Помоги проекту - поделись книгой:
Решающую роль сыграли партизаны в разгроме армии Бургойна и вообще в разрушении английских военных планов на 1777 г. По тщательно разработанному плану английского командования, 1777 год должен был стать решающим годом войны и сломить, наконец, сопротивление колоний. Было решено отрезать север от юга, занять долину Гудзона, изолировать главный очаг сопротивления — Новую Англию — и таким образом нанести американцам решительное поражение. Для осуществления этого плана генерал Бургойн со своей армией должен был двинуться из Канады, взять форт Тикондерога и итти вниз по Гудзону до Олбени. Одна из частей канадской армии под командованием полковника Сент-Леджера должна была взять Освего, на озере Онтарио, затем двинуться в глубь территории, захватить форт Стэнвикс и через долину Могаук подойти к Олбени на соединение с Бургойном. С юга должен был двигаться также к Олбени генерал Гоу с главными силами английской армии. Этот план потерпел полное крушение. Успех кампании зависел от взаимодействия армии, но как раз этого взаимодействия не получилось в результате партизанской войны.
Полковник Сент-Леджер у форта Стэнвикс натолкнулся на сопротивление партизан из поселенцев вокруг форта, которыми руководил генерал Геркимер, немец по происхождению. В ходе сражения партизаны оказались окруженными, но они дрались с такой отчаянной смелостью ножами, топорами и штыками, что навели ужас на английских солдат, и те отступили. Вскоре прибыло посланное Вашингтоном подкрепление под начальством Бенедикта Арнольда. Сент-Леджер был принужден снять осаду форта и с горсткой оставшихся у него людей вернулся в Канаду.
Еще печальнее была судьба армии Бургойна. В начале июля он выступил в поход с армией в 8 тыс. человек и быстро взял форт Тикондерога, где был лишь небольшой американский гарнизон. Но при дальнейшем движении для английской армии возникли непреодолимые трудности. Английское командование не рассчитало, что армии придется двигаться по пустынной, почти бездорожной местности по соседству с Новой Англией, где тысячи фермеров всегда были готовы взять в руки свои мушкеты и пойти на несколько дней или недель сражаться с врагом, вторгнувшимся на их территорию. Узнав о падении форта Тикондерога, фермеры стали массами притекать к северной армии американцев, находившейся в форте Эдуард под начальством генерала Шайлера. Партизаны делали совершенно непроходимыми и без того плохие дороги: они преграждали дороги сваленными деревьями, разрушали мосты, бросали огромные камни и бревна в местах переправы через реки и т. д. По всему пути следования армии Бургойна был отогнан скот и убраны все съестные припасы, так что армия не могла ничего достать и стала страдать от голода. Узнав, что в Беннингтоне находятся американские склады, Бургойн послал отряд под начальством генерала Баума, чтобы захватить их. Но по соседству был со своими партизанами Джон Старк, который отделился от армии Вашингтона, считая, что конгресс недооценивает его заслуги. В распоряжении Старка было 800 партизан. Генерал Баум занял сильные позиции и укрепил их, но партизаны 16 августа напали на него со всех сторон, открыли сильный круговой огонь и навели такую панику на британских солдат, что они через 2 часа боя сдались. Партизаны захватили 700 пленных и вооружение на тысячу солдат. Эта победа отряда Старка укрепила среди партизан решение захватить всю армию Бургойна, и они начали собираться еще в большем количестве. К концу сентября американские силы, действующие против Бургойна, возросли до 20 тыс. и уже в 4 раза превышали силы врага. Армия Бургойна была окружена со всех сторон. В двух сражениях под Саратогой Бургойн делал попытки прорваться из этого окружения, но неудачно. 14 сентября он сдался с армией в 6 тыс. человек и огромным количеством вооружения. Английский план кампании 1777 г. был сорван.
Поражение англичан под Саратогой оказало огромное влияние на дальнейший ход войны. Этот крупный успех американцев значительно улучшил их международное положение и сыграл решающую роль в заключении союза с Францией.
Помимо помощи американской армии и операций, проводимых в тесном взаимодействии с ней, партизаны провели несколько серьезных операций самостоятельно, в тех районах, где силы американской армии были особенно слабы, — на западе и на юге.
Командир британского поста в Детройте Гамильтон организовал набеги индейцев на американцев-пограничников с целью вытеснить их с запада, за Аллеганы. Джордж-Роджерс Кларк, смелый охотник, прирожденный вождь таких людей, как пограничники, решил положить этому конец и вместе с тем захватом английских постов на северо-западе отвоевать Иллинойс у англичан. С разрешения губернатора Виргинии Патрика Генри он навербовал отряд партизан, главным образом из пограничников, и в мае 1778 г. на плоскодонных судах спустился вниз по реке Огайо, затем прошел 120 миль прериями и в начале июля появился у Кэскэскья — главного британского поста в Иллинойсе. Внезапно обрушившись на гарнизон, Кларк захватил этот пост. Тогда другой пост, Венсенн, сам поднял американский флаг. Но генерал Гамильтон с помощью мичиганских и висконсинских индейцев взял обратно пост Венсенн и начал готовиться к походу на Кэскэскья. Кларк решил не ожидать нападения, а предупредить его. В феврале 1779 г. он отправился со своим отрядом навстречу англичанам к посту Венсенн, отстоявшему от Кэскэскья на 230 миль. Это был страшный переход. Партизаны страдали от голода, холода и усталости, часто шли по шею в ледяной воде, проводили много дней без пищи и даже без огня, но песнями и прибаутками поддерживали друг в друге мужество. Внезапное появление отряда перед городом (Кларк разместил своих людей в лесу так, что создавалось впечатление их большой численности) дезорганизовало гарнизон, и Венсенн сдался Кларку. Захватом этих главных английских постов Кларк со своим отрядом закрепил власть американцев на северо-западе до мирных переговоров и, таким образом, сохранил эту часть страны для Соединенных Штатов.
Особенно большую роль партизанское движение сыграло в последние годы войны, когда театром военных действий стали южные колонии. Не добившись за 2 года войны сколько-нибудь заметных успехов на севере, англичане в 1778 г. решили перенести свои действия на юг, где они рассчитывали на помощь довольно значительной на юге прослойки лоялистов, преимущественно из среды крупных землевладельцев. Английское командование предполагало быстро завоевать южные колонии и создать там базу для продвижения на север. В декабре 1778 г. англичане захватили Саванну, столицу Георгии и крупнейший портовый город, в мае 1780 г., после прибытия английского флота с подкреплением, английские войска взяли второй крупнейший порт на южном побережье — столицу Южной Каролины Чарльстон. Чарльстон обороняла крупная часть американской армии под командованием генерала Линкольна, насчитывавшая до 7 тыс. человек. После ее поражения и сдачи в плен на юге не осталось американской армии. Грозила опасность, что английский план удастся и штаты Георгия и обе Каролины будут отрезаны от американской конфедерации. И вот в этот решающий и крайне опасный для дела борьбы за независимость момент на сцену опять выступили партизаны. Небольшими отрядами они выходили из лесов и горных долин и беспрестанно тревожили британцев, нападали на их посты, производили отчаянные атаки и снова исчезали в лесах и горах. Самыми славными вождями в этой партизанской войне были Фрэнсис Мэрион, по прозвищу «Болотная лисица», который внезапно появлялся с горстью своих последователей, одним броском, как тигр, наносил удар и исчезал, как тень; Томас Семтер, по прозвищу «Боевой петух Южной Каролины», давший свое имя известному форту, ставшему ареной первых сражений в период гражданской войны в США; Эндрью Пикхенс и др. Особенно сильно разгорелось партизанское движение в Южной Каролине. Несмотря на то, что там совсем не было американских войск, все границы были в огне. Партизаны поддерживали дело патриотов до прибытия в июле на юг новой армии под начальством Гэйтса, набранной в Мериленде, Виргинии и Северной Каролине. Но и эта армия в середине августа была разгромлена англичанами. И снова над южными штатами нависла смертельная опасность. Поворот в ходе военных действий создали партизаны.
Корнуэлс, командующий английскими войсками в Чарльстоне, считая законченным занятие англичанами южных штатов Георгии и Южной Каролины, послал одного из своих лучших офицеров, майора Фергюссона, с отрядом в 1200 человек в глубь страны, чтобы прочистить страну от партизан, набрать рекрутов из лоялистов и путем террористических мер привести в покорность население. Весть об этой карательной экспедиции подняла на ноги фермеров и пограничников этих штатов. Они взяли свои мушкеты и поспешили навстречу врагу. Вот как описывает их движение американский историк Эльсон:
«Без приказа, без надежды на вознаграждение эти люди, руководимые такими героями, как Джон Сильвер, Исаак Шельби, Вильям Кэмпбелл и Джемс Вильямс, текли, как поток, со склонов гор и из горных долин. Они представляли собой пеструю толпу: борцы с индейцами и охотники, фермеры и обитатели горных лесов, одетые в свои охотничьи рубашки, с ветками хемлока на шляпах, бесстрашные и патриотичные. Они так страстно стремились сразиться с врагом, что пришлось произвести специальный набор тех нескольких сотен, которые должны были остаться для охраны поселений»[10].
