Юность Бабы-Яги

И только тут Буфетов обратил внимание на двух девочек, дрожавших от холода, волнения и беспредельного счастья видеть его – воочию, а не на экране.

– Это… вы? – потрясенно спросила одна из них.

– Я, – подтвердил Буфетов, купаясь в лучах собственной славы.

– Живой… – на грани обморока произнесла другая.

– А что, я должен был умереть? – ввязался Володя в разговор, чего делать не следовало. Все ведь знают, что если уличную собачку погладить или даже просто посмотреть на нее чуть дольше, а не скользнуть взглядом, как всякий случайный прохожий, то собачка сочтет это за знак внимания и будет долго идти за вами в надежде, что ей что-нибудь дадут поесть или даже возьмут домой. Так и здесь: Володя задержался с ними на несколько секунд дольше положенного, и теперь резко отвалить – было все равно, что плюнуть в ладонь, протянутую для подаяния.

– Ну ладно, где у вас расписаться-то? – охваченный приступом великодушия Буфетов полагал, что сейчас автографом ограничится и спокойно уйдет, но не тут-то было.

Обратившись к пословицам, мы поймем, что так всегда и получается. «Коготок увяз – всей птичке пропасть» или еще масштабнее: «Ни одно добро не остается безнаказанным». Поэтому он тут же услышал, что девочки всю сознательную жизнь мечтали с ним встретиться и получить от него автограф, что он – кумир, тыр-пыр, тыр-пыр, но хотелось бы все-таки получить автографы и остальных членов группы, но как это сделать, они не знают, и что такой счастливый случай представляется раз в жизни, и что больше никогда, никогда… и как же им теперь быть, и стали уже всхлипывать, вытирая беспризорные носы слабыми ручонками. И что оставалось Буфетову, как не сжалиться. Он провел девчушек на лайнер и осчастливил их еще больше, познакомив в баре с остальными и с самим Гарри Абаевым. И все им расписались и, что уж совсем превосходило их самые смелые надежды, пригласили посидеть с ними в баре, а затем повели и на танцевальную палубу. Пригрели собачек, что называется, и тут же о них забыли, едва только появились новые девушки и новые знакомства.

Ну, а Вета – королева стола, палубы, – да, чего мелочиться – всего лайнера, – рассказала между тем Саше о знакомстве с Наташами и все о той же девичьей мечте, влекущей девочек к освоению корабельного пространства, мечте – отдаться героям. Сама же она была вне конкурса, она здесь и так, без борьбы была уже негласно титулована званием «Мисс Теплоход». Остальные пусть там внизу копошатся у трона, толкаясь и выцарапывая себе 2-е и 3-е места и право называться «вице-мисс», а она будет поглядывать на них сверху с монаршей снисходительностью. И с монаршей же милостью – утешать покинутых девочек, призвав себе в помощники еще и Сашу. Саша утешал Наташ всеми возможными способами, говорил, что они красавицы, только еще маленькие и через годик-второй у них отбоя от поклонников не будет, и что Сeмкин с Буфетовым – просто избалованные дураки, недостойные такого обожания. Девочки кивали головами, но все равно роняли слезы в свои бокалы.

А Сeмкин тем временем напивался с пугающей скоростью, и чем пьянее он становился, тем церемоннее. Он старался говорить витиевато и красиво и был светским до безобразия. Находясь внутри черной майки, только что заляпанной мороженым, он странным образом ощущал себя во фраке, на званом ужине у короля Испании, с которым он постоянно играет в гольф на одном поле и всегда обыгрывает. Ну, а в действительности был похож на лакея Яшку из Чеховского «Вишневого сада», который вкусил парижской жизни и теперь вернулся ненадолго на русскую помойку. В очередной раз, с усилием встав, он попытался еще раз пригласить Вету танцевать.

– Графиня, – сказал он (у него получилось сокращенно – «графин», после чего он разозлился, набычился и слово с разбегу все же преодолел), – Гра-фи-ня! – Сeмкин победно зарегистрировал взятую высоту, немного передохнул и пошел на штурм следующей. – Окажите мне честь… – тут он движением головы попытался белую, крашеную прядь волос откинуть назад, потерял равновесие и чуть не упал, но гордо выпрямился и откинул непокорную прядь уже рукой, так было надежнее.

– Имею честь, – продолжал он, будто вызывая Вету на дуэль, – пригласить вас на кур… – тут он споткнулся, соображая, что произнес, а Гарри, брезгливо посмотрев на него, сказал:

– На каких кур, Леша? Совсем охренел? На окорочка приглашаешь или на танец?… Сядь лучше и кончай пить, тебе уже хватит.

– Нет, я могу, – упрямился Сeмкин. – Я могу и хочу пригласить ее, – он ткнул пальцем в Виолетту, – на тур! Вот на что! На «тур де франс» в Париж или на тур вальса сейчас.

– Где ты слышишь вальс, парень? – уже строже спросил Гарри. – Сейчас что играют, послушай?

Действительно, звучал сейчас вовсе не вальс. Совсем не вальс, а песенка с устрашающим припевом: «Милая киска, пришли свои глазки».

– Все равно хочу, – Сeмкин капризно нахмурил брови над своими знаменитыми глазками цвета застиранной джинсы, такими – блекло-голубенькими. – Хочу и все! Вы же не откаже…сесь, – игриво поклонился он в сторону Веты и… – вот этого делать не следовало, потому что тут Сeмкин, уже непоправимо потеряв равновесие, рухнул на стол и тем самым прекратил свое присутствие на светском приеме у испанского короля.

– Все! – сказал Гарри, – повеселился.

Он посмотрел куда-то в сторону и щелкнул пальцами. Тут же с той стороны появились невидимые доселе двое крепких бритоголовых ребят, надо полагать – телохранителей.

– Уведите его, – приказал Гарри, – в каюту. И спать!…

– Запереть? – спросил один из ребят.

– Нет, запирать не надо. Он теперь не встанет до утра, давайте.

Ребята, видимо, не в первый раз проделывали эту процедуру, поэтому привычным автоматическим жестом подхватив Сeмкина под руки, повлекли его к выходу.

– Не обращайте внимания, – равнодушно процедил Гарри, – продолжаем фестиваль. «Show must go on», – процитировал он всемирно известную песню Фреди Мэркьюри.

Шоу продолжалось, но приближалось, тем не менее, к своей финальной фазе. Петя уже, видимо, совсем утомился от женского внимания, он уже несколько раз уходил с палубы с разными девушками, что он там с ними делал – было непонятно, потому что скоро возвращался. Может, берег все-таки силы для интимного свидания с коварной Анжеликой, свидания, которое станет одновременно и местью. Поскольку Анжелику с Буфетовым Гарри, во всяком случае на сегодня, – практически разлучил, и Буфетов куда-то отошел в поисках лучшей судьбы, то она сидела одна, досадливо глядя на Петины выкрутасы и изредка вступая в кватролог Саши и Веты с огорченными Наташами.

Саша сколько ни пытался развеселить девочек, которым кроме полученных автографов уже ничего не светило, – успеха не достиг и пошел по малой нужде – не столько потому, что хотелось, сколько потому, что уже все надоело и надо было немного проветриться. В коридоре, недалеко от туалета, он увидел лежавшего на полу «певца своей печали» Сeмкина, который все-таки вышел из своей каюты, наверное – сразу по нескольким нуждам. Сeмкин лежал в двух своих лужах: мочи – с одной стороны тела и блевотины – с другой. Истерзанный количеством «Мартини» с водкой, организм Сeмкина изверг из себя все лишнее, не дожидаясь, пока хозяин организма дойдет до туалета. Сeмкину не хватило буквально пяти метров до гальюна, когда организм решил послать все к свиньям и взорваться прямо здесь в коридоре.

Саша решил было сразу вернуться к Гарри и сообщить о постигшей Сeмкина неприятности, но потом подумал, что вначале все-таки следует показать нетленный образ кумира той самой Наташе, которая по нему убивалась. Показать в качестве решающего аргумента в пользу своей правоты, когда он уговаривал ее не переживать по такому ничтожному поводу, что, мол, интима с Сeмкиным сегодня не будет. Саша быстро вернулся на палубу и, не доходя нескольких метров до стола, энергичным жестом подозвал Наташу, которая очень кстати посмотрела в этот момент в его сторону. Наташа безмолвно показала на себя обеими руками, словно спрашивая – «Я?». «Да-да!! – закивал Саша, и опять и рукой, и головой позвал: – Иди сюда! И побыстрее!» И тут же прижал к губам палец, мол, – не говори никому ничего, спокойно встань и выйди из-за стола! Наташа подошла.

– Что? – испуганно спросила она. – Случилось что-то?

– Ничего, сейчас увидишь, пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.

Они осторожно приблизились к месту лежки центральной персоны Наташиных снов. Сeмкин лежал все так же, никто не успел прибрать ни его, ни за ним. Изменилось только выражение лица. Сейчас Сeмкин улыбался во сне, и изо рта у него стекала слюна, намереваясь вот-вот соединиться со второй лужей, которая была у головы. Они постояли.

– Смотри, смотри, – поучительно изрек Саша. – Ну что? Нравится? Вот с этим ты хотела?! Ты вот так хотела лишиться невинности, да?! Гляди, гляди-и!! – все тыкал Саша ее носом в этот распластанный кошмар, потом посмотрел на нее, увидел результат и с педагогической гордостью подумал, что хоть одну заблудшую девичью душу он спас.

Наташа стояла, прижав руки к губам, из ее глаз текли слезы, и она неотрывно глядела на тело Сeмкина, лежащее у ее ног. Потом медленно повернула к Саше мокрое от слез, счастливое лицо, молитвенно сложила руки на груди и с неколебимым восторгом прошептала вдруг совершенно неожиданное:

– Господи! Какой же он все-таки красивый!

– Фу-у,…твою мать! – только и смог выдохнуть наш обломанный «Песталоцци», безнадежно махнул рукой и, оставив Наташу в немом упоении наслаждаться даже таким видом любимого существа, пошел сказать Гарри, что его телохранителям предстоит сейчас грязная работа: все убирать и защищать не только самого Сeмкина, но и его репутацию, для чего их, собственно, не нанимали.

Поручение было воспринято ребятами тяжело, без радости, но, Гарри тут же подкрепил его купюрой в 100 долларов, отчего оно перестало казаться таким уж противным. К тому же можно было сунуть кому-нибудь из обслуги рублей 500, чтобы они там все вытерли, а оттащить Сeмкина обратно в каюту, раздеть и бросить в постель – это дело плевое.

– Посторонись, – сказали хранители тела Сeмкина Наташе, так и продолжавшей стоять в столбняке у этого тела и глядеть на него с неоправданным обожанием.

Морщась от смешанного запаха не совместимых друг с другом ингредиентов, то есть – любимого одеколона артиста «Хьюго Босс» и того, что он из себя изверг, ребята поволокли его в каюту. Назвать их в этих обстоятельствах словом «ребята» – мало и недостойно. Они были сейчас санитарами имиджа, охранниками образа веселого и нежного паренька, сантехниками засранного дворца девичьих грез, дворниками глухих переулков нашего праздничного шоу-бизнеса – никак не менее!

Наташа проводила их до каюты, и так, чтобы санитары не заметили, сквозь полуоткрытую дверь стала наблюдать, как они сбросили его на койку, небрежно и грубо, будто какой-нибудь мешок, а затем, сопя и тихо матерясь, начали его раздевать. Не без вожделения наблюдала девочка за этим процессом, хотя эротики в нем было, честно сказать, столько же, сколько в полостной операции кишечника. Джинсы в облипку, да к тому же еще и мокрые, никак не снимались. Один из ребят, расстегнув пояс, остервенело сдергивал эти джинсы с бедер артиста, но было видно, что профессиональных навыков работников вытрезвителя у него нет. У него не получалось, и он зверел все больше. Наконец он поставил тело Сeмкина на голову в азарте погони за решением проблемы, которая казалась поначалу элементарной, и даже не заметил, как поставил, продолжая воевать с непокорными штанами. Этого делать не следовало, потому что Сeмкин тут же блеванул еще раз. Второй все это время просто стоял, хамски ухмыляясь и не помогая товарищу. Товарищ, потерпевший поражение в неравной схватке с телом Сeмкина и его штанами, обрушил остатки своей ярости на коллегу: «Хуля ты стоишь, ржешь?! Чупа-чупс ты обсосанный! Мог бы и помочь!» Коллега действительно сосал в это время упомянутый леденец. Но он не обиделся, а только сказал, продолжая ухмыляться: «Да брось ты его так, козла вонючего. Чего ты возишься с этими несчастными штанами? Тебе такого задания не было, ну и успокойся».

Наташе хотелось вскричать: «Да как вы смеете! Ведь это же Сeмкин!» Но она вовремя сообразила, что, во-первых, ей обнаруживать свое присутствие сейчас никак нельзя, а, во-вторых, они все-таки наверное смеют, и камердинерами певца они выступают не в первый раз. Поэтому Наташа промолчала и попыталась даже спрятаться подальше в боковой коридорчик. Ждать оставалось недолго, терпение телохранителей было истощено, и уже минуты через две они плюнули и ушли, продолжая тихо переругиваться и позабыв даже притворить дверь в заблеванную каюту обожаемого артиста.

Наташа выждала еще несколько секунд, потом осторожно выглянула из своего коридорчика. Магистральный коридор корабля был пуст. Никого. Ни одной живой души. Путь был свободен, и ничто, казалось бы, уже не мешало вплотную приблизиться к милому сердцу предмету. Наташа на цыпочках преодолела несколько метров, отделяющих ее от мечты, боком протиснулась в полуоткрытую дверь и плотно прикрыла ее за собой. Все! Они были наедине! Она и он, ее герой, ее любимый певец, ее божество!! Не имело никакого значения, в каком виде он тут лежал, какой запах тут стоял, – все это мелочи, главное – он здесь, миленький, родненький, славненький, такой знаменитенький, золотце, зайка такая… такой… И она, вот, рядом, руку можно протянуть и коснуться – лица, груди его обнаженной и даже… А что, если посмотреть… У Наташи вспыхнули щеки и задрожали пальцы, но адская мысль – посмотреть, что у Сeмкина там, внизу, – все не уходила, а наоборот, все настойчивее билась в пламенеющем девичьем мозгу.

Наташа погладила трепещущими пальчиками дорогое лицо и, подчиняясь приступу нежности, накрывшим ее, как лавина, – парализующим, отнимающим остатки разума, – стала целовать его щеку, лоб, шею. До губ добраться было трудно, так как Сeмкин лежал на боку, и губы большей частью были утоплены в подушке. Хотя… остатки разума или хоть какой-нибудь логики – все же были: Наташа понимала, что все это, быть может, первый и последний шанс, и скорее всего, такого случая больше не представится никогда. Поэтому только сейчас, больше она его так близко никогда не увидит и, тем более – не почувствует. Так что моментом надо было пользоваться. И быстро! Пока его не пришли проверять. Эта тревожная мысль стимулировала и оправдывала крепнущую с каждой минутой тягу к объекту. Ну, а кроме того, этот объект вобрал в себя всю любовь девочки к отечественной популярной музыке. И теперь эта застывшая музыка неподвижно распласталась на запачканной, смятой постели.

Наташа тщетно пыталась повернуть голову Сeмкина, чтобы, наконец, добраться до его губ, но ей это пока не удавалось. Но все-таки ее упорство и целеустремленность были вознаграждены. Сeмкин повернулся сам, внятно сказал: «во блядь» и почмокал слипшимися губами в своем непробудном сне. Сон и впрямь был непробудным. Сказка о мертвой царевне, в которой царевной был именно Сeмкин, разыгрывалась сейчас в каюте, и никакие хоть семь, хоть десять богатырей – не могли бы его теперь пробудить. Сон, что и говорить, был глубоким, можно сказать, человек не заснул, а потерял сознание, и заезжий витязь (в лице Наташи) с его робкими и неумелыми поцелуями на будильник никак не тянул. Губы «царевны», сомкнутые в жесткую, непримиримую по отношению ко всем витязям, мешающим спать, складку – не размыкались никак, но Наташа не отчаивалась. Она решила оставить на время его губы в покое и заняться тем, что с самого начала занимало ее воображение даже больше, чем губы. Губы ведь у всех на виду, ведь не все ходят в масках или противогазах, а вот посмотреть на то, чего не видно, и о чем можно было бы потом рассказать подругам, как величайшую тайну всех времен и народов! – Вот это да! Этим стоило немедленно заняться. И Наташа принялась доделывать то, что не удалось здоровому амбалу-телохранителю: она предприняла попытку стащить с Сeмкина прилипшие к его берцовым костям джинсы.

Вот за этим занятием ее и застукали. Занятием, прямо скажем, почти криминальным, которое можно было бы расценить как физическое домогательство или попытку изнасилования. Наташа так была увлечена близостью с любимым и внезапно открывшейся ей возможностью потрогать его где захочется, что и не заметила, не услышала даже, как к двери каюты подошел – о ужас! – сам Гарри. Не услышала, не обернулась даже, когда Гарри открыл двери и встал на пороге каюты, возмущенно вглядываясь в полумраке на юное существо, восторженно сопящее над тем, что по праву принадлежало одному только Гарри, и квоту на которое он мог раздавать исключительно сам. За спиной Гарри стоял Саша, с деланной укоризной глядя на несчастную Наташу.

– Та-ак! – сказал Гарри, будто зачитывая приговор осужденной за тяжкое преступление и хороня ее последние надежды на помилование, а уж тем более – на соитие с невменяемым кумиром. – Надо же, во сне хотела! – сказал Гарри, обращаясь к Саше, как к свидетелю преступления и понятому.

Эти слова он произнес, когда Наташа обернулась, когда ужас, сформировавшийся у нее внутри, дополз до глаз и застыл в них, распялив веки и наполняя глаза влагой стыда и отчаяния; когда она закрыла ладонью беззвучно кричащий рот, сползла с постели на пол и села на нем, некрасиво расставив ноги.

– Та-ак! – повторил Гарри, зловеще усмехаясь, – что делать-то с тобой будем, а? Ты что же это, а? Так, на халяву хотела проскочить? Без очереди, да? И не стыдно?

Наташа, сознавая всю глубину своего падения, опустила лицо в колени и обхватила голову руками, будто ожидая, что ее сейчас будут бить. Плечи ее мелко тряслись в ознобе шока и унижения. Вдруг странные звуки вырвались из того места, куда Наташа спрятала лицо. Сначала тихо, как тоскливое жалобное мяуканье, а потом все громче и громче. Саше, который стоял уже переполненный жалостью к девчонке и даже краснел, будто его самого застигли за чем-то неприличным, эти звуки стали напоминать что-то совсем близкое, родное, но что именно – он никак не мог уловить, сравнить, вспомнить. Наконец его осенило: такие звуки издавал его кот, когда его выкидывали за дверь.

Сашин кот был бродячей одноглазой дворнягой, которую он подобрал в своем подъезде. Глаз кот потерял скорее всего во время мартовских любовных войн за право обладания какой-нибудь такой же драной кошкой. Кот так умоляюще смотрел на него своим одним глазом, так кротко и без надежды на результат мяукал, что Саша его пожалел. Саша, по сути, был человеком добрым, а в тот вечер был добр особенно. Добродушен и пьян был Саша тем вечером, и кота взял. Поскольку кот был дворнягой, и поскольку Саше претили банальности, он еще с порога отмел варианты типа «Мурзик», «Васька» и назвал кота Полканом. Буквально на следующее похмельное утро он удивился, обнаружив на постели у себя в ногах нагло расположившееся антисанитарное существо, которое уже без всякой робости или кротости смотрело на него своим единственным глазом и, мяукая теперь совсем по-другому, явно просило жрать. По той же причине врожденной доброты Саша Полкана оставил у себя, хотя ему в тот же день пришлось об этом пожалеть. Стригущий лишай Сашу миновал, но постель пришлось сменить, а кота – выстирать, получив при этом несколько долго незаживающих царапин и оглохнув от истеричного крика Полкана, который не мылся никогда. Мерзкими привычками бомжа Полкан дорожил и поэтому справлял нужду, где хотел. То, что это называется у ученых зоологов мягким термином «метить углы», Сашу утешить не могло, так как то, чем он метил углы, воняло так, что уже никакую девушку в дом пригласить было нельзя. Поэтому одной только этой привычке Полкана Саша объявил жестокую войну. Как только он обнаруживал совершенное, чаще всего по запаху, он ловил кота, тыкал его носом в источник аромата и затем выкидывал за дверь минут на пять, шантажируя его тем, что он выкинут из дома навсегда и может, мол, теперь возвращаться в свой любимый двор, а дорогу сюда забыть. Кот был смышленый, он всякий раз знал, что натворил, и знал, что его за это накажут, поэтому прятался в самых труднодоступных местах: на шкаф, под кровать, в узкий простенок между шкафами и т. д. Поэтому ловить его каждый раз было тяжелой работой. А потом еще надо было его ухватить за шиворот, невзирая на зловещее шипение, причем избежать при этом царапин, потом, держа его на весу за шиворот одной рукой, оттащить к двери туалета и там внушить ему, что это надо делать здесь, и только! Затем поднести к входной двери, другой рукой открыть ее, выбросить кота подальше за порог и быстро захлопнуть дверь, чтобы он не успел проскочить обратно, потому что ему удавалось делать это иногда с необыкновенным проворством. Сами понимаете, процесс был крайне утомительным и неприятным, но всякий раз повторялся Сашей с редким мужеством и упорством, потому что он твердо решил в этом именно вопросе Полкану не уступать ни пяди своей жилищной площади. Полкан был действительно смышленым котом (выжить в их дворе мог далеко не всякий, надо было развивать не только силу, но и сообразительность), однако никак не мог постичь одного: почему то, чем он метит углы, хозяину не нравится, почему это плохо, что в этом такого; почему такое жестокое возмездие – выкидывание из дома в коридор?

И вот, когда кот оказывался за дверями, он начинал даже не мяукать, нет! Он рыдал! В прямом смысле этого слова! Абсолютно человеческим голосом, басом, он рыдал, никуда не отходя от двери. Он выл так, что из других дверей выглядывали соседи, уверенные в том, что в подъезде кого-то убивают, потом замечали кота и спрашивали – чей? Рыдающий кот прошибал всех, и когда Саша открывал дверь, а кот со скоростью света бросался обратно в квартиру, ища в ней угол, где, по его мнению, можно спрятаться, тогда соседи смотрели на Сашу, как на законченного садиста и мучителя домашнего животного, и Саше приходилось объяснять, что он таким образом кота воспитывает, но выкидывать совсем – вовсе не собирается.

– И за что вы его так? – укоризненно спрашивали соседи.

Саша объяснял. И тогда соседи, тут же забыв про свой гуманизм, советовали кота кастрировать, тогда он, мол, перестанет испражняться в углах. Саша этого не хотел, и почти каждый день повторялось одно и то же – преступление, поимка, наказание и душераздирающие рыдания за дверью. Война эта продолжалась с переменным успехом, но постепенно перевес стал склоняться в Сашину сторону. Полкан стал писать в углах все реже, а в туалете – все чаще. Но все же хоть раз в две недели горькие стенания Полкана, его спекулятивный вой (ибо он знал, сволочь, что его все равно пустят обратно) – нарушал патриархальную тишину их старого дома.

Вот точно так, один в один, выла сейчас раздавленная Наташа, понимая, что ее сейчас попросту выкинут за борт, и никогда она больше не увидит и тем более, не потрогает своего Сeмкина. И опять – в свою школу, к своим убогим подругам, дешевым сережкам, скучным урокам, бедным, считающим каждый рубль родителям, а этот блестящий, праздничный мир, в котором она оказалась только случайной и неблагодарной гостьей, – вновь станет чужим и далеким. Наташе было так больно, так горько, как никогда до этого в ее маленькой и короткой жизни. И вот она рыдала так, что артист Полкан, всякий раз играющий за дверью на струнах Сашиного сострадания, мог бы ей по-настоящему позавидовать. Наташа, в отличие от кота, твердо знала, что ее не пожалеют, и что она сейчас, в этот момент, лишится всего, о чем мечтала.

Однако она была не права, ее все-таки пожалели…

– Ну, мы ж не звери какие, – подумал и сказал Саша, обращаясь к Гарри.

Гарри был не зверь, он был воспитатель. Впрочем, как и Саша по отношению к коту. Строгий и справедливый воспитатель. Если отец и мать не в состоянии были воспитать девочку, то эти функции взял на себя он. Он видел, что девочка уже сама себя наказала, видел, как ей было стыдно. Ее дикий кошачий вой был проявлением настоящей боли, ничего актерского в нем не было. Этот вой был таким страшным, таким отчаянным, что Гарри с Сашей даже испугались поначалу. Да и на пароходе, услышав его, могли подумать, что действительно где-нибудь в трюме какой-нибудь маньяк потрошит свою несчастную жертву.

– Ну все, все… – сказал Гарри, подойдя к бьющейся в истерике Наташе и положив ей руку на плечо. – Все, я сказал! Хватит! Ну!

Наташа постепенно стала затихать, почувствовав на остренькой ключице стальной палец воспитателя. А с другой стороны – почувствовав почему-то, что ее сейчас за борт не выкинут, во всяком случае – пока.

– Ну-ка, посмотри на меня, – велел Гарри, – ну! Ты слышала, что я сказал? Посмотри на меня! Сейчас же!

Наташа осторожно подняла вверх зареванную грязную мордочку, всю в подтеках черной туши, снесенной с век и ресниц штормом своей истерики. Она все так же дрожала, иногда всхлипывала, а в промежутках тихо скулила. Живопись пьяного авангардиста на ее лице продолжала совершенствоваться, так как Наташа все пыталась вытереть лицо то ладонями, то пальцами. Гарри протянул ей свой платок.

– Сп-сп-аси-ибо, – опять попыталась завыть Наташа, но Гарри не дал.

– Все, все, успокоились, – сказал он. – Теперь встали с колен… Ну! Теперь нормально сели. Не туда! – повысил он голос, когда Наташа решила примоститься опять на краешек кровати Сeмкина.

– А куда? – робко спросила Наташа, готовая теперь повиноваться безоговорочно.

– Вот сюда садись, на стул. Вернее, нет! Встань-ка в угол. Тебя в детстве в угол ставили? Наказывали тебя так?

– Нет, – опустила голову Наташа, покорно встав с постели Сeмкина.

– А как наказывали? – полюбопытствовал Гарри.

Наташа молчала.

– Говори, как? – повторил Гарри строже.

– Меня… пороли…

– Пороли? – изумился Гарри.

– Да… – еле слышно прошептала она и сквозь грязные разводы на ее щеках проступил розовый цвет смущения.

Никогда, ни за что и никому не призналась бы в этом взрослеющая девочка, но сейчас и ситуация была экстремальной, и воля ослабла после истерики, и в уголке души тихо тлела надежда, что Гарри ее пожалеет.

– Значит, пороли… – задумчиво повторил Гарри, абсолютно не зная, как на это реагировать.

Наташа только кивнула, опять опустив голову, и из ее глаз опять полились слезы.

– Меня и сейчас, – прошептала она совсем по-детски, – иногда…

– Ну ладно, – решил что-то Гарри, – мы тебя пороть не будем. Сегодня… да, Саш?

Саша стоял до этого тихо и испытывал примерно те же чувства, что и к выброшенному за дверь Полкану. Хотя – нет, не совсем те же. Помимо жалости тут было еще и острое сознание невозможности хоть чем-то помочь, хоть как-то исправить ее несуразную жизнь, изменить ее уродливые, хромые идеалы, искалеченные этой самой жизнью, ее психику, которая в самом раннем детстве была нетронутой целиной и в нее можно было посеять какие угодно зерна, но вскоре, уже с 3-х лет, тронутую-таки, причем раз и навсегда – легкой и всепроникающей проказой телевидения. И проказа эта была настолько безболезненна и даже завлекательна, что протекала абсолютно незаметно. И вот – первое крушение: поезд-экспресс «ТВ-Голливуд» лоб в лоб столкнулся с другим экспрессом, у которого пункты отправления и прибытия обозначены цифрами на надгробном камне через тире, а это тире и есть жизнь. Скорый поезд «Жизнь» поехал дальше и даже не затормозил, а лязгая и громыхая, помчался дальше, потому что тот – «ТВ-Голливуд» был только сном, видением, воображением. Но хромые Наташины идеалы, припадая на обе ноги, стремились изо всех сил к железнодорожному полотну, чтобы хоть только посмотреть, как промчится заманчивый состав, набитый успехом, славой и богатством. Слишком близко она подошла и была раздавлена встречным, реальным, но к счастью – не насмерть. Хотя, кто бы поручился, что она не повторит попытки и не погибнет. И чем ей можно было теперь помочь? А ничем! Единственное, что ты можешь, неся домой колбасу и проходя мимо бездомной собаки или кошки – это оторвать ей кусок и дать. Домой можно взять одну, ну, две, но всех ведь не возьмешь. Да и колбаса поможет не надолго, только продлит агонию бессмысленной жизни.

Однако Саша придерживался такого мнения, что если нельзя вылечить причину головной боли, то анальгин можно все-таки дать. Поэтому Саша, улыбаясь, сказал:

– Нет, пороть не будем. Но в угол поставим. Ты же в угол хотел? – обратился он к Гарри.

Гарри вспомнил.

– Да. Давай встань в угол. Лицом. Не бойся, ненадолго.

Наташа послушно отправилась в угол.

– Теперь слушай внимательно. Я уже говорил и повторю тебе в последний раз. Ты сможешь провести пару часов, нет, только час, с этим, – Гарри кивнул в сторону постели с распростертым на ней Сeмкиным, – только через Петю, который, я тебе напоминаю, – сидит сейчас на палубе. Если Петя, и только Петя, скажет мне, что тебя можно допустить, я позволю. Только легитимно, поняла?

Наташа не поняла, поэтому отрицательно покачала головой в углу и взглянула через плечо на Гарри с кроткой мольбой в глазах: объяснить, что такое «легитимно»?

Гарри и сам толком не знал, но чужие красивые слова обожал, поэтому он, быстро метнув в Сашу взгляд – не смеется ли он, продолжил:

– Легитимно – это… короче так! Законно все должно быть. По установленному регламенту… порядку, то есть.

Он практически угадал значение слова, поэтому Саша не засмеялся. Да и в другом случае не засмеялся бы, так как Гарри мог легко разозлиться, и тогда бы Наташе не поздоровилось. Да и Саше он рано или поздно припомнил бы такое сомнение в его образованности.

– Вот так! – гордо закончил Гарри, одержав решительную победу над лингвистикой. – А теперь выходи из угла. Иди умойся! Не красся больше, так тебе лучше, – отечески посоветовал он. – И иди к Пете, добывай себе право снять штаны с этого тенора. Не украдкой, как ты попыталась, а… – Гарри избежал подозрительного слова, – а честно! Поняла? Давай! Желаю успеха.

Он подтолкнул девушку к двери. Она двинулась мимо, больше, чем с благодарностью взглянув на всемогущего Гарри, который мог бы ее уничтожить, но не сделал этого, а дал ей еще один шанс. Наташа намерена была этот шанс отработать по полной программе. Для того хотя бы, чтобы Гарри увидел, что она все поняла, и как она теперь слушается. Взгляд «больше, чем с благодарностью» можно было бы расшифровать, как «я твоя, делай со мной, что хочешь», но Гарри был, что называется, не по этому делу. Правда, Наташа была сейчас похожа больше на мальчика, чем на девочку, однако, если даже вообразить, что это мальчик, то уж больно некрасивый получался мальчик – зареванный, замызганный, убогий, неаппетитный какой-то. Многообещающий подростковый взгляд сейчас обещал в пустоту; предложение в данном случае настолько превышало спрос, что даже попытку делать не стоило. Поэтому Гарри, прямо скажем – без вожделения – шлепнул выходящую Наташу по костлявой попке (что она могла расценить и как пустяковое детское наказание, и как поощрение к дальнейшим усилиям) – и крикнул в коридор ей вслед:

– Пойди сначала в туалет, умой верещалку свою! – Потом обернулся к Саше: – Видал, что делается! И так в каждом городе, в каждой гостинице. Совсем стыда нет у этих сырих! Ну ладно, пойдем, что ли. А то и остальных растащат, да? Без Пети. Пойдем, глянем, как там Петя управляется с контингентом, – предложил Гарри, не без нежности приобняв Сашу за плечи.

– Пошли, – сказал Саша, – а твоего, – он кивнул на тело солиста, – так оставим?

– Да ну его на х… – отмахнулся Гарри, – осточертел уже со своей пьянкой. Менять его буду. Есть у меня на примете паренек. Поет так себе, но танцует классно. А петь – чего? Поправим. А фанера на что? Правильно?

– Правильно, – согласился Саша, и они пошли.

Глава 9-я, в которой вечеринка на теплоходе продолжается

На палубе оказалось еще оживленнее, чем было. Петя напоминал сейчас измученного израильского таможенника в 70-х годах, когда стали выпускать желающих выехать на историческую родину, и они огромной ордой ринулись сначала на этот пропускной пункт, а потом рассеялись и по всему миру. Потный, красный, забывший даже об Анжелике, обессилевший от танцев Петя, уже сидел, безвольно сгорбив спину, и только вяло отмахивался от новых кандидаток. Он обрадовался Саше и Гарри, как тонущий человек – подходящей к нему спасательной шлюпке.

– Ребята! – чуть не плача встал Петя навстречу им, – что ж вы меня одного-то оставили. Что ж мне делать-то?

– Что де-е-елать, – передразнил Гарри скулящие ноты в Петином голосе, – что делать! Выбирать, как уже было сказано. «Каравай, каравай, кого хочешь выбирай». Не видишь, что ли? Выбирай, веди в каюту, пробуй, суди объективно, кто лучше.

– Но ведь я один, – заныл Петя, – и он у меня один, – показал Петя головой вниз, чтобы не было сомнений: кто у него там одиноко расположился.

– Твои проблемы, – отрезал Гарри. – Вот люди! Мало – им плохо, много – тоже плохо! Ладно, Сашку возьми, вторым экспертом. Пойдешь, Саш?

– Так Виолетта же, – неуверенно возразил Саша. Вета как раз в это время в упор глядела на Сашу и совещающуюся троицу.

– Виолетту я сам займу, не беспокойся. Я ее развлеку, будь уверен. Мне-то ты доверяешь, надеюсь, – спросил Гарри, с полуулыбкой глядя на Сашу.

– Тебе – да, – тоже с полуулыбкой ответил Саша. Они друг друга поняли.