Разрыв

Хотя, при всем при том, я с самого начала знал, что в нем присутствует некий изъян. Такие вещи просто-напросто чувствуешь, вы не находите? Он казался человеком порядочным, это ведь так называется? Тихий, никому не навязывается. «Мухи отродясь не обидел». Что ж, тихим-то он был, это верно. Интроверт, а я интровертам не доверяю. Экстравертам, впрочем, тоже. Во всем необходимо равновесие, инспектор, тут вы со мной согласитесь, не сомневаюсь. В вашей профессии, как и в любой другой, за словами должны следовать поступки, а жалость к людям необходимо подкреплять решительностью. Хороший коп, плохой коп, не так ли?

Он носил бороду, жиденькую, непродуманную какую-то. Среднего роста, среднего сложения и одевался тоже всегда средненько. Иными словами, человек решительно невыразительный, но и не скажешь, что до обидного тусклый. Он просто точь-в-точь походил на учителя истории, инспектор.

Он сидел там, где сейчас сидите вы. Ждал вопросов. Не улыбнулся, пожимая мне руку, да и сжал только кончики моих пальцев. Это было женское рукопожатие, инспектор, и, пожалуй, тогда-то я все уже и понял.

Да, я знаю. Я все-таки нанял его. Можете высказать мне все, что вы об этом думаете. Да, я его нанял, совершив, как я уже сказал, ошибку. Поверьте, она сильно подкосила мою веру в себя. Я ведь гордился присущей мне способностью разбираться в людях. Ну, что принято говорить о гордыне, вам известно. В следующий раз, я буду полагаться на мои инстинкты. Я усомнился в себе, вот в чем дело. Нам требовался преподаватель, а Самуил Зайковски был наименее неквалифицированным из далеко не вдохновительного множества людей, метивших на это место.

Что еще? Куча мелочей. Например, его манера шутить.

Как это произносится? — спросил я, указав на фамилию, которая значилась в начале его автобиографии.

Шай-ков-ски, — говорит он, и я спрашиваю, откуда такая фамилия.

Это польская фамилия. Мой дед был поляком.

Понятно. А сами вы по-польски говорите?

В общем-то, нет.

В общем?

Слова я знаю. Некоторые полезны, некоторые не очень. А произнести ни одного не могу.

Понимаете, о чем я? Он подшучивал над своей несостоятельностью. Это во время собеседования-то, господе боже ты мой. Я не рассмеялся, мы продолжили разговор.

Почему вы пошли в учителя, мистер Зайковски? Что подтолкнуло вас к этому?

Зайковски кивает и вроде как ненадолго задумывается. Не смог придумать ничего более подходящего, мистер Тревис. Отец был практикующим врачом, мать работала в банке. Ни та профессия, ни другая не принесли им счастья.

Это благородные профессии, молодой человек. Важные профессии.

О, с этим я совершенно согласен. Но ведь и учительство тоже. Оно не очень хорошо оплачивается, но существует ли профессия более полезная? И снова задумывается. Потом говорит: пожалуй, слово, которое я пытаюсь найти, это «осмысленность». На мой взгляд учительство — осмысленная профессия. По-настоящему осмысленная.

И этот ответ мне не понравился. Показался напыщенным и надуманным. Возможно, вычитанным в какой-то книжке.

Он просит стакан воды. Я ему воды не предлагал, но он, тем не менее, просит. Я велю Джанет принести стакан, он благодарит ее, несколько подобострастно. Отпивает глоток и, похоже, теряется, не знает, как поступить со стаканом. Слегка наклоняется к моему столу, но передумывает. И в конце концов, зажимает его между колен. Я вижу, он уже сожалеет о своей просьбе, но не предлагаю отдать стакан мне. Не вижу, с какой стати.

В идеальном мире, говорю я ему, мы предложили бы вам преподавать только младшим ученикам. Семи, восьми, девяти и десяти лет. Однако наш мир не идеален, мистер Зайковски, и нам не хватает преподавателей.

Зайковски кивает, делая вид, что он меня понимает. Но я остаюсь отнюдь не уверенным в этом.

Вы будете готовить учеников к экзаменам, говорю я. К экзаменам на аттестат о среднем образовании и даже к экзаменам повышенного уровня. И не только по истории. Учителя иногда болеют. Я их болезней не одобряю, но они случаются. Такова жизнь. И когда одни учителя заболевают, другим приходится их подменять.

С удовольствием, мистер Тревис. Буду только рад внести свою лепту.

Такое случается постоянно, мистер Зайковски. Должен вас предупредить, работать придется без передышки. При условии, разумеется, что мы вас примем.

Разумеется, говорит он и серьезно кивает. Я благодарен вам за предупреждение, как был бы благодарен и за возможность работать у вас. Уверен, ваше положение нельзя назвать необычным. Насколько я понимаю, схожее условие мне поставили бы практически в любой государственной школе.

Снова намек на некое высокомерие, как будто он вправе читать мне лекции о состоянии системы образования в нашей стране. Но я оставляю это без внимания. Говорю себе: ему достаточно скоро придется признать свою неопытность.

Прежде чем он уходит, — уже стоит у двери моего кабинета, по-прежнему держа в руке этот жуткий стакан, — я задаю ему еще один вопрос. Спрашиваю, что он думает об истории. Какой он ее себе представляет.

Он говорит, я читал Карра, если вы об этом.

Признаюсь, ответ меня изумляет. Э. Х. Карр, инспектор. Вон там, за вашей спиной, стоит на полке экземпляр его книги. Совершенно идиотской. Достаточно ясной, но полностью неверной. Однако, учителя истории, который ее не читал, вполне можно заменить самой этой книгой.

И что вы думаете о гипотезах мистера Карра?

С определенной их частью я согласен, говорит он. Но в целом, нахожу его аргументацию претенциозной. Исполненной некоторого самомнения. История есть то, что она есть. Она неспособна предсказывать будущее, но способна помочь нам понять, кто мы и откуда. История полностью определяется контекстом, говорит он, а без него теряет всякий смысл.

Опять-таки признаюсь, это производит на меня впечатление. Может, ему и не хватало умения вести себя, но определенный интеллектуальный стержень в нем присутствовал. Да и уровень его подготовки никаких сомнений не вызывал. Хорошая школа, почтенный университет — не один из этих бахвалящихся своими достоинствами политехнических институтов, — превосходные оценки. Математика на повышенном уровне, вы только представьте. Он был умен. Зелен, но умен, а поскольку был зелен, многого не запрашивал.

Нам ведь теперь плановые задания выдают, инспектор. У нас есть задания, которые мы обязаны выполнять, и бухгалтерские книги, в которых концы должны сходиться с концами. Вы приподнимаете брови, но я не могу игнорировать стоимость капиталов, которые мы инвестируем, человеческих и каких-либо иных. Я был бы и рад, поверьте. Возня с деньгами марает не только пальцы, но и душу. А бухгалтерский учет бывает порою такой гадостью. Однако он необходим, и я скорее буду заниматься им сам, чем отдам в руки чиновников, ничего в работе школы не смыслящих.

Потому-то кандидатура Зайковски и обладала достоинствами, из-за которых отказать ему было трудно. Характеристики просто блестящие, автобиография правдива до невероятия. Никаких правонарушений в прошлом, ни половины намека на то, что он, в конечном счете, оказался способным совершить. Любая школа, подобная нашей, поступила бы так, как поступили мы, инспектор, а всякий, кто говорит вам иное, либо дурак, либо отъявленный лжец.

Но вы спрашивали, что в нем было не так. Спрашивали, почему я питал сомнения.

Ну так вот, его рукопожатие и манера вести себя. Попытка пошутить, хотя она больше не повторилась. К тому же, он, похоже, нисколько не нервничал, а я к этому не привык, потому что знаю: в моем присутствии люди нервничают. Он же был скорее отстранен и несколько высокомерен. Был во многих отношениях точно таким, каким, надеялся я, он не окажется.

Я понимаю, все это весьма субъективно. И очень двойственно. Но, как я уже говорил, инспектор, речь тут идет скорее о чутье, нежели о чем-то еще. Ничего такого уж осязаемого, ухватиться не за что, — ничего, чем я мог бы оправдать отказ принять его. Но ведь в этом и состоит главная беда интуитивных ощущений, не правда ли? Они бывают мощными, даже ошеломляющими, но остаются совершенно безосновательными. Они нелогичны, ненаучны и не точны. И при этом, очень часто оказываются верными.

Такая трата. Такая трата юных жизней. Сара Кингсли, мы возлагали на нее большие надежды. У Феликса имелись свои недостатки, да и Донован доставлял нам массу хлопот. Ужасно умен, но хлопот не оберешься. А вот Сара. Сара могла поступить в Оксфорд, инспектор. Она была ученицей как раз того калибра, какой требуется нашей школе. Как раз такого. Ну ладно. Еще чашку чая? Может быть, попросить Джанет принести печенье?

— Расследование чересчур затянулось, Люсия.

— Прошла всего лишь неделя.

Коул кивнул. Он сидел, упершись локтями в стол, соединив кончики слегка согнутых пальцев.

— Да, прошла неделя.

— Не знаю, что вы хотите услышать от меня, сэр, но…

— У меня из-за вас герпес разыгрался, инспектор.

— Герпес?

— Взгляните, — Коул наклонился, указал на свой подбородок. — Вот здесь. Появляется, когда я нервничаю. Жена говорит, что я начинаю походить на подростка. Прыщавого подростка, пристрастившегося к наркотикам или еще к чему.

— По-моему, вы не похожи на подростка, сэр.

Макушку главного инспектора уголовной полиции украшала лысина, остатки волос — седина. Он пыхтел на ходу и потел даже в холодную погоду. И, совершенно как дед Люсии, носил летом расстегивавшиеся сверху донизу рубашки с коротким рукавом. Именно такая была на нем и сейчас.

— У вас когда-нибудь был герпес, Люсия?

Она покачала головой.

— Это больно. Сначала чувствуешь пощипывание, потом жжение, а потом болячки начинают саднить, как черт знает что. В общем, мне он не нравится.

— Могу себе представить. Думаю, он и мне не понравился бы.

— Что вас задерживает, инспектор? Почему расследование заняло столько времени?

Люсия слегка поерзала на стуле. Раскрыла лежавшую на ее коленях записную книжку.

— Да не смотрите вы в нее. Смотрите на меня.

— Пятеро погибших, сэр. Четыре убийства и самоубийство. Что вы хотите от меня услышать?

Главный инспектор округлил глаза. Поднялся из кресла, постоял — суставы его при этом потрескивали. Вытащил стаканчик из стоявшей у охладителя стопки, налил себе воды. Сделал глоток, поморщился — зубы заныли от холода — и присел на край стола.

— Пятеро погибших. Ладно. Где они погибли? — он взглянул на Люсию, но ответа ее ждать не стал. — В одном и том же помещении. Как? От пуль, выпущенных из одного и того же оружия одним и тем же человеком. У вас имеется орудие убийства, мотив, полный зал свидетелей.

Главный инспектор Коул взглянул на свои часы:

— Домой я уеду через час. Значит, смогу подписать ваш отчет и у меня еще останется двадцать свободных минут.

Люсия смотрела на него снизу вверх. Она попыталась отодвинуть свое кресло назад, хотя бы на дюйм, но смогла лишь оторвать от пола его передние ножки.

— У меня есть мотив. И какой же, по-вашему?

— Он был придурком. Чокнутым. Шизо. Страдал депрессией. Был обижен, мне все едино. Иначе с чего бы он открыл стрельбу в школе?

— Страдал депрессией. И вам этого достаточно? Страдал депрессией.

— Иисусе-Христе, Люсия, да какая разница? Он мертв. И больше ничего такого не сделает.

— Мы говорим о стрельбе в школе, шеф. В школе.

— Именно так. Вы к чему клоните-то?

Дыхание главного инспектора отдавало запахом кофе. Люсия ощущала тепло, источавшееся порами его кожи. Она снова попыталась отодвинуть кресло, однако лишь увязла ступнями в ворсе ковра. И потому встала:

— Давайте немного проветрим здесь.

Люсия скользнула мимо своего начальника к окну, сунула руку за штору, пытаясь нащупать шпингалет.

— Оно не открывается. И никогда не открывалось.

Люсия подергала шпингалет, но его давно уже заело намертво. Она повернулась и присела на подоконник. Пальцы ее стали липкими от грязи.

— Вы чего-то не договариваете, — сказал главный инспектор.

— Ошибаетесь.

— Точно. Чего-то вы не договариваете. Послушайте, этот тип, Зайковски, — у него получилось «сай-коу-ски», — никто же о нем ничего не знал, верно? Он ни в каких нехороших списках не числился.

— Не числился.

— Стало быть, и ошибки никакой не было. Никто не мог предвидеть случившееся, а значит, и предотвратить его тоже не мог.

— Да, наверное.

— Так почему же вы не закрываете дело?

Люсия соскребала с пальцев грязь.

— Подобные вещи просто случаются, Люсия. Время от времени. Паршиво, конечно, но такова жизнь. Наша с вами работа — ловить плохих парней. В данном случае, плохой парень мертв. Все остальное — обвинения, упреки, извлечение, мать их, уроков — оставьте политиканам.

— Дайте мне еще немного времени.

— Зачем?

— Мне нужно еще немного времени.

— Ну так объясните мне, для чего.

Стоял один из тех душных летних дней, когда солнце словно дышит на город, отчего к послеполуденным часам весь Лондон погружается в мглистые пары этого жаркого и влажного дыхания. Сейчас оно светило уже не так ярко, но жара, тем не менее, только усилилась. Люсия, выпятив нижнюю губу, подула себе на лоб. Потом одернула под мышками блузку.

— А что если плохих парней было больше? — спросила она. — Что если не все они мертвы?

— Пятьсот человек видели, как Зайковски нажимал на курок. Вы же не хотите уверить меня, что все они заблуждаются.

— Нет, не хочу. Я не об этом. Но для того, чтобы оказаться отчасти повинным в случившемся, вовсе не обязательно нажимать на курок.

Главный инспектор покачал головой. И, продолжая качать ею, опустился в свое кресло.

— Чует мое сердце, у меня того и гляди еще один прыщ выскочит, Люсия. И чует оно, что не обойтись нам без препоганого судебного разбирательства.

— Дайте мне неделю.

— Нет.

— Всего неделю, сэр. Пожалуйста.

Коул начал перебирать бумаги, лежавшие на его столе. И ответил, не подняв от них взгляда:

— Не могу.

Люсия похлопала себя по бедру записной книжкой. Выглянула в окно, на стоянку машин, потом снова посмотрела на своего начальника.

— Почему? — спросила она. — Что за спешка?

Теперь он встретился с ней глазами.