Навигатор

— Наш отец, — не сказал, а выплюнул Мелгарт. — Наш отец был бабником, который случайно переспал с твоей матерью-шлюхой.

— Так же как и с твоей матерью-шлюхой?

Мелгарт отодвинул полы пурпурной накидки, потянувшись к рукояти меча, но потом немного подумал и убрал руку.

— Было бы глупо сейчас спорить о семейных дрязгах, — процедил он сквозь зубы примирительным тоном. — Давай вернемся на мое судно, где мы сможем выпить, перекусить, а также поговорить о делах.

— Нам с тобой не о чем говорить. Ты должен повернуть свое судно назад, а мы последуем за тобой.

Капитан резко повернулся и быстро зашагал к берегу. При этом он напряженно прислушивался к звуку шагов позади себя — на тот случай если братец вдруг решит наброситься на него с оружием, — но услышал не шаги брата, а громкий голос Тарсы:

— Капитан! Сзади!

Предводитель скифов увидел, как из-за поросшего травой горного кряжа выскочила дюжина мужчин с оружием в руках.

Капитан быстро повернулся и увидел, что к нему бегут воины, мощные торсы которых были покрыты замысловатой татуировкой.

Фракийцы.

Еще один воинственный народ, который финикийцы обычно нанимали для охраны в морских путешествиях. Они славились боевым искусством владения мечами и метательными дротиками. На этот раз их нанял единокровный брат капитана, отдающий громкие приказы:

— Убейте его! Убейте его!

Капитан быстро вынул короткий широкий меч и повернулся к нападавшим лицом, но не мог защитить спину, так как они успели окружить его со всех сторон.

Один из фракийцев вышел вперед и приготовился метнуть в него дротик, но вдруг замер на мгновение, а потом стал оседать на землю, выронив из рук грозное оружие. Стрела пронзила ему шею, мелькнув ярким оперением. Воин опустился на колени, захрипел в предсмертной судороге, а потом рухнул на песок лицом вниз.

Тарса спокойно достал из колчана вторую стрелу приладил к тетиве лука, с необыкновенной легкостью натянул ее и, почти не целясь, поразил второго фракийца. Остальные воины тут же разбежались в разные стороны.

Воины Тарсы накрыли убегавшего противника градом стрел, оставляя на песке трупы с торчавшими из спин смертоносными орудиями.

Капитан издал воинственный клич и быстро побежал вверх по берегу, где стоял его брат. Взмахнув мечом, он нанес ему сильный удар. В последний момент Мелгарт успел отскочить в сторону и отбить его, но потом запутался в своей длинной пурпурной мантии и упал на песок.

Капитан уже занес меч для последнего удара, но Мелгарт отбросил в сторону клинок и посмотрел на него взором, умолявшим о пощаде.

— Не убивай меня, брат.

На какое-то мгновение меч застыл в воздухе. Конечно, Мелгарт был мерзким предателем, новее же его братом, пусть только и по отцу. В этот момент Тарса снова предупредил капитана громким криком.

Из-за скалы появился еще один отряд фракийцев, которые спешили на помощь первой волне нападавших.

Скифские воины выпустили по ним последние стрелы. Прицельная стрельба из луков замедлила наступление, но остановить не смогла.

Тарса отбросил лук в сторону, подхватил капитана крепкими руками и буквально швырнул его в лодку. Гребцы тут же взяли весла и стали энергично грести по направлению к судну. Позади них в воду шлепались пущенные фракийцами дротики, которые уже не достигали цели.

Капитан быстро взобрался на верхнюю палубу судна, где один из членов команды уже вынес из расположенной на палубе оружейной комнаты мечи и копья для отражения нападения.

В это время лодка Мелгарта с остатками фракийских воинов отчалила от берега и направилась к своему судну. Плетеное ограждение на палубе тут же опустилось, обнажив плотные ряды не менее сотни фракийских воинов с оружием в руках. Солнечные лучи ярко сияли на металлических наконечниках их стрел и копий, а также на щитах, которые они подняли вверх, создавая таким образом непробиваемую защитную стену. В следующую минуту капитан увидел струйки дыма и немедленно приказал расставить по палубе бочки с водой.

С вражеского судна в воздух взметнулись сотни стрел с горящими наконечниками, оставляя позади себя тонкие струйки дыма. Описав круг в воздухе, они падали на судно, не попадая в людей, но поджигая деревянный корпус корабля. Огонь быстро тушили водой из бочек, однако несколько горящих стрел угодило в парус.

Матросы тут же опустили его на палубу и стали заливать огонь водой и топтать ногами, не обращая внимания на ожоги.

Капитан закричал, чтобы матросы скорее поднимали якорь. Пока скифские воины осыпали неприятельское судно градом стрел, гребцы налегали на весла, стараясь отвести корабль за пределы досягаемости вражеских орудий. Однако течение реки настойчиво разворачивало судно таким образом, что оно оказывалось бортом к борту корабля противника.

Тем временем огонь все сильнее охватывал спущенный парус, и капитан вскоре понял, что его судно обречено. Корабль был сделан из дерева с использованием пеньки, смолы и ткани, и через несколько минут корпус превратится в огромный пылающий факел.

Приспособленное к военным действиям неприятельское судно уже готовилось к нанесению последнего удара — с помощью длинных весел гребцы разворачивали его остроконечным бронзовым тараном к борту неприятеля.

Капитан приказал быстро поворачивать корабль, а когда его нос выровнялся по направлению течения, он громко выкрикнул гребцам:

— Полный вперед!

Судно развернулось, как огромный ленивый кит, и стало набирать скорость. Корабль противника все еще совершал маневр и неожиданно оказался в чрезвычайно уязвимом положении. Судно капитана не было оснащено бронзовым тараном, однако крепкий ливанский кедр вполне мог нанести противнику смертельный удар.

Треск удара слился с громкими криками людей на обоих кораблях. Насмерть перепуганные лошади с шумом вырвались из загона и попытались выскочить на верхнюю палубу, сметая все на своем пути. Скифские воины оставили луки и тщетно старались успокоить коней, а потом и загнать их обратно в трюм. Лошади громко ржали, бешено вращая выпученными от страха глазами, причем огня и дыма они боялись гораздо больше, чем грозных окриков людей.

Оба судна оказались на расстоянии нескольких ярдов друг от друга. Капитан отчетливо видел фигуру в пурпурной накидке, которая металась по палубе и громко орала на гребцов, чтобы те побыстрее поворачивали судно.

Когда объятое пламенем судно капитана врезалось в борт противника, он не удержался на ногах и упал на колени, но потом быстро вскочил на ноги и увидел, что резная голова лошади на носу его судна наклонилась набок. Это означало, что судно накренилось в сторону, увлекаемое силой речного течения, и вскоре повернется уязвимой стороной к кораблю противника. Сейчас неприятельские лучники могут свободно расстреливать их, а потом появятся копьеносцы и довершат начатое.

Команда его судна полностью вышла из повиновения. Никакой дисциплины не было и в помине. Люди метались по охваченной пламенем палубе, стараясь укрыться от всепожирающего огня и копыт взбесившихся лошадей.

После столкновения кораблей дым и пыль покрыли место сражения, но сильный порыв ветра быстро разогнал его. Капитан видел перед собой ухмылявшееся лицо своего полукровного брата, возвышавшееся над ним. Оглушенный ударом, он брел в дыму по горящей палубе, тщетно пытаясь собрать свою команду, которая разбегалась во все стороны в паническом страхе перед огнем и обезумевшими животными.

Прямо на него выбежала лошадь, и Менелик отпрянул, чтобы она не сбила его с ног. Неожиданно ему пришла в голову спасительная мысль. Схватив с палубы горящий кусок паруса, он стал размахивать им перед мордой животного, которое встало на дыбы и попятилось назад. Воодушевленный этим открытием, он крикнул скифам, чтобы они следовали его примеру.

Через некоторое время вокруг него собралась группа воинов, и общими усилиями они отогнали разъяренных животных к ограждению палубы, а потом заставили перепрыгнуть на палубу вражеского судна.

Покрытые устрашающей татуировкой фракийцы стояли на палубе с горящими от ярости глазами в ожидании кровавой развязки, но когда на них стали бросаться лошади, они в страхе кинулись в стороны, сметаемые на ходу взбешенными животными.

Используя благоприятную ситуацию, капитан перепрыгнул через борт, приказав скифам следовать за ним. Оказавшись на палубе вражеского корабля, он пронзил мечом первого попавшегося фракийца и возглавил молниеносную атаку на противника. Фракийцы не ожидали такого поворота и стали панически отступать.

Лицо капитана почернело от копоти, тело было в крови от царапин и порезов. Но это не остановило его быстрого продвижения к носу судна, где маячила фигура в пурпурной мантии, лихорадочно пытавшаяся найти надежное укрытие в дальнем конце корабля.

На этот раз капитан не будет испытывать сомнений, перед тем как нанести смертельный удар своему единокровному брату. Когда его меч уже вонзился в тело ненавистного Мелгарта, что-то тяжелое ударило его по голове, и он рухнул на окровавленную палубу, ощущая, как черная пелена заволакивает сознание.

Позже, когда на поверхности воды остались последние признаки недавнего ожесточенного сражения, молчаливый свидетель трагедии осторожно поднял голову из-за высокой травы на берегу, где он прятался от невиданного чудовища с длинной мордой.

Постепенно стихли приглушенные стоны раненых, предсмертные крики воинов, звонкий лязг оружия, и над рекой повисла мертвая тишина. Слышался только мягкий плеск воды, накатывавшейся на песчаный берег, усеянный телами погибших. Человек медленно шел от тела к телу, не обращая никакого внимания на золотые украшения и подбирая только самые ценные для себя вещи.

В какой-то момент он наклонился, чтобы снять с ног убитого хорошие сапоги, и вдруг услышал жалобное мяуканье. Мокрый комок желтовато-рыжего цвета крепко вцепился когтями в деревянную балку и испуганно вертел маленькой головой. Охотник никогда в жизни не видел кошек и поначалу хотел просто убить это животное, но потом сжалился над ним и взял на руки, укутав сухой тряпкой.

Нагрузившись до предела военными трофеями, он медленно побрел прочь, оставляя следы ног на сыром песке.

Белый дом, 1809 год

Дом правительства на Пенсильвания-авеню был темным за исключением единственного кабинета, где в этот холодный зимний день в камине потрескивал огонь, поддерживая нужную температуру. Слабый желтоватый свет от огня тускло высвечивал орлиный профиль человека, который сидел за столом и тихо напевал себе под нос во время работы.

Томас Джефферсон посмотрел набольшие настенные часы яркими синевато-серыми глазами, глубина и проницательность которых часто приводили в трепет людей, встречавшихся с ним впервые. Было два часа ночи, хотя обычно он заканчивал работу в десять вечера. Сегодня он трудился с шести часов вечера и заметно устал, так как встал на рассвете.

После обеда президент по обыкновению совершил верховую прогулку вокруг Вашингтона на своей любимой лошади по имени Игл[1] и все еще сидел в кабинете в костюме для верховой езды: удобном коричневом жакете, красной жилетке, вельветовых брюках и теплых шерстяных носках. Правда, при этом он предпочел переобуться, сменив тяжелые сапоги на мягкие комнатные тапочки, которые заметно смущали посланников иностранных держав, ожидавших увидеть на ногах главы государства более приличествующую случаю обувь.

Дверца шкафа распахнулась от одного прикосновения пальцев. Хорошая современная мебель безотказно служила своему хозяину. Внутри находились большой стеклянный бокал, графин, наполненный французским красным вином, тарелка с пирожными и толстая ночная свеча, с помощью которой он обычно добирался до своей спальни по длинным темным коридорам. Джефферсон налил полбокала вина, мечтательно поднес его к свету, а потом сделал несколько глотков, что сразу же вызвало у него приятные воспоминания о Париже.

Утро наступит не скоро, и в его распоряжении есть еще несколько часов, прежде чем он переложит тяжелейшее бремя ответственности за страну на узкие, но тем не менее надежные и крепкие плечи своего друга Джеймса Медисона.

Президент сделал еще глоток вина, а потом вернулся к разложенным на рабочем столе бумагам. На листах мелким почерком, тем самым, которым была написана знаменитая Декларация независимости, были начертаны выстроенные в столбики словники пятидесяти индейских словарей, тщательно составляемых им вот уже более тридцати лет.

Джефферсон давно был одержим проблемой происхождения индейцев и тем, откуда они пришли в Северную Америку. Именно поэтому он так долго и упорно собирал слова и выражения разных индейских племен, составляя их в словари индейских языков и диалектов. Его главная идея заключалась в том, что обнаружение определенного сходства лексики народов Старого и Нового Света непременно поможет установить происхождение индейских племен.

Для выполнения этой чрезвычайно интересной научной задачи Джефферсон не стеснялся использовать преимущества и привилегии своей президентской власти. К примеру, однажды он пригласил к себе на прием в Белый дом пятерых вождей племени чероки и долго терзал гостей расспросами об их родном языке. Более того, он специально проинструктировал знаменитого путешественника Меривезера Льюиса, чтобы тот собирал для него слова тех индейских племен, с которыми может столкнуться во время своей исторической экспедиции к побережью Тихого океана.

Вершиной научной карьеры Джефферсона должна была стать книга, которую он собирался посвятить происхождению индейских племен. Это грандиозный научный проект, осуществление которого, к сожалению, было временно приостановлено беспокойными обстоятельствами второго срока его президентского правления. Ему пришлось отложить завершение исследования до тех пор, пока Льюис и Кларк не доставят новые материалы из своей экспедиции. Именно поэтому он перестал отсылать рукописи в издательство.

С нетерпением дожидаясь момента, когда Льюис вернется в Монтичелло, Джефферсон аккуратно сложил свои записи в стопки, крепко перевязал их бечевкой и убрал вместе с другими словарями и рукописями в большой пухлый чемодан. Через некоторое время он отправится к Джеймс-Ривер вместе с другими вещами президента, где весь багаж погрузят в большую лодку и доставят в Монтичелло. Джефферсон положил в чемодан последнюю стопку бумаг и закрыл крышку.

Теперь на рабочем столе была только оловянная шкатулка, на крышке которой была выгравирована его фамилия. Президент открыл ее и вынул оттуда прямоугольный кусок пергамента размером десять на двенадцать дюймов. Осторожно взяв пергамент пальцами, он поднес его к масляной лампе. Шершавая поверхность была покрыта странными знаками, извилистыми линиями и крохотными крестиками. Один край пергамента был изрядно потрепан.

В 1791 году он совершал верховую прогулку к Лонг-Айленду, что неподалеку от Нью-Йорка, вместе со своим виргинским соседом Джимми Медисоном. Они хотели взглянуть на жалкие руины поселения, некогда принадлежавшего большому индейскому племени анкечауг. Кроме того, Джефферсон лелеял надежду встретить хотя бы одного индейца, который бы помнил древний язык племени алгонкинов. К счастью, он отыскал трех старых женщин этого племени, которые щедро поделились с ним знанием древнего языка. Он очень надеялся, что этот язык поможет ему убедительно доказать давнее предположение о европейском происхождении индейцев.

Именно тогда индейский вождь подарил Джефферсону небольшой кусок пергамента, сообщив при этом, что он передавался из поколения в поколение. Тронутый этим благородным поступком, Джефферсон попросил богатого землевладельца и соавтора Декларации независимости выделить индейцам большой участок земли.

При взгляде на древний пергамент его неожиданно посетила одна идея. Он положил его на деревянный пюпитр, к которому были прикреплены две перьевые ручки на одной раме, что позволяло им двигаться одновременно и создавать идентичный второй текст. Президент часто использовал эту простую копировальную машину под названием «полиграф» для копирования своих многочисленных писем и корреспонденций.

Джефферсон снял копию с замысловатого текста, а потом написал адресату, чтобы тот идентифицировал язык, на котором были начертаны эти странные знаки. Когда все было готово, он вложил лист в конверт, заклеил его, написал адрес получателя и положил письмо в корзинку для почты, требующей немедленной отправки.

Все словари языка племени анкечауг были упакованы в чемодан вместе с другими бумагами, но этот пергамент Джефферсон оставил в оловянной шкатулке, так как хотел сохранить его под рукой. Он повезет эту шкатулку в Монтичелло в дорожной сумке, прикрепленной к седлу лошади. Бросив еще один взгляд на настенные часы, президент осушил бокал до дна и встал со стула.

В свои шестьдесят пять лет Джефферсон не имел ни грамма лишнего веса, а о возрасте напоминали лишь густые рыжеватые волосы, подернувшиеся на висках серебром. Его широкоплечая фигура казалась еще внушительнее благодаря высокому росту и величественной осанке. Конечно, артрит уже давал о себе знать, однако от постоянных физических упражнений движения президента все еще были легкими и быстрыми, а походка напоминала грациозные движения молодого человека.

Джефферсон зажег толстую ночную свечу и направился в спальню по длинным темным коридорам Белого дома.

На рассвете он прибыл на инаугурацию нового президента, по обыкновению, сохраняя невозмутимое спокойствие и полное отсутствие какой-либо церемониальной помпезности. Слегка прикоснувшись к шляпе, он проскакал на лошади вдоль кавалерийского эскорта, спешился перед зданием Капитолия и привязал лошадь к стойке. Затем он поднялся в зал заседаний, где сидел вместе с другими посетителями во время инаугурации, а потом нанес прощальный визит в Белый дом. Чуть позже, во время инаугурационного бала, он непринужденно танцевал с Долли Медисон.

На следующий день Джефферсон закончил паковать вещи и тщательно проследил за тем, чтобы чемодан с индейскими словарями был доставлен к Джеймс-Ривер в целости и сохранности. Сам же он отправился в Монтичелло верхом, потратив на дорогу не менее восьми часов. Даже в снежную бурю он с нетерпением ждал момента, когда вернется к привычной и спокойной жизни сельского джентльмена.

Наблюдатель стоял в тени покрытого снегом дуба на берегу Джеймс-Ривер, где на ночь были привязаны несколько грузовых судов. Из близлежащей таверны доносился чей-то хриплый смех. Голоса становились все громче, и он уже по собственному опыту догадался, что команды судов достигли последней стадии опьянения, перед тем как погрузиться в бесчувственное состояние.

Он вышел из скрывающей его тени и быстро направился по заснеженной земле к одному из грузовых катеров, контуры которого смутно вырисовывались в слабом свете прикрепленного к борту фонаря.

Остановившись перед судном, он громко окликнул кого-то, но ответа не получил. Воодушевленный перспективой хорошей выпивки и теплого огня в компании симпатичной женщины, капитан сошел на берег вместе с двумя рулевыми грузового катера. На этом отдаленном участке реки его проступок остался практически незамеченным, тем более что экипажи других судов тоже сошли на берег, так как никто не мог заставить их оставаться на судах в такую холодную зимнюю ночь.

Человек медленно поднялся по трапу на борт катера, а потом, прихватив по пути висевшую на корме лампу, протиснулся боком под небольшой тент, который покрывал почти всю центральную часть палубы. Под тентом располагалось более двух дюжин коробок и дорожных чемоданов, помеченных инициалами «Т.Д.». Он поставил лампу на пол и начал просматривать сумки и коробки.

Отыскав среди багажа большой дорожный чемодан, вскрыл его с помощью длинного ножа и вынул оттуда толстую пачку бумаг, перевязанных веревкой. В соответствии с полученными инструкциями он положил бумаги в большую сумку и швырнул ее на берег, а часть листов бросил в воду, и вскоре они исчезли из виду, унесенные быстрым течением реки.

Человек ухмыльнулся, довольный своей работой. Бросив взгляд на шумную таверну, он спустился по трапу на берег и, как призрак, исчез в ночной темноте.

Некоторое время спустя Джефферсон вместе с друзьями вернулся в Монтичелло и увидел, как домашняя прислуга из числа рабов разгружает вещи из большого фургона, подогнанного прямо к парадному входу поместья, украшенному высокими белыми колоннами. Подъехав поближе, он узнал коренастую фигуру бородатого капитана судна, который руководил доставкой его груза из Вашингтона.

Джефферсон спешился и медленно подошел к фургону, но от волнения не заметил обескураженного выражения на лице хозяина судна.

— Хорошая работа, — сказал он, похлопав рукой по стенке фургона. — Вижу, что вещи доставлены в целости и сохранности.

Круглое лицо капитана сморщилось, как смятая салфетка.

— Не совсем так, сэр, — промямлил он. — Я очень сожалею об этом.

— Что вы хотите сказать?

Капитан съежился и втянул голову в плечи. Джефферсон грозно навис над ним, как сторожевая башня, хотя уже и не был президентом Соединенных Штатов. В этот момент казалось, что он просверлит беспомощного капитана насквозь сверкавшими от гнева глазами.

Пока капитан рассказывал о случившемся, Джефферсон стоял молча и так крепко сжимал пальцами шляпу, что чудом не разорвал ее на мелкие куски.

Чемодан Джефферсона был разграблен на последнем участке длительного перехода, когда грузовое судно остановилось на ночь неподалеку от Ричмонда. Капитан рассказал, что грабитель проник на борт судна в тот момент, когда оно было пришвартовано к пирсу, а команда спала на берегу, а потом… он, должно быть, выбросил содержимое чемодана в воду. При этом капитан протянул Джефферсону несколько смятых и грязных листов, которые, по его словам, они обнаружили на берегу.

Джефферсон молча смотрел на промокшие листы, а потом сказал, с трудом находя нужные слова:

— И ничего больше не украдено?

— Нет, сэр, — быстро ответил капитан и просветлел от возможности продемонстрировать оставшиеся вещи. — Только этот чемодан.

«Только этот чемодан».

Эти слова гулким эхом отозвались в ушах Джефферсона, словно были произнесены в огромной пустой пещере.

— Расскажите, где вы нашли их, — строго потребовал он.

Через некоторое время Джефферсон уже скакал на лошади вдоль реки вместе со своими друзьями, тщательно осматривая оба берега. После нескольких часов напряженных поисков они обнаружили и выудили несколько листов, прибитых волной к берегу. К сожалению, за исключением некоторых из них, почти все словари были безнадежно испорчены водой и грязью.

В конце лета того же года жалкий грабитель и пьяница был найден, арестован и предстал перед судом за свое преступление. Преступник сознался, что его нанял какой-то незнакомец, чтобы он выкрал бумаги и сделал вид, что они были случайно уничтожены.

Джефферсона порадовало, что преступник понесет заслуженное наказание, и он не проявил никакого интереса к его дальнейшей судьбе. Этот мерзавец нанес его научной карьере невосполнимый урон, но в последующие годы у него было много других проблем. Ему предстояло привести в порядок давно заброшенные поля и сделать все возможное, чтобы рассчитаться с огромными долгами, накопившимися за последнее время.

И вдруг через несколько месяцев все резко изменилось. На его имя пришла большая почта, среди которой он обнаружил одно письмо.

Джефферсон получил несколько ответов на свои письма, направленные из Белого дома членам Философского общества. Все они выражали крайнее удивление теми индейскими словарями, которые он им отослал, за исключением последнего.

Профессор Холмберг, известный лингвист из Оксфордского университета, приносил свои извинения за то, что не удосужился ответить на его письмо раньше, так как совершал длительное путешествие по Северной Африке. В конце письма он сообщал, что знает, к какому именно языку относятся скопированные им слова, а также приложил их адекватный перевод.