Булавин

Виктор Иванович Буганов.

Булавин

ЮНОСТЬ. НАЧАЛО СЛУЖБЫ

... Казачий круг, только что разноголосо, нестройно шумевший, затих сразу, когда есаул поднял руку:

— Господа казаки! Атаманы-молодцы! Любо ли вам, чтобы атаманом великого Войска Донского был Булавин Кондрат Афанасьевич?!

— Любо!!

— Любо!!

— Ему и быть! Кому же еще?!

— Выходи, Кондрат!

— Не прячься! Тебя желаем в атаманы!

Дюжий, среднего роста, с широкими плечами, небольшой аккуратной бородой казак выступил из рядов старшин. Поклонился на четыре стороны:

— Спасибо, господа казаки! За ваше доверие и честь челом бью. Спасибо!

Круг в ответ взорвался:

— Слава!!

— Слава!!

— Слава!!

В этот светлый майский день, казалось, все радовалось, сияло — жгучее солнце и ярко-голубое небо, кативший быстрые волны Дон-батюшка. Кондрат, расправив плечи, дышал всей грудью, глубоко и взволнованно. Волны «Славы!», накатывавшиеся, казалось, со всех сторон, подымали его высоко-высоко...

Войсковой атаман вспомнил, как в миг единый, детские и юношеские годы, походы и сечи. К горлу подступил комок: «Ах ты, Дон-батюшка ты мой! Ах ты, Русь-матушка. Сподобил господь радость великую!»

Недаром атаман вспомнил русскую сторонку, с которой пришел вместе с отцом-матерью казаковать на вольную землю донскую.

...Семен Кульбака, бывший атаман в Бахмуте, что около Северского Донца, в его среднем течении, больше четверти века проживший в Черкасске и хорошо знавший Булавина, уже в разгар восстания, в мае 1708 года, сказал о нем:

— Слышал я от единомышленника Булавина, от Стрельчонка, что Булавин подлинно салтовец, из русских людей.

Жена самого предводителя подтвердила после своего ареста:

— Родилась я на Дону, а муж мой живал в Чугуеве.

Кондратий Афанасьевич родился и первое время жил в городках восточной части Левобережной Украины, прилегавшей к Войску Донскому, южным и юго-западным уездам России. Здесь военно-административные территории типа русских уездов назывались полками. Их жители несли обычные повинности в пользу феодалов, казны, поставляли воинов, которые составляли в армии особые полки — Харьковский, Полтавский, Сумский, Изюмский и прочие.

Жизнь разбросала Булавиных по разным местам. Кто-то из них жил в Саратове. Сам Кондрат оказался, после родного Салтова, маленького городка в Слободской Украине, в Чугуеве. Так он из русских людей, которых издавна немало перебиралось в Слободскую Украину, перешел в сословие донских казаков. С радостью окунулся в жизнь вольного Тихого Дона; обычаи и взгляды новых его побратимов не могли не прийтись по нраву тому, кто ушел из Слобожанщины. Там после изгнания (при Богдане Хмельницком) польских панов и «рандарей» (арендаторов) постепенно затягивали на крестьянах крепостную узду украинские полковники и русские помещики. Дух вольности, свободолюбия, открытой неприязни к барам и угнетателям, из чужой ли, из своей ли, местной среды, вошел в его кровь и плоть. Он стал истинным сыном вольного Дона и борцом с теми, кто эту вольность рушил. Воспоминания казаков, их предания и легенды, песни и сказки волновали душу, заставляли тревожно и сладко биться сердце юноши, воспламеняли кровь, воображение. Оживали картины былых походов и сражений, смелых нападений и схваток «рыцарей степей» с врагами.

...Многое повидали на своем веку земли по Дону и его притокам. Исстари вал за валом катились по южнорусским степям волны кочевников. Бесчисленные стада скота паслись на нивах. Степи и леса изобиловали всякой живностью, реки — рыбой. За обладание богатым краем непрерывно вели борьбу племена и народы. Как смерч, проносились с востока на запад воины-всадники; а это — тысячи, десятки, а то и сотни тысяч беспокойных, алчущих добычи степняков. Следом за ними тянулись огромные обозы, медленно, со скрипом, ржанием лошадей, мычанием коров, ревом верблюдов; пыль в летнюю пору поднималась в небо, и очевидцы, пораженные очередным нашествием, со страхом взирали вверх в тщетной надежде увидеть дневное светило во мраке, окутавшем землю и небо, насколько глаз охватывал пространство.

После падения Большой Орды (конец XV столетия) и ханств, ее преемников — Казанского и Астраханского, Ногайского и Сибирского — русские люди, вернувшие древние отческие земли около Черного и Азовского морей, вздохнули свободней. Но оставалось Крымское ханство, а за его спиной маячила грозная Турция, его сюзерен. Крымские татары, подчас вместе с османами и подчиненными им кубанскими татарами, ногайцами, долго еще тревожили русских и украинцев, казаков запорожских и донских. Дымные пожары и пепелища, тысячи погибших и осиротевших, толпы пленников, уводимые на юг, на невольничьи рынки Кафы и Стамбула, на галеры и в сады новых владельцев, — так из года в год, из столетия в столетие предки наши платили дань кровью и разорением от воинственных и агрессивных южных соседей.

В донских и днепровских степях и балках, лесах и речных камышах в эти беспокойные времена появлялись беглецы, новые насельники. Приходили сюда, чтобы избыть тяжелую долю, — из русских и украинских селений и городов бежали крепостные, холопы и ремесленники, стрельцы и солдаты, измордованный, обнищавший люд. Народ собирался храбрый и энергичный, свободолюбивый и независимый. Уже с конца XV столетия их стали звать казаками. Хорошие воины, они с детских лет привыкали к суровой, полной опасностей жизни вольных детей степи. Острая сабля и ружье, добрый конь и быстрая чайка (лодка) становились их неразлучными спутниками, верными слугами на всю жизнь. Жаркие схватки с врагами-басурманами, крымцами и османами, и «внутренними врагами», русскими помещиками, украинскими и польскими панами, захватывающие дух скачки, посвист ветра, постоянная опасность воспитывали в казаке натуру бесстрашную и гордую, суровую и грубовато-резкую.

В казаки шли многие из русских и украинцев, немало жило среди них молдаван, татар и других людей. Складывалось братство на первых порах равных между собой людей. Все вопросы, важные (война или мир с соседями, выступление в поход, сбор средств, снаряжения и прочие) и мелкие, повседневные, решали на общих сходках — кругах (у донцов), радах (запорожцев). На них каждый казак мог сказать свое слово, и общий крик на майдане — «Любо!» или «Не любо!» — решал (по большинству), быть или не быть тому, что предложил атаман или его помощник — есаул. Своих командиров, составлявших старшину, казаки тоже выбирали на круге. А если атаман, войсковой, походный или станичный, куренной или кто-либо из есаулов поведут дела плохо, нечестно, то его могли наказать, посечь, к примеру, на том же круге или заменить другим.

Подонье, Левобережье Украины, соседние с ними южнорусские уезды Придонья и Поволжья давно стали средоточием казацкого сословия, соседившего с русским и украинским, татарским и калмыцким, прочим местным населением. В России крепостные крестьяне гнули спину на господ-помещиков, монастыри и царское семейство, поскольку царь, главный феодал страны, тоже имел своих крестьян — дворцовых, получал с них немалые доходы. Лучше жили крестьяне незакрепощенные — черносошные, или государственные; нерусских из их числа (башкиры, татары и др.) звали ясачными, ясашными — они тоже вносили в казну подать — ясак.

Бурлаки и сплавщики леса, солевары и смолокуры, рыбаки и корабельщики, работные люди с заводов и фабрик, бедные ремесленники и однодворцы, попы и служилые люди (стрельцы, солдаты, рейтары), всякий ярыжный, набродный люд, нищие и убогие, обиженные судьбой люди — все они не только соседи казаков, жившие рядом и среди них, но и люди, с опасением и ненавистью смотревшие на бояр и дворян, приказных людей и воинских начальников, богатых и брюхатых архиереев и купчин. От них они ждали только плохого. За гнет и насилия платили неповиновением и плохой работой, убийством помещиков и приказчиков. Пускали «красного петуха», брали себе господское имущество и хлеб, рвали грамоты на землю и крестьян, бежали от владельцев куда глаза глядят, особенно к казакам, пополняя их вольницу.

Пестрая смесь народов и языков, обычаев и представлений не мешала мирной, бок о бок, жизни этих людей, товариществу и взаимной помощи. Не могло обойтись и без трений, противоречий, столкновения интересов — из-за земли и угодий, соляных озер, рыбных ловель и звериных промыслов.

Их мирную жизнь, товарищескую спайку подрывали и более важные причины. Равенство в их среде постепенно уходило в прошлое — появлялись, прежде всего из казацкой старшины, разбогатевшие люди, «значные», домовитые, зажиточные казаки. Копили деньги и имущество, богатели их дома, множились прибытки, увеличивались стада лошадей, скота, выводки домашней птицы. Бедные односельчане, особенно из новоприхожих беглых, попадали к ним в зависимость, а то и в прямую кабалу.

Деление на лучших и меньших, прожиточных и худых, исстари существовавшее на Руси, переселенцы приносили и в новообжитые места, и «казацкие республики» стали с XVII столетия ареной вражды и борьбы между «домовитыми», богатыми и значными, с одной стороны, и голытьбой, голутвой — с другой. За четыре десятка лет до Булавина Разин и его сподвижники, поднявшиеся на борьбу с московскими боярами и дворянами, не миловали и своих казаков из богатеев. Правда, защита общих интересов Войска Донского, старинных вольных обычаев и привилегий, протест против наступления на них московских властей и войск нередко объединяли всех казаков — от атаманов до голутвенных, мизинных людей. «Господа атаманы и казаки», как горделиво именовали себя донцы, отстаивали свои права как особого сословия, интересы Войска Донского, до поры до времени независимой военной корпорации, потом, правда, уже полунезависимой. Дело шло к потере былой вольности, привилегий; казаки остро и болезненно переживали ослабление и упадок Тихого Дона. Московское самодержавие медленно, но неуклонно наступало на них, стесняя в старинных правах, которыми они так дорожили.

Воспоминания о прошлом, рассказы стариков, людей бывалых и опытных, песни слепцов манили, волновали душу Кондрата. Кого не тронут таинственные легенды о прошлом, дедах и пращурах, сражениях и подвигах?! Если и найдется такой, то — не настоящий казак. А настоящий казак — человек романтической складки, пылкий и дерзкий.

Песни о походах, сражениях, возвращении к родному дому измлада сопровождали казака. Их пели дома, на улице; старики передавали их сыновьям и внукам. Рассказывали и пели о взятии донцами Азова и «Азовском сидении» (1637—1642 гг.), подвигах Степана Разина и его казаков, Чигиринских и азовских походах (70-е и 90-е гг.), участии казаков в войнах России с Пруссией и Турцией, Польшей и Швецией.

С Азовом и морем связаны многие песни донцов, веселые и грустные. Одна из них говорит о казаке, попавшем в турецкую неволю — азовскую тюрьму; но и там он не теряет присутствия духа:

Во Азове, славном городе, Во стене ли белокаменной Была темная темница Без дверей да без окошечек. Во той во темной темнице Сидел млад донской казак Ровно двадцать годов. Случилось тут мимо иттить Самому царю турецкому. Как заговорит млад донской казак: — Ой, турецкий ты царь, Прикажи меня на волю выпустить; А оставишь меня в неволе, Пошлю я скору грамотку К товарищам на Тихий Дон — Славный Тихий Дон взволнуется, Казацкий крут весь взбунтуется, Разобьют силу турецкую И с тебя, царь, голову снесут.

Другая рассказывает о походе на море мимо Азова:

Как у нас на Дону, В Старочеркасском городу, Старики наши пьют да гуляют, По беседушкам сидят, Про Азов-город говорят: — Не дай, боже, азовцам Ума-разума того Перекинуть им цепи Через батюшку Тихий Дон И поставить им караулы На усть речки Каланчи. Как со вечеру было, Все курило да мело. Как со вечеру ваш атаман Рогавые [1] проплывал, А к Азову был на заре. Атаман по моричку гулял, Он по моричку гулял, Кораблики турецкие поджидал. И с набитою сумой Возвращался он домой, А навстречу ему выходили Старики и малолеточки.

Певцы горюют о казаке, скучающем по дому, отцу и матери, жене и малым деткам, оплакивают его гибель в дальней сторонушке. Умирающий казак говорит своему верному другу — коню:

Уж ты конь, ты мой конь, Ты лети на Тихий Дон, Понеси ты, мой конь, Отцу, матери поклон. А жене скажи родной, Что женился на другой, Что женила молодца Пуля меткая врага.

Радость возвращения в отцовский дом звучит в песне:

За курганами пики блещут, Пыль несется, кони ржут, И повсюду слышно было, Что донцы домой идут. Подходили к Дону Тихому, Поклонились Дону низко: — Здравствуй, наш отец родной!

Свадебные и бытовые песни, женские причитания сопровождали казака в молодые и зрелые годы — их пели и сказывали матери и жены, сестры и невесты. Мечты о женихе, лучшей доле, горевание о погибшем добром молодце или коварном изменнике — тоже в песне, надрывают душу, зовут куда-то...

Кондрат не раз слышал, как пели молодые девицы:

Как бы мне ворона коня, Я бы вольная казачка была, Скакала, плясала по лугам, По лугам, лугам зелененьким С донским молодым казаком, С разудалым добрым молодцом: — Раздушечка, казак молодой, Что не ходишь, не жалуешь ко мне? Без тебя постелька холодна, Одеялице примялось в ногах, Одеялице примялось в ногах, Подушечка потонула во слезах...

Когда пришла пора, женили добра молодца по заведённому давно обычаю. Жил тогда Кондрат в станице Трехизбянской близ устья Айдара, левого притока Северского Донца, к востоку от Бахмута и Тора. Дело подошло к осени, работы в поле закончились; припасли все, что необходимо, для долгой зимы. Отец и мать решили — играть свадьбу.

Нарядные родители с сыном-женихом ехали в хутор, сватать невесту поздно вечером — не дай, господи, чтобы кто-нибудь их увидел, повстречался на дороге; добра не жди! Надо тогда возвращаться домой... Если складывалось удачно, приезжали в хутор. Полагалось остановиться у знакомых. От них в дом невесты шел посланец, чаще всего — пожилая казачка:

— Согласны ли принять сватов?

— Как не согласны? Согласны.

Радостные сваты подъехали к дому. Их встретили родители. Афанасий, отец Кондрата, и его жена полны сознания торжественности момента:

— Во имя отца и сына и святого духа!

— Аминь!

Вошли в дом:

— Здравствуйте, хозяева! Доброго вам здоровья и благополучия.

— Здоровы будете. Садитесь, будьте как дома.

— Спасибо на добром слове.

Правила старинного вежества соблюдают неукоснительно и хозяева, и сваты. Отец невесты степенно разглаживает усы и бороду, пытливо смотрит на родителей и сробевшего жениха:

— Погодка-то нынче... Хорошая...

— Слава богу. Хорошая.

В разговор вступает хозяйка:

— Добро пришло казакам — все, кабыть, успели в поле и дома. Как у вас-то? Всего напасли, поди?

— Не жалуемся, хозяюшка. Дал господь вёдро, все сделали загодя. Теперь всю зиму спокойно будет.

— Слава богу!

— Да... Незадача, вишь, у нас получается: кое-что купить надо...

— Что же?

— Да вот, может быть, коровку... Или шубу соболью...

— Вот как! Неужто в том нужда большая? И кому понадобилось? Есть же у вас все...

— Так-то оно так...

Долго еще вокруг да около крутился-вязался разговор. Соблюдая приличия, перебрали все станичные новости: кто женился и родился, заболел или умер; что на Дону слышно: времена наступили трудные, царь-батюшка, слышно, затеял войну со шведом, а тут с туркой и крымцами неспокойно, еле-еле замирились. Требуют на войну донские полки; да и по всей России, говорят, берут в солдаты мужиков из деревень и городов. Подати большие положили на православных, А те, обнищав и обессилев, бегут от тягот. Добираются и к нам, на Дон и запольные реки, селятся в станицах и хуторах, бедствуют, работают на казаков. Жалко их, несчастненьких!..

Проходит час-полтора. Как и полагается по древнему чину, сваты переходят к делу:

— Да... Вот мы и говорим: купить кое-что надо. Для того и к вам приехали, дорогие хозяева.

— Какой же товар вам надобен?

— Да слышали мы, что вы имеете хороший товар. И продаете как будто...

— Что же, батюшки-светы?..

— Да дочь вашу, красную девицу...

— И вы за этим делом приехали?

— Так, истинно так! Приехали невесту посмотреть.

— Вот оно что! Ну что ж. Есть у нас красная девица, доченька наша ненаглядная.

— Что же ее не видно? Чай, не за горами, не за лесами? Не за Доном-батюшкой скрывается?

— Да нет. Тут она, рядом.

Хозяйка идет в горницу. Там, едва дыша от волнения и ожидания, сидит на лавке дочка, рядом с ней — подруга. Мать ласково зовет ее:

— Доченька! Выйди к гостям.

— Ой, мама! Страшно что-то...

— Не бойся, кровинушка моя! Пора пришла тебе. Суженый приехал, ждет тебя, не дождется!

— Слушаю, мама. Да боязно очень.

— Ничего, ничего, доченька. Войди сюда, не плачь, будь разумной и послушной.

В залу входят матушка, за ней подруга, последней — смущенная невеста. Не поднимая глаз, краснея и бледнея, остановилась посреди куреня, низко поклонилась родителям и гостям. Но исподволь, незаметно метнула взгляд на Кондрата. Красивый, среднего роста, крепко сбитый, молодой казак нравился Любушке. Она давно его приметила, выделила среди станичных парней.

Кондрат тоже стеснялся, но держался смелей. Подруга Катерина и невеста ручкаются с будущими свекром и свекровью. Потом невеста подает руку жениху. Молодец смотрит на нее во все глаза; на минуту замешкавшись, делает почин, представляется: