемонии, а потом можете откинуть его, и фата сзади не помнется.

— Спасибо, — еле выговорила Вирджиния. Горничная накинула ей на лицо тюлевую фату и закрепила ее на голове шпильками. Фата, как показалось Вирджинии, закрыла последние остатки воздуха в комнате, и сердце у нее заколотилось еще чаще.

«Это все нервы», — подумала Вирджиния. Она оперлась рукой в белой лайковой перчатке на руку дядюшки и взяла свой букет из ландышей и тубероз. Они начали медленно спускаться в гостиную. Доносились еле слышимые звуки музыки, которые тонули в гуле сотни голосов. Те, кому не удалось пристроиться среди белых орхидей, столпились на лестнице. Они расступились, пропуская Вирджинию с дядей и бормоча пожелания всяческого благополучия, но она наклонила голову и даже не пыталась ничего сказать в ответ. Каждый шаг давался ей с трудом, и она была рада поддержке дядиной руки. Вирджинии казалось, что дядя чуть ли не тащит ее за собой, и если бы не он, она двигалась бы назад, а не вперед. Она подняла глаза и мельком взглянула на епископа. По одну сторону от него стояла ее мать с выражением восторга на лице, а по другую — какой-то мужчина. Вирджиния не ожидала, что маркиз будет таким высоким, таким широкоплечим и даже черноволосым. Она представляла всех англичан блондинами, но этот был темным, и ее мать оказалась права: он был самым красивым мужчиной из всех, кого она когда-либо встречала.

Должно быть, она сильнее вцепилась в руку дядюшки, потому что он наклонился к ней и шепнул:

— С тобой все в порядке, Вирджиния?

Они достигли конца гостиной, и теперь она стояла перед епископом рядом с маркизом. Она почувствовала, не поднимая глаз, что он повернул голову и смотрит на нее, и мысленно обрадовалась фате; а еще она обрадовалась тому, что из-за своего высокого роста он не увидит ничего, кроме сверкающей бриллиантовой диадемы на ее склоненной голове.

Началась служба.

— Согласна ли ты взять этого человека себе в мужья… в радости и горе, в богатстве и бедности… в болезни и здоровье?..

Она услышала свой голос, слабый и как бы идущий издалека:

— Да.

Она услышала, как отвечает он — решительно, уверенно и очень отстраненно. У него был странный выговор — британский, и она подумала, смогут ли они когда-нибудь понять друг друга — она и этот незнакомец, которому вверяла свою судьбу.

Церемония подошла к концу. Кто-то убрал ей фату с лица; муж повел ее вниз по ступеням в огромный шатер, где устраивали прием и посреди которого возвышался гигантский пятиярусный торт.

Она двигалась устало, боясь запутаться в платье, и никак не могла заставить себя посмотреть на маркиза, хотя держала его за локоть. Она сознавала его близость, сознавала и то, что он был весь как натянутая струна.

Рядом с ними щебетала ее мать.

— Сюда, пожалуйста, маркиз… ах, нет, теперь я не должна вас так называть, не правда ли? Себастьян! Какое прекрасное имя! Себастьян и Вирджиния — очень подходит друг другу, не так ли? Надеюсь, вам понравилась служба. Епископ Нью-Йорка такой чудесный человек. Наш старинный друг. Я бы не позволила никому другому обвенчать вас с милой Виржинией.

Они дошли до стола, на котором установили чудо-торт. Торт возвышался над всеми.

— Бокал шампанского! — воскликнула миссис Клей. — Затем, конечно, вы примете гостей; после этого вы должны разрезать торт. Я буду рядом. Гости пройдут гуськом мимо вас. Все наши друзья горят от нетерпения познакомиться с вами, маркиз… Я хочу сказать — Себастьян! Сегодня вы самый важный гость в Нью-Йорке. А теперь я хочу первой выпить за ваше здоровье.

— Шампанского! Шампанского! — обратилась миссис Клей к одному из лакеев. — Бокал для вас, Себастьян! Бокал для Вирджинии. За вас, мои дорогие! Будьте всегда счастливы.

— Благодарю вас, миссис Клей, вы очень добры, — голос у него был низкий, тихий и очень сдержанный.

— А теперь вы и Вирджиния должны выпить друг за друга, — настаивала миссис Клей.

Маркиз повернулся к Вирджинии, и она была вынуждена поднять на него глаза. Она взглянула на него; взглянула в незнакомое, невероятно красивое лицо и увидела в его глазах не отвращение, которое можно было бы ожидать, а почти циничное безразличие, определяемое совершенно безошибочно. Она продолжала смотреть на него в испуге, потому что думала увидеть совсем другое.

— За ваше здоровье, Вирджиния! — услышала она, и, когда попыталась ответить, комната вдруг закружилась вокруг нее, свадебный торт начал переворачиваться. И это был уже не торт, а груда монет, золотых, блестящих монет! Они падали, скатывались, больно ударяли ее, и не было больше сил сопротивляться.

Она начала сгибаться под их тяжестью и поняла, когда услышала чей-то крик — кажется, кричала ее мать, — что золото поглотило ее, и спасения нет!

Глава 2

Пели птицы. Вирджиния стала прислушиваться, пытаясь различить их голоса. Когда-то давным-давно она знала названия всех певчих птиц.

Очень медленно, с усилием она открыла глаза. На фоне ярко-голубого неба двигалось облачко красных, белых и желтых бабочек. Ее охватило ощущение радости и счастья. Неожиданно чье-то лицо закрыло небо над ней, и голос, очень мягкий и тем не менее с ноткой волнения, произнес:

— Ты очнулась! Вирджиния, ты очнулась! Вирджиния попыталась заговорить, но на секунду ей почудилось, что горло сковано параличом. Все же ей удалось чуть слышно прошептать:

— Кто… вы?

— Я твоя тетя, Вирджиния, тетя Элла Мэй! Ты меня помнишь?

— Я… помню… вас… — Слова ее были едва различимы. Глаза Вирджинии закрылись, она провалилась в сон.

Несколько часов спустя, а может, и несколько дней, она вновь пришла в себя. Птицы на этот раз молчали, но, когда она открыла глаза, бабочки все еще мелькали, и она подумала, что это, наверное, от жары. Ей показалось, что лежит она на веранде и глядит на свесившиеся через ограду глицинии. Чья-то сильная рука приподняла ее, а к губам поднесли стакан.

— Выпей, Вирджиния, тебе это полезно, — произнес голос тети.

Она покорно выпила. Было очень вкусно, но стакан сразу забрали после нескольких глотков.

— Где… я? — спросила Вирджиния, не отрывая глаз от бабочек. Для нее они были символом того, что она пыталась поймать, а может быть, того, что уже было потеряно?

— Ты в моем доме, — ответила женщина. — Я за тобой ухаживаю.

— Тетушка… Элла… Мэй, — запинаясь, проговорила Вирджиния. — Я… теперь… вспоминаю, вы… сиделка. Я… была больна?

— Да, дорогая, очень больна.

— Что… случилось со мной?

— Думаю, тебе не стоит сейчас говорить об этом, — ответила тетя. — Лежи спокойненько. Немного погодя я еще раз дам тебе питье.

— Я хочу… сейчас, — упрямо проговорила Вирджиния. — У меня жажда.

Ей опять поднесли стакан, и она попыталась понять, благодаря какому компоненту этого вкусного напитка пропадает сухость в горле.

— Мед! — сказала она вслух, выпив все до дна. Тетушка разулыбалась.

— И водяной кресс, и сельдерей и другая зелень.

— Зелень? — удивилась Вирджиния, но она была слишком слаба, чтобы продолжить разговор на эту тему. — Сколько времени… я здесь?

— Давно, — коротко ответила ей тетя. Вирджиния помолчала. Потом заговорила снова:

— Я пытаюсь вспомнить… Я упала… Произошел несчастный случай?

— Не думай об этом сейчас, — принялась упрашивать ее тетя. — Просто попытайся заснуть.

— Мне кажется… я спала… очень… долго, — пробормотала Вирджиния и тут же заснула, едва успев выговорить последнее слово.