Фергюссон, услышав о приближении партизан, занял сильные позиции на отрогах Кригс Маунтэн, на границе между Южной и Северной Каролиной. 7 октября партизаны в количестве свыше тысячи человек атаковали Фергюссона. Сильные позиции Фергюссона не напугали их. Они привыкли лазить по горам. Горцы со всех сторон атаковали холм, занятый Фергюссоном. Британцы упорно держались, хотя ряды их быстро таяли под метким огнем горцев. Они сдались лишь после того, как с пятью смертельными ранами пал Фергюссон. Свыше 700 человек сдалось в плен, остальные были убиты и ранены. Сражение у Кригс Маунтэн было блестящей победой американцев. Люди же, одержавшие эту победу, ушли домой за Аллеганы, исчезнув так же внезапно, как и пришли.
Победа американцев у Кригс Маунтэн послужила переломным моментом в ходе войны. Она дала возможность остаткам армии Гэйтса соединиться с вновь прибывшими частями Даниэля Моргана, Костюшко и Ли. С этого момента американцы начали одерживать победы. Вместе с партизанами американская армия нанесла английским войскам ряд ослабивших их чувствительных ударов и к концу 1780 г. очистила от англичан внутреннюю часть южных штатов, вновь прижав британцев к морю в Саванне и Чарльстоне. А еще через год, 19 октября 1781 г., потеряв надежду покорить американцев, Корнуэлс капитулировал в Иорктауне с главными силами английской армии, измотанной в переходах и сражениях, истощенной болезнями и недостатком продовольствия. Капитуляцией Корнуэлса закончились военные действия на территории Америки.
Нельзя не упомянуть о партизанских действиях американцев на море. В начале войны американцы не имели военно-морского флота. Лишь в 1775 г. Континентальный конгресс принял постановление о его строительстве, но при колоссальном превосходстве британского флота не приходилось возлагать больших надежд на строящиеся суда. Зато американцы с большим успехом применяли каперскую войну, которую вели главным образом частновладельческие суда. По сведениям Чаннинга[11], более 2 тыс. каперских судов действовали у побережья Атлантического океана, у Нью-Фаундленда и даже заходили в Ламанш, в Северное море и в испанские порты.
Главной задачей каперской войны было прекращение или хотя бы сокращение подвоза из Англии в Америку войск и боеприпасов. Британская армия в Америке полностью зависела от снабжения ее из Англии и при успешном перерыве коммуникаций была бы обречена на поражение. Каперская война американцев не достигла полного перерыва коммуникаций и не могла достигнуть при огромном превосходстве английского флота, но все же сильно увеличила расходы английского правительства на войну. Кроме того, захват каперами английских судов, везущих в Америку боеприпасы, был одним из средств снабжения вооружением американской армии. Известен случай захвата английского артиллерийского брига «Нанси», везшего ценные боеприпасы, мелким рыболовным судном «Ли» с командой всего в 50 человек. Полученные с этого брига мушкеты, порох, орудия пришли настолько своевременно (в ноябре 1775 г.), что Вашингтон назвал эту добычу примером «божьей милости» к делу американцев. Кроме непосредственной помощи военным действиям, каперская война наносила огромный ущерб британской торговле и этим оказывала соответствующее влияние на настроение промышленных и торговых кругов Англии. Каперы захватывали британские торговые суда и продавали их груз. По сведениям ван Тайна[12], только до заключения договора с Францией, т. е. до 1778 г., американские каперы захватили 600 судов. Но все же эта партизанская война на море не имела того размаха и влияния на ход военных действий и исход войны, как борьба партизан на суше.
Война американцев за независимость окончилась полной победой, несмотря на огромные недостатки в организации, обучении и снабжении американской армии. Эта армия могла в течение 6 лет противостоять регулярной британской армии и одержать в конце концов победу лишь потому, что она знала цели, за которые боролась, и была теснейшим образом связана с американским народом, который постоянно приходил ей на помощь в лице партизанских отрядов. Непрерывная в течение всех 6 лет войны то вспыхивающая, то затухающая партизанская борьба свидетельствовала о непреклонной воле американского народа к победе, о всенародном характере войны и приобретала новых сторонников делу борьбу за независимость как в самой Америке, так и на международной арене. Благородное дело, за которое сражались американцы, должно было победить, и оно действительно победило.
Н. Косорез
Борьба испанского народа против французской оккупации в 1808–1813 гг
«Различные народы один за другим вторгались в Испанию. Они овладевали страной в результате длительных и кровопролитных войн и устанавливали в ряде пунктов свое господство. Не будучи, однако, в состоянии действительно покорить испанский народ, они в конце концов бывали побеждены или изгнаны стойкостью и упорством населения»[13]. Так писал, подводя итоги собственному опыту и сравнивая его с опытом своих предшественников, один из временных завоевателей Испании, наполеоновский маршал Сюше.
Этот вывод глубоко правилен. Традиции партизанской борьбы у испанского народа старше, чем государственное понятие Испания. Эти традиции ведут свое начало еще со времени двухсотлетней борьбы испанцев с римлянами, когда прославился партизанский вождь Вириат. Еще более они были укреплены в эпоху Реконкисты, во время восьмивековой борьбы испанцев против арабского владычества.
Одной из славных страниц в истории испанского народа является его шестилетняя борьба против французской оккупации в 1808–1813 гг.
Когда в начале XIX века вся Западная Европа простерлась ниц перед французским императором, Испания отказалась признать над собою власть чужеземного захватчика. Весь народ поднялся против оккупантов, и в Испании нашло свою могилу множество французских солдат[14]. Здесь начал меркнуть ореол, окружавший имя Наполеона, и слава о непобедимости его армии. Испанский народ показал пример мужественного сопротивления французскому завоевателю, пример героической защиты своей свободы и независимости.
Оккупацией пиренейских государств — Испании и Португалии — Наполеон преследовал следующие цели. Прежде всего он стремился закрыть в континентальной блокаде крупную брешь, через которую Англия получала важное для себя сырье — испанскую шерсть — и вывозила для дальнейшего распространения по Европе свои товары. Отнимая у англичан испанское сырье и испанский рынок, Наполеон хотел использовать их в интересах французской промышленности. Но замыслы его не ограничивались захватом только Пиренейского полуострова. Испанские Бурбоны владели огромной территорией в Западном полушарии, которой Наполеон также стремился завладеть. Захват Испанской Америки с ее золотом и серебром, хлопком, кофе, сахарным тростником, индиго и другими ценнейшими сельскохозяйственными продуктами, с ее богатейшими земельными массивами, столь пригодными для земледелия и скотоводства, сразу усилил бы Францию в ее вековой борьбе с Англией за торговую и колониальную гегемонию. Наконец, Наполеон своим походом в Испанию преследовал еще одну, чисто династическую цель: в Испании осталась последняя царствующая ветвь Бурбонского дома; испанские Бурбоны давно мозолили глаза императору, и он хотел с ними покончить.
Вторжение французских войск в Испанию произошло в результате невероятного вероломства со стороны Наполеона и позорного предательства своей родины со стороны правившего Испанией временщика Годоя.
Оккупировав важнейшие области Испании, Наполеон обманным путем без большого труда завлек во Францию всех членов испанского королевского дома, заставил Карла IV и Фердинанда VII отречься от испанской короны и взамен Бурбонов дал Испании нового короля — своего брата Жозефа, который и стал беспрекословным исполнителем всех наполеоновских приказов. Испанская знать покорно приняла французское господство. Наполеон считал, что дело завоевания Испании закончено. Но тут случилось непредвиденное: на сцену выступил испанский народ, о существовании которого Наполеон совсем забыл.
У политически неопытного испанского народа патриотические чувства, любовь к родине приняли вначале форму: преданности «своей» царствующей династии. Отъезд молодого короля Фердинанда вызвал в народе чрезвычайное беспокойство. Когда 2 мая по повелению Наполеона должны были уехать во Францию последние члены королевской семьи, в Мадриде вспыхнуло восстание против французов. Восстание возникло стихийно и не имело организованного руководства. Большинство испанского гарнизона, запертого в казармах, не участвовало в борьбе. 30–40 тыс. горожан и пришедших в город крестьян героически сражались с французами, но под влиянием агитации членов правительственной хунты вскоре прекратили борьбу. Изгнанные войска Мюрата снова заняли город и начали без всякого разбора арестовывать жителей. Ночью были произведены массовые расстрелы. Они вызвали во всей Испании «пожар, которому суждено было потухнуть только под развалинами империи»[15].
Из города в город, из деревни в деревню с быстротой молнии пронеслась весть о восстании и расстрелах 2 мая. Она подействовала на испанский народ подобно электрическому току. Народ поднялся, повсюду возникли местные хунты — патриотические органы самоуправления, руководившие борьбой против оккупантов. Организовывались, вооружались и обучались военному делу народные ополчения. Как всегда, первой поднялась колыбель испанской свободы — Астурия, из горной крепости которой (Ковадонги) почти одиннадцать веков тому назад Пелайо начал борьбу за освобождение Испании от арабского ига и в горняцких районах которой 126 лет спустя испанский народ дал первый бой поднимавшему голову фашизму. Восстание в Астурии было всеобщим. Провинциальная хунта в Овиедо (столица Астурии) вооружала крестьян, беспощадно уничтожала шпионов. Одним из первых ее действий была посылка в Англию депутации за оружием, боеприпасами и деньгами. Подобные хунты возникли и во всех других городах, где не было сильных французских гарнизонов, в том числе в Севилье, Кадиксе, Корунье, Валенсии, Бадахосе и др. В ряде городов лица, заподозренные в национальной измене, пали жертвой народной ярости. 6 июня 1808 г. севильская хунта обратилась с прокламацией к испанскому народу, в которой говорилось: «Пожертвуем же всем для дела, столь справедливого! И если нам суждено пасть — падем в борьбе, как подобает храбрым… Европа будет приветствовать наши усилия и поспешит к нам на помощь. Италия, Германия и северные страны, страдающие сейчас под гнетом Франции, охотно последуют нашему примеру, чтобы свергнуть это иго и вернуть себе свободу, самоуправление и независимость, похищенные у них этой нацией»[16].
Но испанский народ поднялся еще до этого призыва. Борьба кипела уже повсюду. Французская армия оказалась окруженной врагами, каждый шаг вперед стоил ей теперь борьбы и крови.
Испанская регулярная армия в рассматриваемый период находилась в самом жалком состоянии. Офицерство набиралось из рядов неспособных, невежественных и заносчивых идальго, привыкших к бездеятельной и бессодержательной жизни. Материальное состояние армии и ее снабжение были катастрофическими. Высшая хунта не имела никаких запасов продовольствия или боеприпасов. В казне не было денег. В ведомствах царило полное разложение. Офицеры высшего и низшего рангов свободно запускали руку в военные кассы, продавали и просто грабили военные запасы. Солдаты ходили оборванные, босые и нередко голодали. У кавалерии не было лошадей, артиллерия была в плачевном состоянии. А так как «мораль армии… зависит всецело от ее материальных условий», то, «до самого конца войны испанская армия ни разу не достигала среднего уровня дисциплины и повиновения»[17]. Все эти обстоятельства при бездарности большинства испанских генералов привели к тому, что испанская армия оказалась неспособной противостоять французам в регулярных битвах и терпела одно поражение за другим.
14 июля 1808 г. маршал Бессьер нанес объединенным армиям испанских генералов Блека и Куэсты сокрушительное поражение у Рио Секо, в Старой Кастилии. Испанцы потеряли 3 тыс. солдат убитыми и ранеными и 2 тыс. пленными; они оставили 18 пушек и все свои боеприпасы в руках французов. Испанская армия была совершенно рассеяна. Французы же потеряли только 1 200 человек. Наполеон торжествовал. По его словам, «Бессьер посадил Жозефа на испанский престол». Решив, что с Испанией покончено, Наполеон занялся другими делами. 21 июля Жозеф прибыл в Мадрид, но его приветствовали здесь только представители властей, и только французы подбирали те монеты, которые бросил новый король толпе, и только они присутствовали на даровом спектакле в театре, данном в честь нового короля…
Радость Наполеона была преждевременной. Регулярная испанская армия с ее бездарными руководителями не могла противостоять войскам императора. Но гражданское население вело упорную борьбу и жестоко расправлялось с французами. В Каталонии уже поднялось все население. В деревнях гудел соматен[18], крестьяне оставляли свои домашние очаги и собирались в горах, в чащах лесов, в неприступных ущельях. Там, в скалистых проходах, на узких горных тропинках, свисающих над морем, партизаны поджидали французов и наносили им большой урон. Оставшееся в деревнях население осыпало их камнями, обстреливало из окон домов, обливало кипятком с крыш. Не раз партизанские атаки заставляли французские части удирать во-свояси и отказываться от намеченных целей.
Вооруженный отпор оккупантам оказывали не только деревни, но и города. Население каталонских городов Лериды, Тортосы, Таррагоны, Хероны заперло городские ворота, укрепило свои города и приготовилось к борьбе. Когда французская армия осадила Херону и Росас, она получила жестокий отпор со стороны горожан, в то же время вооруженные крестьяне нападали на ее тылы, отрезали ее коммуникации, захватывали обозы и мелкие отряды. Французам пришлось отступить, и к концу лета в их руках остались в Каталонии только крепости Барселона и Фигерас, захваченные обманным путем еще до начала войны. Вся страна кишела отрядами соматенов, которые держали под постоянным ударом коммуникации французов, захватывали их небольшие отряды, убивали ежедневно отдельных солдат, беспрерывно преследуя, таким образом, врага и не давая ему ни минуты покоя.
Более крупное поражение французы потерпели в Арагоне, где они пытались взять столицу этой провинции Сарагосу. Жители Сарагосы вместе с крестьянами прилегающих местностей под предводительством Хосе Палафокса сперва пытались остановить французов за городом. Но в открытом поле неопытные и недисциплинированные ополченцы не могли устоять против французской армии. Им пришлось отступить и укрыться за городские стены. 16 июня началась осада Сарагосы. Город был почти не укреплен. Старая стена представляла очень слабую защиту, зато дома и многочисленные монастыри были очень крепки и потому могли служить хорошими огневыми точками. Гарнизон Сарагосы был незначителен. Сила города заключалась в его героическом населении. Собравшись на главной площади, сарагосцы поклялись «защищать до последней капли крови свою религию, своего короля, свои очаги»[19]. К концу июня силы осаждающих под командованием опытного генерала Вердье достигли 12 тыс. человек. Город подвергался беспрерывному артиллерийскому обстрелу. 4 августа французам удалось проникнуть в город через брешь в стене и занять улицу Санта Энграсия. Но дальше пройти они не смогли. Испанцы открыли против них непрерывный огонь из окон и с крыш домов С трудом проникнув в прилегающие улицы, французы затем с огромными потерями были отогнаны обратно и до конца дня продолжали оставаться на той же улице — Санта Энграсия. Город горел. Боеприпасов у его защитников оставалось мало. Но они продолжали борьбу с невиданным ожесточением. Борьба велась за каждую улицу, за каждый дом, за каждую комнату. С 4 по 14 августа осаждавшие сумели овладеть только четырьмя домами. В борьбе принимало участие решительно все население. Женщины и дети тушили пожары, ухаживали за ранеными, хоронили погибших. Женщины нередко становились у орудий на место своих павших отцов, мужей, братьев.
Французские солдаты стали отчаиваться в успехе осады. В лагере французов отмечался упадок духа, значительно усилившийся под влиянием слуха о крупной катастрофе на юге. На рассвете 15 августа французы оставили Сарагосу. Осада, длившаяся два месяца и покрывшая Сарагосу бессмертной славой, закончилась победой населения над наполеоновской армией. Победа Сарагосы имела огромное моральное значение, укрепив в испанском народе веру в свои силы, дух сопротивления и волю к борьбе.
В то время как сарагосцы героически сдерживали натиск Лефевра и Вердье, маршал Монсей потерпел поражение под стенами Валенсии. Монсею было поручено подавить восставшую Валенсию. Когда жители города узнали о приближении французов, они стали готовить им должную встречу. Перед городом был построен укрепленный лагерь и произведены большие земляные работы, на городских стенах были установлены батареи, внутри города вырыты траншеи, на улицах воздвигнуты баррикады, в домах забаррикадированы двери и окна. Для встречи врага был приготовлен большой запас оружия, камней и кипящего масла. Когда 27 июня армия Монсея подступила к стенам Валенсии, ее встретил такой шквал огня, что к вечеру следующего дня Монсей вынужден был отступить. Валенсия победила.
Героическая борьба народа и общий национальный подъем в стране содействовали объединению сил. Население из деревень приходило на помощь городам. Поддержанная выступлениями народа регулярная армия также стала наносить удары по врагу. Настоящая катастрофа постигла французскую армию в Андалузии. Генерал Дюпон должен был занять Кадикс, двигаясь через Сиерру Морену, Кордову и Севилью. В Ламанче Дюпон не встретил никакого сопротивления. В Сиерре Морене все деревни на его пути оказались пустыми, но активного сопротивления не было и здесь. Придя 2 июня в город Андухар, Дюпон узнал, однако, что в Севилье, Кадиксе и других больших городах Андалузии правят хунты, которые объявили Франции войну, и что крестьяне десятками тысяч приходят в города, чтобы влиться в национальную армию. Потребовав высылки подкреплений, Дюпон продолжал двигаться к Кордове, но вскоре был окружен десятками тысяч вооруженных крестьян. Они еще не нападали на французов, но были готовы сразу же притти на помощь регулярным частям, когда те начнут бить врага. Дюпону не стоило большого труда рассеять в поле партизанские части, после чего он взял беззащитную Кордову и подверг город страшному разгрому. «Древняя столица омаядских халифов… увидела снова такие ужасы, подобных которым она не видела с тех пор, как в 1236 г. город был взят Фердинандом Кастильским»[20], — писал французский генерал Фой. Ворвавшись в город, французские солдаты убивали жителей, насиловали женщин, грабили дома — от великолепного собора, бывшей мусульманской мечети, до скромных жилищ бедняков. В этом всеобщем грабеже участвовали и генералы. Дюпон изъял из казны 10 млн. реалов, а затем наложил еще огромную контрибуцию на ограбленный город.
Пока войска Дюпона предавались грабежу и насилиям в Кордове, в окрестностях собирались испанские войска, восставшие крестьяне и контрабандисты Сиерры Морены, переменившие свой род деятельности. Коммуникации Дюпона с Мадридом были прерваны. Довольно значительные французские части захватывались партизанами в плен или рассеивались. В провинции Ламанча крестьяне захватили французский военный склад в Муделе. Крестьянские отряды заняли все проходы Сиерры Морены. Окруженный со всех сторон партизанами и регулярными испанскими частями, Дюпон не решался двигаться дальше, но и не мог отступить назад. Его войска растянулись на 3 лье, обремененные огромным обозом, при котором находились лучшие части, приставленные для охраны кордовской добычи. В этих условиях испанский генерал Кастаньос с 30 тыс. регулярных войск и примерно таким же количеством вооруженных крестьян 19 июня напал на Дюпона у Байлена, окружив со всех сторон его армию. Потеряв 2 тыс. солдат, с армией, истощенной ночным походом и зноем андалузского лета, Дюпон вынужден был сложить оружие. 20 тыс. наполеоновских солдат сдались в плен восставшим испанцам.
Поражение при Байлене было первой крупной катастрофой, которая постигла Наполеона. Он это понимал и оценил капитуляцию Дюпона как неслыханный позор для Франции. Но факт свершился. Победа испанцев при Байлене поколебала легенду о непобедимости армий Наполеона и потрясла всю Европу. «Вера в непобедимость нашей армии была уничтожена, — писал о Байлене наполеоновский генерал Тьебо, — от Мессины до Петербурга, от Вены до Текселя, от берегов Балтики до Средиземного моря ненависть — этот ужасный плод многочисленных поражений наших врагов — возбудила повсюду надежду отмщения. Для нас дело шло уже не о том, чтобы завоевывать новые лавры, украшать наше оружие новыми победами и усиливать наше преобладание в Европе посредством новых завоеваний: нам оставалось только ослаблять силу падавших на нас ударов и мстить за оскорбления; мы уже вступили на тот путь несчастий, который должен был, после длительной и судорожной агонии, привести к нашествию на Францию, ее раздроблению и падению великой империи»[21].
Победа испанцев при Байлене нашла прежде всего отклик на Пиренейском полуострове. 12–15 тыс. испанских солдат, составлявших в силу договора в Фонтенебло[22] часть французской армии в Португалии, восстали, и все те, которых французы не успели разоружить и арестовать, ушли в Испанию. Португальская армия последовала примеру испанцев. Восстание вспыхнуло в Опорто и в южных городах Португалии. В Мадриде весть о байлемской катастрофе вызвала панику; Жозеф Бонапарт бежал в Бургос, все французские войска отошли на левый берег Эбро. В августе 1808 г. почти вся Испания была освобождена от французов. 25 августа 1808 г. Кастаньос во главе андалузской армии торжественно вошел в Мадрид.
25 сентября в Аранхуэсе собралась Центральная хунта — верховная власть борющейся за свободу Испании. Но в силу особенностей своей организации, своего аристократического состава хунта не сумела справиться со стоявшими перед ней задачами. Условия, в которых действовала Центральная хунта, представляли исключительно благоприятные возможности для проведения социальных преобразований в стране. Мало того: реформы были не только возможны, но и необходимы: чтобы превратить испанскую регулярную армию в достойного противника армий Наполеона на поле сражения, нужно было изменить всю организацию армии и провести серьезные социальные реформы. Только разгром французской армии и изгнание ее из страны могли обеспечить освобождение Испании от оккупантов.
Не выполнив своей революционной миссии, хунта не сумела и защитить родину. Испанские генералы продолжали соперничать, интриговать друг против друга. Солдаты оставались раздетыми, разутыми, голодными. Испанская армия продолжала быть в хаотическом, дезорганизованном состоянии, и когда в начале ноября 1808 г. Наполеон появился в Испании лично во главе многочисленного войска, ему сравнительно скоро удалось снова завоевать почти всю страну.
Мадрид был сдан изменником — губернатором Морла 4 декабря 1808 г.
В середине декабря началась вторая осада Сарагосы. Со времени первой осады город был значительно укреплен, снабжен большими запасами продовольствия и боеприпасов. Население самоотверженно участвовало в подготовке к обороне города. Люди сами разрушали свои дома, сады, целые кварталы там, где это требовалось, чтобы очистить пространство для артиллерийского огня. Окрестное крестьянство, горевшее желанием дать отпор ненавистному врагу, стекалась массами в город и вставало в ряды его защитников.
Осадой героического города руководили четыре наполеоновских генерала: Монсей, Мортье, Жюно и Ланн, в распоряжении которых имелось два корпуса численностью почти в 50 тыс. человек. Наполеон на этот раз решил взять город любой ценой. 27 января 1809 г. французы форсировали наружные укрепления города. Борьба шла уже внутри городских стен, но до взятия Сарагосы было еще очень далеко. Как и раньше, испанцы боролись за каждый дом и каждую комнату. На место павших бойцов становились их товарищи, жены, сестры; они взбирались на горы трупов и продолжали вести борьбу, казавшуюся всем, кроме ведших ее героев, уже безнадежной. Не будучи в состоянии выбить сарагосцев из защищаемых ими полуразрушенных зданий, французы стали устраивать подкопы и минировать дома, взрывая их на воздух вместе с их защитниками. Но все же они продвигались крайне медленно. Наполеон был недоволен своими генералами. Французские солдаты стали отчаиваться в победе над городом, где каждый дом защищался, как крепость, и каждая завоеванная улица стоила потоков крови. Но страдания осажденных были страшнее трудностей осаждавших. Скрываясь от артиллерийского обстрела, население вынуждено было искать убежища в подвалах. Здесь, в ужасающей скученности, при нехватке продовольствия и непрерывном нервном напряжении, вызванном условиями осады — беспрестанным обстрелом, взрывами, обвалами разрушающихся домов, пожарами, — вспыхнула эпидемия, которая в феврале ежедневно уносила тысячи жизней. Не было ни больниц, ни медикаментов. Трупы умерших некуда было уносить; живые и мертвые оставались в этих страшных подвалах. Побежденная не французской армией, но эпидемией, Сарагоса капитулировала 20 февраля, добившись почетного мира[23]. Французы к этому времени сумели овладеть всего лишь четвертой частью города. Когда они вошли в Сарагосу, глазам их представилось страшное зрелище: шесть тысяч трупов лежали непогребенными на улицах, среди разрушенных зданий. За время осады защитники Сарагосы потеряли 54 тыс. человек, из которых только 6 тыс. погибло в борьбе, остальных унесла эпидемия[24]. В момент окончания борьбы в городе было 16 тыс. больных, большей частью умирающих. Половина домов была разрушена. Из темных подвалов и подземелий теперь выходили люди, похожие на тени, вынося трупы, от которых они сами едва отличались. Но зрелище этих беспримерных страданий героического населения не помешало французским генералам наложить на город контрибуцию; кроме того, маршал Ланн обобрал драгоценные украшения в соборе богоматери дель Пилар на 4 млн. 687 тыс. франков. Падение Сарагосы отдало в руки французов и всю провинцию Арагон, которая была занята ими к середине марта 1809 г.
Страшную семимесячную осаду выдержал каталонский город Херона. Решительно все его население, включая женщин и детей, сражалось на постах, назначенных им военным командованием. Потеряв надежду взять город штурмом, так как французы терпели огромные потери, маршал Сенсир решил взять город измором, объявив абсолютную блокаду. В Хероне, как и в Сарагосе, разразилась страшная эпидемия. Нехватало продуктов, медикаментов, больничных коек, санитаров. От болезней ежедневно погибало большое количество солдат и гражданского населения. Но осажденные гордо отвергали всякую капитуляцию до тех пор, пока не истощились абсолютно все продовольственные ресурсы, пока жители, умирая от голода, не стали поедать свои собственные волосы.
12 декабря 1809 г. французы вошли в город. Они увидели страшную картину смерти. Город был в развалинах; по сторонам развороченных, забаррикадированных улиц стояли полуразрушенные здания; мертвые тела в лужах крови и гноя распространяли невыносимое зловоние; 9 тыс. человек погибло в Хероне, из них 4 тыс. гражданского населения — почти треть общего количества жителей. Оставшиеся в живых, бледные и изможденные, походили на призраки. С падением Хероны завершилась в основном оккупация Каталонии, хотя ряд крепостей — Лерида, Таррагона, Тортоса и др. — еще продолжал держаться.
В течение 1809 г. французы заняли также Астурию, Галисию, Эстремадуру. Разгром испанской армии при Оканье (Ламанча) 19 ноября того же года открыл им дорогу в Андалузию, где в январе 1810 г. была занята Кордова, а 1 февраля — Севилья. Таким образом, в 1810 г. французы заняли почти всю Испанию, кроме острова Леон с городом Кадикс, где в сентябре 1810 г. собрались Чрезвычайные кортесы испанского народа, выработавшие знаменитую конституцию 1812 г. Остров Леон французам не удалось взять, и до конца войны он оставался крепостью испанской свободы и независимости.
Но подчинилось ли французам население оккупированной Испании? На этот вопрос отвечают сами захватчики. Маршал Мармон неоднократно жаловался Наполеону на трудное положение своей армии. 23 февраля 1811 г. он пишет из Вальядолиды адъютанту императора Бертье, что местность, занятая его армией, не покорена: «Ничего здесь нельзя получить без применения силы»[25]. Впоследствии в своих мемуарах, оправдываясь в поражениях, которые он понес в Испании, Мармон указывал, что, по существу, он действительно господствовал только «над местностью, на которую падала тень французских штыков», и что «власть исчезала в тот самый момент, когда удалялись штыки»[26]. Сегюр писал: «Атмосфера ненависти окружала нас, мы чувствовали себя как на вулкане!»[27] Французские генералы пытались подчинить испанский народ посредством террора и репрессий, но скоро убедились, что имеют дело с народом, который «меньше всех в мире подвержен страху и больше всех других способен отомстить победителям, которые не побоятся прибегнуть к подобным мерам»[28]. А мстить было за что!
Французские генералы отправлялись в Испанию прежде всего с мыслью о наживе. Еще в 1807 г. перед отъездом в Португалию генерал Жюно говорил своему начальнику штаба генералу Тьебо: «На нас возлагается миссия, которая не может не принести генералам, принимающим в ней участие, даже денежную выгоду; вы не будете забыты: эта кампания принесет вам 300 000 франков. Я вам их обещаю»[29]. Генералы, и в первую очередь сам Жюно, действительно получили весьма солидную «денежную выгоду». Жюно завладел значительными ценностями, находившимися в таможне, присвоил необработанные алмазы, принадлежавшие государству, реализовал огромную сумму в результате секвестра английских товаров, из которых он вопреки приказу Наполеона сжег только незначительную и наименее ценную часть; наконец, он выдавал лицензии на право выхода коммерческих пароходов из Португалии во все порты, в том числе и в английские. Эти лицензии он продавал по чрезвычайно высоким ценам. Когда генералы стали роптать, что Жюно берет всю «денежную выгоду» себе, он стал давать им также лицензии для продажи. Генералы широко спекулировали на разнице курса франка в Португалии и Франции. В Испании и Португалии французские генералы проявляли большую «любовь» к искусству. Жюно завладел во время той же португальской кампании библией стоимостью в 1 млн. 200 тыс. франков, иллюстрированной лучшими итальянскими мастерами. Генерал Делаборд собрал в Португалии великолепную коллекцию картин. Маршал Сульт вывез из Андалузии, помимо многих миллионов наличными деньгами, также массу картин, которыми он украсил стены своего парижского дворца и замка в Лангедоке.
Мы уже упоминали о грабежах маршала Ланна в Сарагосе. Другие французские генералы также проявили в Испании большой «вкус» к произведениям искусства. Все эти грабежи считались нормальным явлением.
Не все французские генералы «собирали» в походах художественные ценности. Были такие, которые довольствовались и более прозаической наживой. Генерал Клапаред, действуя около португальской границы, выхлопотал для себя специальное поручение: охранять со своей дивизией правый фланг девятого корпуса. Это поручение давало ему возможность предпринимать длительные экспедиции, во время которых он представлял собой верховную власть в местах, занимаемых его дивизией. Здесь он проводил карательные операции против крестьян, накладывая на деревни огромные контрибуции, в которых никому не отчитывался. Генерал Ламотт был более скромен. Он собрал где-то 40–50 голов рогатого скота и хотел продать их интендантству, чтобы покрыть «значительные расходы на шпионаж», которые ему якобы пришлось нести во время кампании.
В более крупном масштабе организовал свои дела генерал д'Арманьяк, губернатор Бургоса в 1808 г. Он спекулировал награбленным зерном, пользуясь дороговизной и голодом, вызванными его же управлением, налагал незаконные пошлины на торговлю, чтобы «возместить свои расходы». Управление генерала д'Арманьяка вызвало разорение Бургоса и всех его окрестностей. Мы имеем описание города после двух месяцев хозяйничания этого «администратора», оставленное его преемником Тьебо: «Уже 60 дней д'Арманьяк управляет в Бургосе, и в течение 60 дней грабеж и опустошение продолжаются с неистовством, которое невозможно себе представить». Бургос являет собой «…самую печальную картину… Оставленный частью жителей город имеет унылый и опустошенный вид и является местами не больше, чем смрадной клоакой: повсюду развалины, голод, отчаяние, чума и как единственный выход — смерть… Проходящие здесь войска вынуждены искать себе пропитание в окрестностях и грабят по приказу. Сам гарнизон имеет только то, что достают ему мобильные колонны. Вследствие этого жуткого положения вещей деревни, подвергающиеся всякого рода ужасам и опустошениям, обезлюдели до такой степени, что вокруг несчастного города образовалась пустыня на 4–5 лье. Нечистоты заполняют на 3 фута и заражают все улицы; чтобы передвигаться, приходится прокладывать себе дорогу лопатой через грязь и отбросы, среди которых еще со времени борьбы за Бургос, 60 дней тому назад, валяется больше 200 лошадиных и 100 человеческих трупов. Ни одна лавка не открывается, нет ни одного рынка; нет, наконец, речи больше ни об администрации, ни о правосудии. Грубость, жестокость, насилие одни составляют право; нет борьбы даже против самых больших преступлений»[30].
Разорение и опустошение целых областей были характерны не только для провинции Бургос и являлась не только следствием алчности и жестокости генерала д'Арманьяка. Это разорение и опустошение сопровождали французскую армию; они являлись результатом проводимой Наполеоном политики — «питать войну войной». В местах, занятых армией маршала Мармона, французы реквизировали весь урожай, что крайне ожесточило крестьян и привело к оставлению ими деревень и полей, особенно в провинции Авила. В Толедо, помимо реквизиции, на крестьян наложили огромную контрибуцию. Король Жозеф укорял Мармона за подобные действия и рекомендовал ему забирать не больше трети или половины урожая. Но из императорской ставки маршалу прямо предлагали использовать «контрибуции и все ресурсы» провинций Толедо, Талаверы, Пласенсии, Авилы, Корни и Сиюдад Родриго для снабжения армии «всем, в чем она может нуждаться».
«Заставьте страну побольше платить и установите примерный порядок», — пишет по поручению Наполеона Бертье 10 июля 1811 г.[31] Но маршал не смог этого сделать. Провинции Саламанка и Эстремадура превратились, как и Толедо и Бургос, в пустыни, две трети которых остались необработанными. Стада скота, которыми славилась Эстремадура, были съедены за три года французскими войсками, и в 1811 г. там уже ничего не осталось.
Французская армия, по удачному сравнению Мармона, сама уподобилась стаду, которое вынуждено менять свое пастбище всякий раз после того, как оно объедает занимаемую ранее местность. Но «пастбищ» нехватило для армии Мармона на огромной оккупированной ею территории. Маршал бомбардировал Жозефа требованиями о снабжении. Жозеф посылал ему продовольствие из центра, что привело к опустошению складов Мадрида, к значительному повышению цен на хлеб в столице и к огромному количеству голодных смертей на улицах Мадрида. Таким образом французская армия всюду несла с собой разорение, опустошение и смерть для испанского народа.
Но испанский народ, как и португальский, не дал французским захватчикам надеть на себя чужеземное ярмо. С приближением французских войск деревни пустели. Население уходило, угоняя с собой скот, пряча все свое имущество, — армия занимала пустыню. Управлять было, собственно, некем, взыскивать контрибуцию — не с кого. Солдаты сами пускались в «экспедиции» за продовольствием. Когда им случалось поймать какого-нибудь местного жителя, его подвергали пыткам, вынуждая указывать, где спрятаны продукты. Нередко эти допросы кончались смертью допрашиваемого. Население жестоко мстило французам за их зверства. Каждый день крестьяне убивали по нескольку солдат, а иногда захватывали и целые части. В Португалии население обрекло на голод французскую армию. Продукты и урожай были сожжены, а поля остались незасеянными. Наступая в октябре 1810 г. на линию Торрес — Ведрас, маршал Массена нашел страну, «все ресурсы которой были уничтожены, откуда жители ушли, оставив позади себя только голод да землю на могилы»[32].
Испанское сельское население решительно отказывалось от всякого общения, а тем более какого-либо сотрудничества с французами. Все французские генералы жаловались на исключительные трудности, например, на трудность организации разведки в Испании. «Каждый житель являлся врагом. Повсюду нас окружала ненависть, которая все скрывала от нас, — писал маршал Сюше. — Обещания и угрозы были почти всегда одинаково бессильны вырвать полезную для нас тайну»[33]. Мармон, сравнивая положение французских и английских войск в Испании, с горечью замечает: «Веллингтону, несомненно, случалось не один раз узнавать раньше меня то, что происходило в двух лье от моего генерального штаба»[34]. Действительно, столь же энергично, как они скрывали от французов нужные им сведения, испанские крестьяне сообщали эти сведения союзникам — англичанам и своим собственным партизанам. Маршала Сюше очень раздражало, что, как только его войска приходили в деревню, крестьяне принимались считать количество французов. Понятно, насколько важно было для испанцев вести счет своим врагам.
Таковы были относительно «пассивные» формы борьбы испанского народа против своих захватчиков. Активной формой этой борьбы была знаменитая герилья («малая война») — понятие, ставшее интернациональным.
Испанский крестьянин — прирожденный партизан в силу условий его жизни. Крепкий и выносливый, настойчивый и смелый, живущий обычно в нищете и способный поэтому легко переносить самые большие лишения, привычный в обращении с оружием и легко хватающийся за него для защиты своей семьи, чести и свободы; проникнутый, наконец, глубоким чувством собственного достоинства, гордости и независимости, — испанский народ не мог дешево продать свою свободу и подчиниться игу французского захватчика. Каждый округ формировал свой партизанский отряд для защиты своей территории и участия в общей обороне. В отряды входило не только все мужское население, но нередко и женское. Партизаны выбирали из своей среды начальника отряда и подчинялись общему руководству местных хунт. По мере того как борьба затягивалась, герильи превратились в постоянные отряды, составленные из остатков разбитых испанских армий, бывших контрабандистов, крестьян, монахов, студентов и др. Отряды были различны по своей численности — от нескольких десятков и даже единиц до нескольких тысяч человек (особенно к концу войны). Численность одного и того же отряда менялась в зависимости от его военного счастья: то уменьшаясь, то увеличиваясь. Крупные отряды были у наиболее прославленных вождей герильи — Мины, Эмпесинадо, Ласи, Вильякамцы и др. Отряд Мины, с 1809. г. и до конца войны удерживавший в своих руках провинции по берегам Эбро, насчитывал в 1812 г. 10 тыс. человек. Резервом герильеров являлось все население, и каждый раз, когда предстояла какая-нибудь крупная или сложная операция, из народной массы выходили сотни и тысячи смельчаков, которые присоединялись к партизанам на время операции и по миновании надобности так же быстро возвращались к своим обычным занятиям. Герильеры прекрасно знали местность, в которой им приходилось действовать, все ее выгодные и невыгодные позиции: леса, горы, ущелья, холмы, рощи и т. д. Кроме того, к их услугам было и население, следившее за каждым шагом французов и поставлявшее партизанам тысячи добровольных разведчиков. Тьебо жаловался, что герильеры «имели на своей стороне все население и вследствие этого знали заранее все наши намерения и каждое наше движение, в то время как свои собственные действия им удавалось скрывать от нас с легкостью, приводящей в отчаяние»[35]. Действительно, ни посулами, ни угрозами, ни пытками французы не могли добиться от испанского населения сведений относительно партизан.
Герильеры не вели регулярных сражений с французской армией: они не могли им противостоять как в силу отсутствия военных знаний у большинства командиров, так и вследствие недостаточной дисциплинированности бойцов, отсутствия опыта и навыков регулярной войны. Но они показали себя мастерами в малой войне, в обороне городов, в перерыве коммуникаций противника. Они вели войну на истребление противника, войну, не ограниченную во времени, но постоянную, без отдыха и передышки, войну неожиданностей, ловушек, засад. Им важно было не столько удержать определенное поле боя, сколько уничтожить побольше своих врагов. Они убивали одиночных французских солдат, захватывали курьеров, прерывали французские коммуникации, всячески мешали снабжению войск и сбору контрибуции с населения, захватывали обозы, истребляли или брали в плен небольшие отряды, а иногда и значительные вражеские соединения. Герильеры жестоко расправлялись с предателями родины, служившими врагу. Мина издал приказ о расстреле всякого, кто подчинится распоряжениям французских властей, не будучи принужден к этому силой оружия. Герильеры уделяли внимание и мелкой и крупной добыче: иногда они захватывали письма, но случалось, что в их руки попадали французские генералы, как, например, комендант Сюидад Родриго и вице-король Наварры.
Эта война истощала французскую армию. «Так как ни один приказ, ни одно письмо не может быть отправлено без сопровождения 150 или 200 солдат, — писал маршал Мармон, — ни одна порция продовольствия не может быть добыта без непосредственного применения внушительной силы, то все войска непрерывно находятся в движении; и они утомляются на самом деле больше, чем во время кампаний, хотя кажется, что они спокойно пребывают на одном месте»[36]. Эта необходимость постоянно употреблять значительную часть войск для поддержания «спокойствия» в «завоеванной» стране очень раздражала генералов и ставила их в безвыходное положение. Так, маршал Мармон не решался снять необходимых ему для кампании 7 тыс. солдат с тех постов, на которых они были расставлены для поддержания «порядка» в стране, так как боялся, что это приведет к «потрясению всей страны и потере всех средств существования»[37] французской армии.
Справиться с партизанами французы были совершенно не в состоянии: партизаны были неуловимы. По образному выражению Вальтера Скотта, преследовать герильеров было «делом столь же безнадежным, как гоняться за ветром, а пытаться окружить их — то же, что черпать воду решетом»[38].
Приступая к какой-либо операции, герильеры всегда обеспечивали себе преимущество в борьбе — превосходство в количестве бойцов или более выгодные позиции. Они всегда нападали неожиданно и брали врага врасплох. Если им случалось встретиться с более сильным врагом, они рассеивались. Но и в таком случае они отнюдь не отказывались от борьбы. Наоборот, они так же быстро собирались снова, перегруппировывались, перестраивали свои планы нападения и кончали всегда тем, что преследовали своих врагов. Скрывались герильеры в густых лесах, в скалистых горах, в глубоких ущельях, в убежищах, известных местным жителям, но недоступных для врагов.
В борьбе против партизан и скрывавших их и помогавших им жителей французы прибегали к чудовищным жестокостям. Сульт издал прокламацию, в которой угрожал поступать с герильерами не как с солдатами регулярной армии, а как с бандитами. Тьебо оправдывал зверские расправы французской армии над испанским и португальским населением.
Зверские расправы с испанским населением, как и организованное ограбление его, являлись не эпизодами, а методической системой всей военной практики французской армии в Испании. Генерал д'Арманьяк ставил в центре города виселицы, на которых постоянно раскачивались трупы повешенных партизан, причем, когда семьям погибших удавалось взять тела своих близких и похоронить их, сейчас же вешались другие жертвы, независимо от того, в чем они обвинялись, — лишь для того, чтобы виселицы не оставались пустыми и всегда внушали населению страх. Деревни и города, оказывавшие французам сопротивление, подвергались жестоким репрессиям. Деревни сжигались, города разрушались. Солдаты грабили, насиловали, убивали. Попадавшие в плен партизаны и население, заподозренное в оказании им помощи, подвергались чудовищным пыткам.
И все же за шесть лет французской оккупации Наполеону и его армии не удалось внушить страх испанскому народу. Наоборот, все творимые зверства и насилия вызывали у испанцев еще большую ненависть, еще большую решимость изгнать захватчиков со своей земли, еще большее усиление активности герильеров.
Никакие поражения не могли сломить мужество испанского народа, его волю к сопротивлению. Даже пленные испанцы поражали победителей своей гордой осанкой, взглядом, полным гнева и ненависти. Не испанцы, а французы испытывали страх. Испания показала миру, что великой армии Наполеона можно не только сопротивляться, но и бить ее и побеждать.
Война испанского народа против французского нашествия нанесла серьезные удары великой империи, положила начало ее концу. В то же время она явилась началом возрождения Испании. «Благодаря Наполеону страна избавилась от короля, королевской фамилии и королевского правительства. Были разбиты оковы, которые мешали испанскому народу проявить свою врожденную энергию»[39]. Возникло первое конституционное правительство — произошла первая буржуазная революция в Испании.
Война за независимость в Испании выковала и самую активную революционную силу первой четверти XIX века — национальную армию. Самые лучшие, активные, патриотические элементы испанского общества, особенно из молодежи, влились во время войны за независимость в армию и партизанские отряды. Пребывание их там и борьба против национального врага еще больше укрепляли их патриотические чувства, их желание видеть свою родину не только независимой, но и свободной.
Национальная армия и герилья выдвинули целую плеяду патриотов, ставших впоследствии вождями и активными деятелями революции. В галисийской и каталонской герильях отличились герои Порлиер и Ласи, сложившие свои головы в мрачные годы реакции 1814–1819 гг. в борьбе против тирании Фердинанда VII. В борьбе против французов, за свободу и независимость своей родины проявили блестящие военные дарования самородки из крестьян Хуан Мартин (Эль Эмпесинадо) и Франсиско Мина, ставшие крупнейшими вождями герильи. Занимавшийся до 1808 г. земледелием Эмпесинадо после вторжения французов собрал несколько своих соседей-крестьян, образовал партизанский отряд и повел его против французов. Этот отряд, сопутствуемый постоянной удачей, скоро вырос в крупную единицу. Подвиги Эмпесинадо во время войны за независимость принесли ему легендарную славу, признание его военного таланта как друзьями, так и врагами. Активный деятель революции 1820–1823 гг., Эмпесинадо дольше всех вел партизанскую борьбу против роялистов после гибели конституционного строя в 1823 г. и, попав в руки врагов, был повешен в 1825 г. после долгих и мучительных пыток.
Не меньшей славой покрыто имя Мины — великолепного организатора и стратега партизанской войны, талантливого полководца, действия которого везде сопровождались неизменным успехом. Удостоенный кортесами в 1813 г. звания генерала, Мина в 1814 г. был вынужден бежать из Испании после неудачной попытки восстановить отмененную Фердинандом конституцию. Мина был одним из преданнейших деятелей революции 1820–1823 гг.
Война против Наполеона воспитала патриотические чувства и свободолюбие целой плеяды молодых офицеров, ставших впоследствии руководителями революции 1820–1823 гг. Самое яркое имя, выдвинутое этой революцией, имя, «которое всегда будет сопутствовать борьбе за свободу испанцев»[40] и которого никогда не забудет испанский народ, — имя Рафаэля Риэго.
Сопротивление испанского народа французскому вторжению явилось серьезным ударом по могуществу и славе Наполеона. Героическая защита Сарагосы, Валенсии, Кадикса и других городов, поражение французской армии при Байлене, непрерывная партизанская война и непрекращавшееся сопротивление испанского населения поколебали легенду о непобедимости армий Наполеона, вдохнули в покоренные народы Европы новую веру в свои силы, в возможность успеха в борьбе и победу над французами.
Придя в Россию и опять увидев перед собой опустевшие поля и села, сожженные города, французы тотчас же вспомнили Испанию. «Это была еще одна Испания, но далекая, бесплодная, бескрайняя, которая находилась на другом конце Европы»[41] — писал Сегюр. В России наполеоновские генералы поняли то, что едва начинало доходить до их сознания в Испании, а именно что пока Наполеон имел дело с королями, ему легко было одерживать победы, но когда пришлось столкнуться с народами, положение изменилось: их Наполеон победить не мог.
Е. Адамов
Гарибальдийская «тысяча» в Сицилии
В середине XIX века правительственный режим Неаполитанского королевства на материке и в Сицилии представлял собой худший образец разлагающегося феодально-абсолютистского строя. Это было одно из семи государств, на которые тогда была разделена Италия, находившаяся под гнетом австрийского государства. Метод управления государством в Неаполитанском королевстве сводился к устрашению и порабощению подданных. Полиция с ее бесчисленными шпионами и погромными бандами безнаказанно арестовывала и истязала кого хотела под любым предлогом и без всякого предлога. Английский посланник писал в 1858 г.: «Страх и коррупция, порожденные этим режимом, столь велики, что никто не доверяет своему соседу»[42].
Неаполитанский король Фердинанд II — «король-бомба», как называли его неаполитанцы, испытавшие на себе действие королевской артиллерии в 1848 г., — был вероломным, нагло невежественным, «кровожадным идиотом», воображавшим, что он постиг все тайны политической мудрости, освободившись благодаря иезуитскому воспитанию от «предрассудков» морали и законности.
Неаполитанские тюрьмы доводили своим режимом десятки тысяч пожизненно заключенных в них республиканцев и либералов самого умеренного толка до мучительной смерти или до последней степени человеческого падения, когда из пяти заключенных один кончал тем, что становился шпионом своих палачей. Генерал Филанджери, один из высших чинов королевской армии, убедившись, что армия, как и церковь, — это не более, как вспомогательный орган полиции, отказался от королевской службы и резюмировал опыт своей государственной службы словами: «Величайшее несчастье для честного человека родиться неаполитанцем».
Эта система злоупотреблений, нарушения законов охранялась покровительством австрийского правительства, державшего в своих руках Италию. Австрийцы утверждали, что в Ломбардии, которой они владели полностью, они защищают южную «естественную» границу Германии.
За Австрией стояла Германия.
«Под австрийским флагом — писал Энгельс в 1848 г., — немцы держат в рабстве Польшу, Богемию и Италию… На всем протяжении от Сиракуз до Триента и от Генуи до Венеции немцев ненавидят как презренных ландскнехтов деспотизма… Тот, кому воочию пришлось видеть, какая смертельная ненависть, какая жажда кровавой и совершенно справедливой мести царит в Италии против „тедески“, уже по одному этому должен сам смертельно ненавидеть Австрию…»[43]
Французский император Наполеон III, выступавший в войне 1859 г. на стороне итальянского королевства Пьемонт после побед над Австрией, был больше всего озабочен тем, чтобы не допустить победы разраставшегося объединительного движения в Италии. Во главе этого народного движения стоял Джузеппе Гарибальди. Наполеон III сделал все, чтобы оставить «Австрию сидеть на шее Италии почти так же прочно, как прежде»[44], заключив виллафранкскую сделку с Австрией о создании итальянской конфедерации под главенством папы.
Гарибальди в кампанию 1859 г., когда Франция в союзе с Пьемонтом воевала против Австрии, был генералом пьемонтской армии. Он командовал корпусом Альпийских стрелков, состоящим из добровольцев. Оставленный союзниками без артиллерии и кавалерии, не имея оружия для партизан, присоединившихся к нему, без всякой поддержки среди врагов, в 5 раз, а потом в 10 раз превосходящих его числом, он дважды разбил австрийцев у Варезе, выгнал австрийского маршала с 8 батальонами, артиллерией и уланами из Комо, заставил отступить весь 1-й австрийский корпус, опережая на 11 дней движение французских войск, прорываясь в глубокий тыл австрийцев. Ни лучшие австрийские генералы, ни предательства Наполеона и Кавура не могли помешать Гарибальди и его волонтерам: они одерживали победу за победой и не знали поражений. «Гарибальдийская легенда» овладела сердцами во всей северной Италии; уроженцы ее по окончании кампании 1859 г. последовали за своим вождем в армию, организованную Гарибальди в средней Италии. Они составили подавляющее большинство в отряде, получившем название «Тысячи» и сыгравшем решающую роль в объединительном движении итальянского народа.
Убежденные республиканцы, в том числе и маццинисты, составляли основу гарибальдийских «егерей», или «стрелков» (Cacciatori dei Alpi). Доктор Бертани организовал медицинскую часть Альпийских стрелков; он же был одним из главных организаторов сицилийской экспедиции «Тысячи». Медичи, «молодой ветеран 1849 г.», был одним из командиров «Тысячи». Нино Биксио, чудом отделавшийся только ранами в кампанию 1849 г., участвовал как в ломбардской, так и в сицилийской кампаниях. В первую он командовал батальоном, в последнюю его называли «вторым в „Тысяче“». Маццинисты Бронцети, Сакки, Корфино и многие другие ветераны Римской и Венецианской республик с радостью приняли командные должности у Гарибальди в 1859, а затем и в 1860 гг.
Гарибальди был военным вождем демократического национально-освободительного движения. В его автобиографии при упоминании о критическом, решающем моменте каждого сражения встречается неизменная фраза: «Надо было победить». «Либо победа, либо смерть», — говорил он в такие моменты на поле сражения. Все его мысли, планы, чувства, стремления концентрировались на победе: победа во что бы то ни стало над жестоким, подлым, хищным врагом, в котором он видел воплощение всего, что уродовало, калечило, отравляло страстно любимую им родину.
Надо было победить Австрию, наполеоновскую интервенцию, папство, неаполитанско-бурбонский деспотизм и вождя пьемонтской буржуазии — Кавура. Поэтому Гарибальди полюбил войну как единственное средство спасти страдающую родину, защитить измученный народ, завоевать свободу. «Я не солдат, — говорил он впоследствии итальянцам, подносившим ему шпагу в Лондоне в 1864 г., — и я не люблю солдатского ремесла. Я видел мой отчий дом, наполненный разбойниками, и схватился за оружие, чтобы их выгнать… Я работник, происхожу от работников и горжусь этим!»[45]
Значение ломбардской кампании 1859 г. (во время войны Франции и Пьемонта против Австрии) для сицилийской кампании велико не только тем, что сейчас же после нее Гарибальди явился в Сицилию, как долгожданный вождь, увенчанный лаврами, непобедимый; кампания 1859 г. создала кадры волонтеров, уверенных в себе и в своем вожде, скрепленных неразрывной связью с ним и между собой.
Гарибальди положил в основу боевого воспитания своих волонтеров твердые правила, от которых отступления не было. Приказ, отданный «Тысяче» на борту «Пьемонта», по пути в Сицилию 10 мая 1860 г., гласил:
«Альпийские стрелки должны помнить, что первые приказы, при вступлении в славную кампанию 59 года, предписывали как можно меньше стрелять днем и не стрелять ночью. Основной чертой характера отважного стрелка должны быть
«Стреляя в неприятеля, надо убивать его потому, что стрелять, не поражая его, значит ободрять врага и внушать ему неуважение к нам. Поэтому надо
Гарибальдийский метод боя проверен был в ломбардской кампании, во время которой «стрелки» с жалкими ружьями, служившими им «прикладами» для штыков, без пушек, без кавалерии, разбивали превосходившие их в 2 с половиной, а иногда даже и в 10 раз силы вымуштрованных австрийцев, прекрасно вооруженных современными ружьями, полностью снабженных артиллерией и кавалерией, и совершенно парализовали 11-тысячную австрийскую армию, лишив ее возможности участвовать в решающих сражениях. Таков факт, немедленно учтенный прусскими профессионалами войны (например, князем Гогенлое-Ингельфингеном в «Письмах о стратегии») и опровергающий басню, будто бы Гарибальди мог побеждать только неаполитанские регулярные войска[47].
Основой политического воспитания стрелков стала ненависть к австрийско-иезуитской реакции. «Fuori i Tedeschi!» (Вон немцев!) был вопль всего итальянского народа, превратившийся у гарибальдийцев в боевой победоносный клич.
Сицилия в это время, как писал Маркс, «истекала кровью» под игом «кровожадного неаполитанского идиота», «гнусного Бурбона и его столь же гнусных, духовных и светских любимцев, иезуитов и гвардейщины». Особенно тяжело было положение сицилийского крестьянства, которое находилось в полурабской зависимости от помещиков и церковников, владевших всей землей в Сицилии. «Средневековая система землевладения до сих пор сохраняется в Сицилии, с той лишь разницей, что земледелец не является крепостным; он вышел из крепостного состояния уже почти в XI столетии, когда он стал свободным арендатором. Но условия аренды по большей части настолько тяжелы, что огромное большинство земледельцев работает исключительно на сборщика податей и на барона, почти ничего не производя сверх того, что необходимо для уплаты налогов и рент. Сами они живут или в полной нищете, или, по меньшей мере, в сравнительной бедности»[48]. На этой почве в Сицилии происходили вспышки крестьянских волнений, которые особенно усилились в апреле 1860 г.
С 1854 г. директором полиции, всесильным владыкой острова, был Манискалько, энергично проводивший практику сотрудничества полиции с наихудшего сорта предателями народа. В порядке самообороны от организованных полицией погромных банд («Compagni d'armi») возникли дружины («скуадры») из молодых крестьян («picciotti»), возглавлявшиеся выдающимися вождями из их среды, как Пьедискальци из Пианы деи Гречи, или же кем-либо из оппозиционно настроенной части местного дворянства.
Разгром Австрии и в особенности славные победы гарибальдийских Альпийских стрелков вызвали во всей Сицилии волнения.
4 апреля 1860 г. палермский комитет поднял восстание. Демократические члены его вышли на улицу с оружием, «аристократия» же ограничилась «сочувствием». Восстание в самом Палермо подавлено было в тот же день, но в его окрестностях, особенно в гористой внутренней части острова, оно продолжалось около двух недель. Дольше всех продержалась дружина в районе Пиана деи Гречи, возвратившаяся в родное селение лишь 19 апреля. На другой день, когда предводитель ее Пьедискальци собирался распустить дружинников, в Пиану явился Розалино Пило, ближайший друг Маццини, с известием о скором прибытии в Сицилию Гарибальди. Пьедискальци тотчас же дал знать во все стороны о возобновлении борьбы и ушел со своей дружиной в горы Инсерры (к западу от Палермо), ожидая с запада движения Гарибальди на Палермо.
Оживилась деятельность палермского комитета, появились прокламации, усилились и полицейские преследования. На казнь 13 участников восстания 4 апреля город Палермо ответил единодушной демонстрацией. Дружинники перестреливались с полицией, сборщиками налогов и солдатами. Полиция и солдаты врывались в дома, убивали женщин и детей. Сицилия истекала кровью.
С января этого года Гарибальди выражал сицилийским эмигрантам в Генуе готовность принять участие в восстании. Его именем созданы были два учреждения в Пьемонте: «Национальная лига» и «Миллионный фонд ружей». 2 февраля Розалино Пило сообщил Гарибальди о своем намерении поднять общее восстание в Сицилии, если Гарибальди согласится им руководить. Гарибальди 15 марта ответил согласием и поручил Розалино Пило сговориться с директорами «Миллионного фонда» в Милане о заготовке оружия.
Немедленно началась очередная интрига против Гарибальди со стороны главы пьемонтского правительства Кавура и короля Виктора-Эммануила, которые поддерживали связи с сицилийскими патриотами, рассчитывая воспользоваться плодами победы Гарибальди в случае его успеха. С другой стороны, боясь Наполеона и силы народного движения и популярности Гарибальди, они чинили последнему всякие препятствия. Кавур пытался навязать сицилийцам в качестве руководителя восстания своего человека, либерального генерала, но от этой попытки ему пришлось быстро отказаться. Тогда он запретил через своего друга миланского губернатора д'Азелио выдавать оружие из «Миллионного фонда» в руки Гарибальди. Вместо 12 тыс. энфильдских винтовок, приобретенных именем Гарибальди для этого фонда, погружены были на два парохода гарибальдийской экспедиции ящики, в которых при вскрытии в пути оказалась тысяча с небольшим гладкоствольных проржавевших мушкетов, переделанных когда-то из замковых в курковые ружья и затем проданных пьемонтским интендантством «Национальной лиге» (которой распоряжался рабски преданный Кавуру агент его Лафарина) в качестве негодных к употреблению в войсках. В ящиках не оказалось ни патронов, ни свинца, ни пороха.
Затем король, боясь угроз Наполеона III, запретил Гарибальди принимать в добровольческий корпус не только полк, в котором соединились гарибальдийцы, оставшиеся на королевской службе, но даже отдельных военнослужащих. Однако пять офицеров, нарушив королевское запрещение, ушли из армии в «Тысячу».
Пароходы «Пьемонт» и «Ломбардо» для экспедиции в Сицилию Гарибальди должен был захватить якобы тайком, для отвода глаз Наполеону III.
Поделиться книгой: