Чего б соделать не возмог
Богач, лишь только пожелает?
А ваш воспитанный сынок
Все виден в публике; бывает
Приметно все, что он купец… {8}
33. "ИСТОРИЯ ДРЕВНЕЙ И НОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ". СОЧИНЕНИЕ ФРИДРИХА ШЛЕГЕЛЯ.
Перевод с немецкого. Часть вторая. СПб., в тип. Александра Смирдина,
1830. (370 стр. в 8-ю д. л.)
Первая часть сего любопытного сочинения напечатана была в прошлом году. Решительно можно сказать, что до появления сего перевода мы не имели книги, в которой бы полнее и ученее излагалась история древней и новой литературы. Изучение же оной открывает таланту все пути ко храму Памяти. Мы не имеем недостатка в молодых поэтах; но они, к несчастию, терпят нужду в познаниях и теряют труды свои в нанизывании звучных слов, заключающих в себе мысли и чувства, много раз сказанные и пересказанные нашими лучшими писателями. В сей книге они увидят, что люди, увековечившие свои сочинения, были представителями своего народа и времени, и что нравственная высота их была плодом общего человеческого усовершенствования.
Фридрих Шлегель, ученейший филолог нашего времени, одарен был пылкою, боголюбивою душою. Способный к поэтическим вдохновениям, он жаждал еще высших вдохновений, восторгов религиозных, и, не нашел их в протестантстве, лишенном всех обрядов, очаровывающих сердце и воображение, принял римско-католическую веру, которая почти столько же, как наша православная, готова во все мноразличные минуты треволненной жизни утешать и прощать нас, всегда нуждающихся в материнском ее утешении и прощении. Высок и славен тот художник, который смиряет в душе земную гордость и в своих вдохновениях признает влияние постороннее, едва ли им заслуженное, небесное. Такие чувства создали Рафаэля, такие чувства должны со временем произвесть и певца, который, как Рафаэль, познакомит нашу душу с радостями простыми, но упоительными, с наслаждениями, по которым можно предугадывать блаженство духов бесплотных и чистых. Вот чего желает Шлегель; вот что не нравится в книге его протестантам и некоторым католикам, подозревающим в нем агента иезуитского, – но что не может быть ни вредно, ни опасно для русских. Признаемся, что хваленая веротерпимость наша что-то очень походит на весьма непростительное равнодушие ко всему религиозному и что теплая вера отцов наших никому бы не повредила, но еще бы украсила и возвысила души наших художников. Тот ошибается, кто думает, что религия мешает полному развитию человеческих познаний. Никакая наука не вредна для ней, напротив, она в философических науках спасает нас от заблуждений. Она, позволяя уму свободно измерять силы свои, охраняет его от излишней самонадеянности, от смешного верования в свои выводы. Каждая новая система философическая есть новая ступень для ума, которому положено от бога непрестанно усовершенствоваться, распространяя и исследуя свои познания: но благодетельная вера удерживает нас от превращения какой-либо системы в секту, ибо последование положениям сей последней значит остановить ум на одной точке и из едва собранных результатов его сотворить свою религию. Сколько необыкновенных умов можно указать в истории философии, которые возвеличили сию науку, сохраняя меж тем в душе вечные, божественные истины. Поэзии ли после того чуждаться их? Поэзии ли, этому совершенному органу, кажется, созданному ангелами для прославления бога и творения рук его? У нас ли не желать поэтической наклонности ко святому в то время, когда мы в состоянии сотнями считать метроманов, а вряд ли найдем пятерых чистых энтузиастов в толпе стихотворцев русских? Словом, мы видим только хорошее в образе воззрения Фридриха Шлегеля и надеемся, что его книга принесет существенную пользу молодым литераторам нашим.
Что сказать о переводе? {1} К сожалению, нечего, кроме благодарности за труд. Переводчик держался слишком буквально подлинника и оттого часто бывает темен. Некоторые места без немецкого текста нельзя понять. Жаль, если трудный и запутанный слог отобьет от чтения сей книги нетерпеливых читателей!
34. "ТЕОРЕТИКО-ПРАКТИЧЕСКОЕ НАСТАВЛЕНИЕ О ВИНОДЕЛИИ". ПЕРЕВЕДЕНО С
СПб., печатано в тип. Ивана Байкова, 1830. (369 стр. в 8-ю д. л.)
Книга, нужная в нынешнее время, когда на виноделие многие русские капиталисты обращают живое внимание; собрание полное всех знаний, приобретенных по сему предмету в чужих краях, но, к сожалению, не примененное к нуждам и возможностям нашим и не пополненное изобретениями русскими.
Нет плодов, нет овощей, из которых бы нельзя было делать вина. А сколько у нас есть губерний, в которых изобилие плодов еще никакой пользы не приносит; сколько земель, способных производить самыя нежные растения юга, оставлены на произвол природы невнимательностию помещиков,
Безмятежных, не желающих,
Не скорбящих, не теряющих {1}, но зато ничего и не выигрывающих! Однако число этих неприступных духов Шиллеровых приметно уменьшается. Нужда пробуждает деятельность общую, и богатая земля наша скоро будет приневолена платить нам все, что может: а чего она не может? Не надо только требовать неисполнимого. Например, от бургонского винограда, выросшего на крымской почве, нельзя ожидать вина, всем похожего на настоящее бургонское. Почва многое изменяет во вкусе и доброте винограда. Так, Асмансгейзер, вино из бургонского винограда, пересаженного на берега Рейна, уже более походит на рейнвейн, чем на бургонское. Впрочем, какая нужда, чтобы Крым, Астрахань, Кавказ, Дон и другие наши виноградные земли производили вина, совершенно похожие на иностранные; желательно только, чтобы они имели качественное достоинство сих последних.
35. "СЕВЕРНЫЙ ПЕВЕЦ, ИЛИ СОБРАНИЕ НОВЕЙШИХ И ОТЛИЧНЕЙШИХ РОМАНСОВ И ПЕСЕНЬ".
М., в тип. Лазаревых Института восточных языков, 1830. (В 1-й ч. 130, во 2-й
134 стр. в 12-ю д. л.)
Это "Собрание новейших и отличнейших романсов и песень" ничем не отличается от прочих русских песенников: тот же дурной выбор, та же небрежность типографическая и те же непростительные ошибки. Жалко, что до сих пор ни один хороший литератор не взялся за сей труд, вовсе не неблагодарный. У нас с удовольствием раскупают подобные книги, и можно очень легко собрать две довольно толстые части древних и новых песень, достойных памяти. "Северный Певец" нельзя сказать украшен, но обезображен двумя литографированными картинками. Издатель сей книги на 33 стран. 2 части приписал барону Дельвигу песню, ему не принадлежащую {1}. Б. Дельвиг благодарит за такое внимание, но отказывается от незаслуженной чести.
36. "ЦИТРА, ИЛИ МЕЛКИЯ СТИХОТВОРЕНИЯ г. ГРУНОВА".
М., в тип. Решетникова, 1830. (35 стр. в 16-ю д. л.)
"ДВА ПОСЛАНИЯ ВЫПИВАЛИНА К ВОДКЕ И К БУТЫЛКЕ. С ПРИБАВЛЕНИЕМ ПОСЛАНИЯ К
г. ВЫПИВАЛИНУ". В СТИХАХ. М., в тип. Лазаревых Института восточных языков, 1830. (20 стр. в 8-ю д. л.)
М., в тип. Н. Степанова, при имп. Театре, 1830. (32 стр. в 12-ю д. л.)
ПЕЧАТАНА С ИЗД. 1792 г., БЕЗ ИСПРАВЛЕНИЙ.
М., в тип. Н. Степанова, при имп. Театре, 1830. (94 стр. в 12-ю д. л.)
Гораций, в послании к Пизонам, советует молодым поэтам отдавать свои произведения на суд людей, известных познаниями, и после поправлять и не обнародовать их лет девять. Совет прекрасный, достойный последования! Но нет правила без исключений, и Гораций наверное бы посоветовал сочинителям нами объявляемых книжек не показывать никому и не поправлять оные, а просто держать их взаперти, пока они не пригодятся закурить трубку или затопить камин. – Не понимаем, как можно с 1792 года забытую глупость перепечатать в 1830-м?
37
"Северная пчела" давно уже упрекает "Литературную газету" в охоте клеветать на нее. Она два раза уже укоряла издателя оной {1}, будто бы он выдумал, что г. Ф. Б. пишет роман "Петр Иванович Выжигин"; теперь же в 126 N не верит существованию письма, из коего в 59 N "Литер‹атурной› газеты" выписано доказательство, как "С‹еверная› пчела" бывает неточна в своих известиях {2}. Издатель "Литературной газеты" приглашает издателей "С‹еверной› пчелы" собственными глазами убедиться в достоверности и официальности сего письма; оно находится у него; а на первые укоры отвечает, что он о рождении нового Выжигина слышал от Н. И. Греча и от книгопродавца, его торговавшего. Для полного же доказательства, как "Литературная газета" беспристрастна, издатель ее давно уже желает, чтобы г. Ф. Б. написал хороший роман; хвалить же "И. Выжиги-на" и "Дмитрия Самозванца" нет сил. Что же делать! Как же быть!
СПб., в тип. имп. Воспитательного дома, 1830. (45 стр. в 8-ю д. л.)
Это первое особенно появившееся произведение развивающегося молодого таланта. Имеет ли право рецензент встретить оное строгим судом? Нет! Критика разбирает строго только произведения писателей, уже достигнувших полного развития своего таланта, и намерения ея клонятся преимущественно к тому, чтоб выказывать в новом сочинении истинные красоты, которых оценка всегда поучительнее изобличения недостатков. Есть у нее и другое дело, легкое, но невеселое: стегать хлыстом насмешек вислоухих Мидасов. Сих последних у нас довольно. Радуешься хорошей книге, как оазису в африканской степи. А отчего в России мало книг? Более от лености учиться. Мы знаем почтенного поэта и наставника, кому посвящена повесть "Бесприютная" {1}, и желали бы видеть его начитанность в молодом поэте. Тогда бы он, верно, яснее был в своем рассказе, отчетливее в описаниях и, конечно, дал бы своему стихотворению новый образ, приличнейший предмету, чем давно избитые формы, в которые некогда так удачно были вылиты мастерские произведения Пушкина и Баратынского.
39. "МАКБЕТ". ТРАГЕДИЯ ШАКСПИРА. ИЗ СОЧ‹ИНЕНИЙ› ШИЛЛЕРА.
СПб., в тип. Департ. народного просвещения, 1830. (В 8-ю д. л. 116 стр.)
С сердечным сокрушением замечаем мы, что выхваляемое "Московским телеграфом" неуважение к знаменитым именам внушило в некоторых молодых поэтов наших и неуважение к творениям великих писателей, и пренебрежение к своим читателям. Уже одно заглавие разбираемой нами книги убеждает в сей горькой истине. Что такое значит: "Макбет, трагедия Шакспира из сочине 264 ний Шиллера"? Как Шиллер сочинил трагедию Шекспира? – Шиллер перевел "Макбета" с некоторыми изменениями; он мог и сочинить трагедию "Макбет", взяв для своей драмы один предмет с Шекспиром; но как мог написать написанное другим – не понимаем. Какой немец, француз или англичанин, вздумавший перевести "Илиаду" с перевода Гнедича, поставил бы в заглавии своего перевода: "Илиада" Гомера из соч. Гнедича?" Может быть, сыщутся люди, которые наше замечание на заглавие сей книги назовут мелочною привязкою. Они не будут правы! Как Задиг узнавал по следам, оставшимся на дороге, и по пыли, улегшейся на окрестных деревьях, какое животное перед ним пробежало, какого оно было роста и хромало ли оно или нет, – так и привычный читатель всегда угадает по первому листику книги, с вниманием ли она или без внимания написана.
Для чего переводятся хорошие книги? Для распространения новых познаний или для обогащения отечественной словесности чужими красотами. К которому подразделению надо причислить перевод трагедий Шекспира? к последнему, т. е. к тому, коего главная цель есть обогащение отечественной словесности чужими красотами. – Для выполнения сей обязанности чего требуется от переводчика? Кроме природных дарований, – глубокого знания языка, с коего переводишь, и привычки владеть своим; притом любви и уважения к подлиннику, – две необходимые страсти, без коих успех невозможен. – С такими понятиями переводили у нас Жуковский и Гнедич; с такими понятиями переводит ныне молодой, но уже зрелый поэт г-н Вронченко. "Гамлет" Шекспира, "Манфред" Байрона им переданы на русский язык с добросовестностию таланта.
Никто из любителей русской словесности не сомневается в природных дарованиях г-на Ротчева. Многие мелкие собственные его пьесы, рассеянные по журналам и альманахам, заставляют и любить талант его и быть к нему взыскательными. Критика из снисхождения, вероятно, к первым попыткам молодого человека на скудном драматическом поприще нашем ничего не сказала, кроме общих похвал, о "Мессинской невесте" и "Вильгельме Теле", трагедиях Шиллера, переведенных г-м Ротчевым. Но ее снисходительное одобрение не послужило в пользу переводчику. То, что ей казалось в нем еще неловкостию художника, не совершенно ознакомившегося с искусством, ныне обнаружилось пороком печальным и неожиданным. Перевод "Макбета" с немецкого языка показывает все непочтение к превосходному творению Шекспира и званию не пустому поэта.
Раскройте наугад русский перевод и сравните его, не говорю уже с английским, но с немецким подлинником. Вы увидите, что ни один даже удачный стих Шиллера не остановил переводчика и не заставил его постараться верно передать себя. Одна безотчетная поспешность добраться поскорее до конца выглядывает из каждой сцены, из каждого стиха, даже из корректуры типографской! Нет ни осмотрительности, ни оглядки! перелистываешь книгу и изумляешься. Не зная английского языка, наш поэт мог найти человека, который показал бы ему, как по-русски пишутся английские собственные имена. Он и о том не подумал. Он пишет Шакспир вместо Шекспир, лади вместо леди; у него Макдуф – то Макдуф, то Макдюф, а Фейф – то Фифа, то Фива, то Фифы!!
Нет, "Макбет" еще не переведен у нас. Жаль, что г. Ротчев счастливый талант свой не сдружил с внимательностию и старанием. Чем большею славою пользуется художник, тем более для поддержания оной ему надо быть строгим к себе и не шутить своим искусством. Поэма "Нищий" должна бы, кажется, быть поучительным примером для юных поэтов, как неумеренные похвалы лжекритиков и доверчивое сердце дарования прекрасного, но еще не познавшего себя могут быть пагубны. Надеемся, что г. Ротчев пойдет по дороге, ему свойственной, и более не будет соперничать в переводах с гг. Зотовым и Шеллером.
40. "БЕЗУМНАЯ". РУССКАЯ ПОВЕСТЬ В СТИХАХ. СОЧИНЕНИЕ ИВАНА КОЗЛОВА.
СПб., в тип. Александра Смирдина, 1830. (XI-33 стр. в 8-ю д. л.)
СПб., в тип. Плюшара, 1830. (108 стр. в 12-ю д. л.)
Русская литература еще не живет полною жизнию. Люди, по охоте или по обязанности наблюдающие за нею, находятся в положении стихотворного Ильи Муромца {1}, который без помощи волшебного перстня просидел бы целый век над очарованной красавицей и не дождался ее пробуждения. Наша красавица пробуждается очень, очень редко и скоро опять засыпает до неопределенного времени. Ныне одна только блестящая звезда Пушкина воздвигает ее ото сна и то много, много раза два в год: другие же русские кудесники приводят ее только до степени лунатизма {2}. Что ж? Мы рады и бреду милой женщины: все ж по крайней мере слышишь ее! Притом же, благодаря Месмеру и его последователям, мы теперь знаем, что лунатики могут иногда говорить не хуже неспящих. В подтверждение сего положения укажем на две замечательные новые поэмы, недавно вышедшие из печати: "Безумная", сочинение Ивана Ивановича Козлова, и "Рождение Иоанна Грозного", сочинение барона Розена.
Первой принадлежит без всякого сомнения пальма первенства, несмотря на дурно обдуманный план. Певец Чернеца и Натальи Долгорукой не исчерпал еще до дна кладязя чувств своих. В поэме "Безумная" каждый стих звучит не фистулою, но чистыми, полными тонами, прямо изникающими из прекрасного сердца. Это пение соловья, успокоивающее душу, но не удовлетворяющее фантазии. Разделяешь печаль с милым певцом и невольно сердишься на него, что он заставил нас плакать от несчастий вымышленных и рассказанных оперною актрисой, а не настоящею поселянкой. Безумная его театральная Нина, а не Офелия Шекспира, не Мария Кочубей Пушкина. Но черта, разделяющая естественное от театрального, не многими знаема, и недостаток в создании, нами замеченный в пьесе почтенного поэта нашего, выкупается, как мы уже сказали, изобилием чувств. Кто плакал, читая "Чернеца" и "Наталью Долгорукую", тот заплатит невольную дань чувствительности и при чтении "Безумной".
В поэме барона Розена фантазия и машины холодного соображения взяли верх над чувствами и тем испортили все дело. Соломония историческая так занимательна, неплодие ее и неверность супруга так естественны, что не нужно было выдумывать никаких заклятий и разрешений какого-то Псковитянина, не надо было выставлять на сцену отвратительного Шигоны и соблазнов Елены Глинской; а следовало просто занять нас единственно несчастиями отринутой и невинной супруги и чувствами умилительными беспримерной матери. Потому стоило погрузиться в самого себя и, подобно И. И. Козлову, не жалея, высказать все чувства души своей поэтической, и поэма бы его несказанно выиграла. Сколько бы тогда холодных описаний оказалось ненужными, сколько бы прозаических стихов не было написано молодым нашим лириком. Сцена юродивого, оканчивающая поэму "Рождение Иоанна Грозного", хорошо выдумана, но неудачно выполнена. Молодые художники! списывайте более с натуры и не спешите писать на память, наугад {3}.
41. "БОРИС ГОДУНОВ".
СПб., в тип. Департ. народного просвещения, 1831. (142 стр. в 8-ю д. л.)
Желаем от чистого сердца всем русским литературным газетам каждый новый год начинать свою библиографию, как мы ныне: уведомлением о книге, равной достоинством с историческою драмой А. С. Пушкина "Борис Годунов". Появление ее вполне вознаградило долгое, нетерпеливое ожидание любителей поэзии. Это не произведение, писанное с единственным намерением поскорее кончить и, получив за оное деньги, опять с тою же мыслию приняться за новое денежное предприятие. Нет, еще в 1825 году "Борис Годунов" был написан, а только в 1831-м вышел из печати. Истинный талант выше денег ценит свое искусство. Сколько история представляет поэтов, которые, терпя крайнюю бедность, не продавали своего таланта и, питаясь черствым хлебом и водою, не спеша, готовили для просвещенных современников и справедливого потомства яству бессмертную, нектар и амврозию, вкусную пищу древних богов и существ, не ограничивающих круг бытия своего краткою земною жизнию. Но, благодаря бога, Пушкин не равен с сими светилами горькою участию! Судьба не гонит его. Наш просвещенный монарх, которого недавнее царствование ознаменовано уже столькими необыкновенными событиями, столькими великими подвигами, кои могли бы прославить целое пятидесятилетие, несмотря на разнообразные царственные заботы, находит мгновения обращать живительное внимание свое на произведения нашего поэта. Счастливо время, в которое таланты не низкою лестию, а достоинством неискательным приобретают высокое покровительство и в которое правда так богата истинною поэзией {1}.
Некоторых чересчур любопытных читателей и двух-трех журналистов занимает
"Борис Годунов" бесспорно должен стать выше прочих произведений А. С. Пушкина. Поэма "Полтава" была, так сказать, переходом нашего поэта от юности к зрелому возрасту {3}, от поэзии воображения и чувств к поэзии высшей, в которой вдохновенное соображение всему повелитель, словом, от "Кавказского пленника", "Бахчисарайского фонтана", "Цыганов" и проч. к "Борису Годунову". Уже в "Полтаве" мыслящих читателей поразила эта важная простота, принадлежность зрелого таланта, чуждая безотчетных увлечений и блестящих эффектов, но богатая поэзией истины. В прежних поэмах Пушкина план и характеры едва были начертаны и служили ему посторонними средствами, разнообразившими длинный монолог, в коем он изливал свою душу. В "Полтаве" поэт уже редко выходит на сцену и не говорит из-за кулис вместо действующих лиц; нет! герои поэмы его живут своею, незаимствованною жизнию. И с историей в руке никто не уличит их в самозванстве! Одна завистливая посредственность бранила сие произведение, как, вероятно, будет бранить и "Бориса Годунова". Но не для нее поэт пишет, не ее слушают образованные читатели. Единственный недостаток поэмы "Полтава", по нашему мнению, заключается в лирической форме. Предмет сей следовало бы вставить в драматическую раму {4}. Сколько превосходных сцен осталось неразвитых потому только, что лирическая поэзия намекает, а не досказывает. Петр Великий, Карл XII, Мазепа, старец Палей, Кочубеи, дочь их, влюбленный казак, Орлик: вот восемь замечательных, первостепенных характеров, совершенно постигнутых поэтом! Мы готовы утвердительно сказать, что драма "Полтава" не уступила бы драме, нами разбираемой. Единство действия, сие условие, предписанное искусству самой природой, строго соблюдено Пушкиным {5}. Подобно солнцу, силою своею в порядке управляющему целою системой планет, Борис Годунов до последнего издыхания великим умом своим все держит, над всем властвует. Куда поэт ни переносится, везде влияние Бориса видимо, и только одна смерть его взвела на престол Самозванца. Характер Бориса, чрезвычайно заманчивый в самой истории, только в вялом романе "Димитрий Самозванец" выставленный бледным и безжизненным, не только выдержан нашим поэтом, но еще как будто помощию увеличительного стекла придвинут к нам. Мы видим самые тайные изгибы сердца его и везде признаем подлинность нами видимого. Пушкин в минуту восторга, кажется, снова пережил всю жизнь этого самовольного Эдипа нашей истории и ни одной строкой, ни одним словом нас не разочаровывает. Везде в Годунове видишь человека великого, достойного царствовать и быть благодетелем рода человеческого, но униженного ужасным злодеянием, которое, как фурия, его преследует и на каждое доброе дело его накидывает покров отвратительный. Видя, хотя и заслуженные, страдания великого человека, невольно умиляешься, невольно веришь, что кара за убиение невинного царевича падет на одну главу его и не тронет его невинного сына: но за чистую кровь Димитрия небо потребовало чистой жертвы, и нам, знающим судьбу сего семейства, тем трогательнее кажутся сии последние слова умирающего Бориса, вотще наставляющего сына, как царствовать:
Умираю;
Обнимемся; прощай, мой сын; сей час
Ты царствовать начнешь… о боже, боже! Сей час явлюсь перед тобой – и душу
Мне некогда очистить покаяньем.
Но чувствую – мой сын, ты мне дороже
Душевного спасенья… так и быть!
Я подданным рожден и умереть
Мне подданным во мраке б надлежало;
Поделиться книгой: