Помоги проекту - поделись книгой:
— Вот и славно! Ну-с? Как мы себя чувствуем?
— Удовлетворительно, но очень скоро будем чувствовать себя хорошо!
— Шутить изволите?
— Что вы, Валерий Михайлович! Пытаюсь выглядеть оптимистом.
— А выглядите записным острословом, голубчик! — отсмеявшись, ответил доктор. — Я, признаться, рад, что вы воспользовались нашим гостеприимством. Полк сейчас стоит в резерве, на фронте затишье и я, в некотором роде, лишен медицинской практики. А тут вдруг германский аэроплан разбомбил нашу колонну с пополнением — вот и пациенты появились. Ничего не поделаешь — люблю свою работу!
— А я думал, что нас обстреляла артиллерия…
— Вовсе нет, дорогой мой! Тогда бы вы так легко не отделались — до фронта далеко и к нам только изрядные 'чемоданы', от восьми дюймов залетают.
Появился Авдеич, с ведром воды. Вылил её в громадный чугунок и стал хлопотать у печи — разогревать воду. Потом снова ушел и опять вернулся — на этот раз принес полотенца и потертый кожаный саквояж.
Доктор, тем временем засыпал меня вопросами:
— Вы испытываете головокружения? Слабость? Тошноту?
— Легкие головокружения. Остальное меня больше не беспокоит.
— А нет ли звона в ушах? В глазах не темнеет? Аппетит вернулся?
— Нет! Нет! Да!
— Замечательно! — доктор извлек из бокового кармана френча тетрадку и огрызок карандаша. Раскрыл и стал делать какие-то заметки, напевая что-то вроде 'Трум-пум-пум. Трум-пум-пум'.
— Валерий Михалыч! Водица поспела, — подал голос из-за печи Авдеич.
— Иду! — Полковой врач отложил тетрадку и присоединился к санитару, на ходу засучив рукава. — Полей мне, дружочек.
Доктор снова возник в поле зрения, вытирая руки расшитым полотенцем. Подошел к саквояжу и вытащил из него свернутый белый халат. Расправил, надел и повернулся ко мне:
— Снимайте рубаху, голубчик и садитесь — я буду вас осматривать!
Сперва, он измерил мне пульс, отмеряя время по большим часам на цепочке, извлеченным из кармана бриджей. Затем достал стетоскоп и продолжил осмотр традиционным 'дышите — не дышите', поочередно прикладывая трубку к груди и к спине. Закончилась процедура постукиванием каучуковым молоточком по локтям и коленям. Потом доктор уселся за стол и снова взялся писать что-то в своей тетрадке, сопровождая свои действия уже знакомым мне 'Трум-пум-пум'.
— Ну что ж, голубчик! Я думаю, что денька через два вас можно выписывать. Здоровье у вас отменное и задерживать я вас более не буду. — Он поправил свое пенсне. — Кушайте побольше. Я распоряжусь, чтобы вам выдали красного вина для укрепления организма. Гуляйте, дышите свежим воздухом. Попробуйте завтра заняться гимнастикой — разомнете мышцы. А во вторник приступите к службе.
— Спасибо, Валерий Михайлович!
— На здоровье, голубчик! — доктор стал собирать свои вещи. — Я скажу полковому адъютанту, что ваше обмундирование пришло в негодность. Он пришлет кого-нибудь разрешить этот вопрос. До свидания, Александр Александрович!
— До свидания!
После того как он ушел, явился Авдеич с завтраком, и я уселся за стол — заморить червячка.
Досыта наевшись, я взялся за ревизию своего барахла.
Сперва, принялся за брезентовый походный ранец, обшитый по углам кожей. Открыл клапан и начал разглядывать содержимое:
В левом внутреннем кармане лежал гуталин в железной баночке и сапожная щетка. В правом — завернутые в тряпицу принадлежности для ухода за оружием — отвертка, масленка, протирные штирки.
В кармане на задней стенке ранца хранился кожаный походный несессер и два куска душистого мыла, которое дала мне мама. (Удивительно, но уже сейчас я именно так и воспринимаю эту женщину — как любимую и единственную Маму). Там же — носовые платки и жестянка со швейными принадлежностями.
На дне ранца сложены полотенца, нижнее белье, свитер. Два комплекта портянок и пара шерстяных носков. Поверх этого — кружка, в которой обнаружились два кисета — с чаем и с сахаром. Мешочек сухарей и банка мясных консервов (неприкосновенный запас).
Венчала все — коробка патронов. Её я тут же вытащил и стал изучать надписи на крышке:
'Казённый патронный заводъ г. Тула' — ну это понятно. 'Патронъ унитарный револьверный 20 шт.' — тоже понятно. 'Калибръ 4 линiи' — а вот это интересно!
Четыре линии — это же сороковой калибр. Десять миллиметров с копейками.
Неслабо! Что-то я в нашей истории таких калибров в 17-м году не припомню.
Однако память услужливо подсказала, что калибр известен на весь мир, как 'русский сороковой', принят основным для личного оружия Русской армии в 1905 году. Причиной перехода стало недостаточное останавливающее действие старого патрона 7,62 мм 'Наган'. После долгих споров и испытаний различных боеприпасов решили пожертвовать унификацией револьверных и винтовочных стволов и принять самый универсальный боеприпас.
Открыв коробочку, я стал разглядывать извлеченный оттуда патрон. Длинная гильза с пулей, полностью утопленной в зауженное дульце — явно для револьвера с обтюрацией газов.
— Для 'Нагана', ясное дело, — вновь поделилась информацией память.
— Черт!!!
* * *
Я сидел, вертя в пальцах злополучный патрон, и размышлял о том, что с этим раздвоением памяти на 'свой-чужой' недолго сойти с ума. Если осознанный 'модус операнди' полностью мной контролировался, то эмоциональные оттенки воспоминаний, доставшихся мне от личности фон Аша, сильно изменяли моё восприятие. Про то, как я воспринимаю свою новую маму, я уже упоминал. Тоже касается всех членов ставшей мне родной семьи. При мысли об Императоре Александре IV я испытывал щенячий восторг и благоговение. Всей душой ненавидел германцев и австрияков, а перед будущими сослуживцами чувствовал почтительную робость.
Выстроить ассоциативные цепочки с чужой 'базой данных' пока не получалось. На любой внешний раздражитель сперва реагировала память моей корневой личности, а уж потом подключалась память реципиента, причем иногда в виде диалога с самим собой.
И что мне теперь с этим делать?
Вопрос — риторический…
Но в голове, как будто что-то щелкнуло, всё встало на свои места…
* * *
Отложив в сторону ранец, я взялся за чемодан.
Так-с. Две простых и одна крахмальная рубашки. Еще один свитер. Жилетка. Гражданский двубортный костюм. Галстук. Четыре пары носков. Носовые платки. Ага, а вот и то, что я искал — черные форменные бриджи, от юнкерской формы. Хоть будет что одеть, а то я так в исподнем и хожу.
В вещах обнаружился бумажник с крупной по тем временам суммой в 220 рублей с мелочью и фотография в деревянной рамке. На фотографии — вся моя родня. Семейный портрет клана фон Аш в интерьере. Я вспомнил (легко и непринужденно), как мы все вместе отправились к фотографу на Малой Бронной.
Мне оставался месяц до окончания Александровского Военного Училища. 4-х месячный ускоренный выпуск. На побывку с Балтики приехал старший брат Николай — командир эсминца 'Эмир Бухарский'. Отец, на полдня, вырвался с завода. Помню, как мы дожидались пока младший брат Федечка, придет из гимназии.
С грустью смотрю на фото. Родители сидят на стульях с высокими резными спинками. Мама — в строгом закрытом платье и в шляпке. Отец в сюртуке с орденом Св. Владимира. Справа стоит Николя в морской форме, заложив руки за спину. Мы с Федечкой — слева. Я в юнкерской, а он — в гимназической форме.
Нахлынувшие воспоминания ввели меня в такое смятение, что я даже поначалу не понял всей важности момента, а осознав — буквально впился глазами в фотографию.
До сих пор мне не представлялось возможности увидеть себя со стороны. Зеркала в доме не было, а ушат, в котором я умывался, был слишком мелок, чтобы на поверхности воды появлялось отражение. Внимательно, стараясь не упустить ни единой детали, я изучал свою новую внешность.
Лицо европейского типа, мужественное, открытое, располагающее к себе. Волосы — светлые. Глаза?
— Глаза — голубые, — откликнулась память.
В общем, образ эдакий одухотворенно-возвышенный и сплошь положительный. Вспомнилась фраза из 'Семнадцати мгновений весны': Характер — нордический, стойкий…
Да, уж! Не то, что в прошлой жизни — пьяный мачо рязанского разлива.
В общем, с внешностью мне повезло…
Надо бы мне пойти прогуляться — подышать свежим воздухом.
Я натянул старые бриджи и оглянулся в поиске сапог.
— Упс! — сапоги по непонятной причине отсутствовали. — Авдеич! Авде-е-и-ич!
— Туточки я, ваше благородие! — искомый персонаж нарисовался в дверном проеме.
— Авдеич, а сапоги-то мои, где?
— Дык, здеся всё! Сей секунд! — санитар извлек из кармана шаровар связку ключей на большом металлическом кольце. Подслеповато щурясь, выбрал нужный и направился к старому окованному железом сундуку, стоящему в ногах моей кровати. Открыл замок, приподнял массивную крышку. — Извольте, ваше благородие!
— Спасибо! — я подошел ближе и заглянул в сундук. Все на месте. Наклонился и стал по очереди вынимать вещи. Сапоги, бриджи, китель, фуражку, скатку, ремень с кобурой и шашку.
Н-да… Доктор был абсолютно прав, сказав, что обмундирование пришло в негодность. Китель — изорван. Один погон болтается на пуговке, второй вообще отсутствует. Левый рукав — лохмотья. Левая пола кителя вместе с карманом оторвана начисто. Обратив внимание на заметную припухлость нагрудных карманов, я хлопнул себя по лбу.
— Ну, конечно же! Документы!
Так! Тут у нас офицерская книжка, простенькая заполненная от руки.
Посмотрим… 'Фон Аш Александр Александрович. Рожден января 28 числа 1899 года. Роду дворянского, достоинства баронского' бла-бла-бла.
О! Тут еще какой-то листочек вложен. 'Предписание. Явиться в расположение Московского 8-го гренадерского полка для дальнейшего прохождения службы'. Тоже понятно.
А здесь у нас что? В другом кармане обнаружилась фотография на толстом картоне — мама. Снимок оттуда же — с Малой Бронной. Вместе с фото иконка в деревянной оправке — Богородица, на обороте крестик и надпись 'Спаси и сохрани'. Засунув все под подушку, я продолжил осмотр.
Бриджи зияют многочисленными прорехами. Левая штанина разодрана по шву сверху донизу. Взяв скатку, я увидел, что она буквально разрезана пополам — видимо крупным осколком. По спине пробежал неприятный холодок. Чудом уцелел, господин прапорщик. Ещё бы чуть-чуть и — хана…
Не пострадали только фуражка и сапоги. Ремень с кобурой из кожи светлого желто-коричневого цвета, тоже выглядел нормально. А вот ножны шашки смотрелись так, будто по ним прошлись наждачкой.
Присев к столу, я раскрыл кобуру и достал револьвер. То, что это изделие братьев 'Наган', сомнений не вызывало. Характерная форма рукояти, рамки, спицы курка. Только вот массивнее привычного мне образца. На вороненой рамке клеймо: двуглавый орел и надпись 'Императорскiй Тульскiй Оружейный заводъ. 1912 г.' Чуть ниже — пятизначный серийный номер. На стволе другая надпись 'Наганъ М1906 Кал.4Л.' — модель девятьсот шестого года, калибр четыре линии.
Моторная память — великая вещь! Руки сами все сделали — открыли защелку, откинули влево шестизарядный барабан. Сдвинули штифт экстрактора назад, вытряхивая патроны на стол.
Не знаю зачем, посмотрев на свет через каморы револьверного барабана, я щелчком поставил его на место.
Знатная пушечка, однако. Примерился и нажал на спусковой крючок — самовзводом пошло туговато. Сухо щелкнул курок. Потом, взведя курок большим пальцем руки, попробовал еще раз. Ага, так — гораздо лучше. Что ж, если по надежности он своему прародителю не уступит, то по убойной силе явно превзойдет.
Пару раз, крутанув револьвер на пальце, зарядил оружие и убрал в кобуру.
В принципе мне приходилось иметь дело с Наганом советского образца, выпуска 28-го года. Он попал ко мне в Чечне зимой 1995 года. В нашу засаду угодила группа боевиков, пытавшаяся просочиться в занятый нашими войсками поселок через лесопосадки.
Наган, вместе с кобурой я снял с пояса убитого чеченца — немолодого бородатого мужика в пижонской папахе. Вот тогда-то я и рассмотрел легендарное оружие как следует. Мы даже постреляли из него по банкам и бутылкам, пока не закончились найденные в карманах 'горца' патроны. Наган потом сменял, за ненадобностью, "контрабасу" из инженерной разведки, на три бутылки водки
На очереди — шашка. Особенно она меня не заинтересовала — обычная драгунка. Выдвинул из ножен клинок, прочитал надпись 'За веру, Царя и Отечество!' да и задвинул обратно — пора и честь знать.
Сложил вещи обратно в сундук — мало ли как у них тут с отчетностью. Шашку повесил на спинку кровати, ремень с кобурой убрал под подушку.
Намотал портянки, натянул вычищенные до блеска сапоги. Встал, притопнул, проверяя, как сидит обувь.
— Э-эх! — потянувшись всем телом, вышел в узкий темный коридор. Авдеич куда-то запропастился, поэтому я двинулся дальше — на улицу, по пути едва не споткнувшись о стоящее прямо у дверей ведро.
На высоком крыльце не обнаружилось никого, кроме пушистой полосатой кошки. Она дремала на перилах, нежась в лучах предполуденного солнца. Я встал рядом и осмотрел окрестности.
Дом, где находился лазарет, был частью большого хутора, весьма своеобразно застроенного. Налицо было явное смешение стилей — традиционно русского и восточноевропейского. С парой больших изб соседствовали крытые соломой мазанки и двухэтажный дом немецкого типа — с мореными внешними балками, белеными стенами и красной черепичной крышей.
Я задумался, пытаясь определить, в каком регионе я нахожусь. Попытка вспомнить хоть какие-то детали успехом не увенчалась. Причиной всему была явная посттравматическая амнезия — последствия контузии. Закрыв глаза, я усиленно рылся в памяти, но кроме мелькающей череды смутных образов — ничего. Внезапно, в голове явственно прозвучал звон станционного колокола и хрипловатый, зычный голос объявил 'Поезд отправляется!', а перед глазами встала картина — двигающиеся за окном вагона постройки, люди на перроне и крупная вывеска на здании вокзала — 'ВАРШАВА'.
Нервное напряжение сказалось незамедлительно — я почувствовал головокружение, волной накатила слабость. Меня качнуло. Чтобы не упасть, пришлось ухватиться за опорный столб крыльца.
Окружающая действительность сильно искажалась фиолетовыми кругами в глазах, и все время норовила расплыться до полной потери четкости. Обняв полированное резное дерево, я прикрыл веки и попытался привести мысли в порядок. В голове бурлило, как в перегретом паровом котле, который взорвется с минуты на минуту. Какая-то чудовищная воронка закружилась в моем сознании, увеличиваясь в размерах. Я чувствовал, что сейчас может произойти что-то необратимо ужасное…
Неожиданно меня прорвало:
— Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли, — сами собой шептали непослушные губы. — Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. АМИНЬ! — Сказал и, не открывая глаз, медленно перекрестился…
Отпустило…
В голове всплыла глупая фраза из известного фильма 'Вот, что крест животворящий делает!'.
Переждав неожиданные последствия своего вынужденного мнемонического кретинизма, я осторожно спустился с крыльца и, пройдя с десяток шагов, с облегчением присел на завалинку.
— Фу-у-ух. Эвона, как меня торкнуло…
— Я прошу прощения, но мне показалось, что вы что-то сказали? — неуверенный ломающийся голос прозвучал совершенно неожиданно.
Я повернул голову, пытаясь разглядеть говорившего. В воротах стоял высокий нескладный молодой человек в форме с погонами вольноопределяющегося. Обмундирование топорщилось на нем, в полной мере олицетворяя идиому 'как на корове седло'. Маленькие круглые очки-велосипеды на носатом веснушчатом лице усиливали впечатление общей несуразности.
— Э? Да… — только и смог выговорить я.
— Ах, простите! — он подошел ближе, смешно по-птичьи переставляя ноги. — Мы, кажется незнакомы. Засим, разрешите представиться. Комаровский Григорий Сергеевич вольноопределяющийся при штабе полка.
Поделиться книгой: