Паровой дом (пер. В. Торпакова)

В самом начале года Нана Сахиб, иначе говоря, набоб Данду Пант, который жил возле Канпура, отправился в Дели, затем в Лакхнау, несомненно, с целью спровоцировать выступление, подготовленное заранее.

В самом деле, повстанческое движение началось вскоре после отъезда Наны.

Английские власти только что вооружили местную армию карабином Энфилда, который требует употребления смазанных жиром оболочек патронов. Кто-то пустил слух, что это говяжий или свиной жир, а патроны предназначались индусским или мусульманским солдатам туземной армии.

Короче, в стране, где население отказывается даже от мыла, так как в его состав может входить жир священного или же поганого животного, применение патронов, смазанных этим веществом, с оболочкой, которую надо было разрывать зубами, было встречено ропотом. Власти пошли на частичные уступки; но сколько бы они ни меняли конструкцию карабина, сколько ни уверяли, что жир, о котором идет речь, не применяется при изготовлении патронов, сломать предубеждения не смогли.

Двадцать четвертого февраля в Берампуре 34-й полк отказался от этих патронов. В середине марта был убит адъютант, а солдаты полка, расформированного после наказания убийц, стали в соседних провинциях самыми активными возмутителями спокойствия.

Десятого мая в Мируте[47], немного севернее Дели, 3-й, 11-й и 20-й полки восстали, перебили своих полковников и нескольких штабных офицеров, разграбили город, затем отошли к Дели. Там к ним присоединился раджа, потомок Тимура. Они захватили арсенал, а офицера 54-го полка убили.

Одиннадцатого мая в Дели восставшие Мирута самым безжалостным образом расправились с майором Фрейзером и его офицерами в самом дворце европейского командования, а 16 мая 49 пленников, мужчин, женщин и детей, пали под топором убийц.

Двадцатого мая 26-й полк, стоящий близ Лахора, разделался с начальником порта и европейским генерал-майором. Эта кровавая бойня приобретала все больший размах.

Двадцать восьмого мая в Нурабаде появились новые жертвы среди англо-индийских офицеров.

Тридцатого мая в казармах Лакхнау восставшие убили бригадира, его помощника и еще нескольких офицеров.

Тридцать первого мая в Барели, в Рогильканде — новые жертвы среди офицеров; застигнутые врасплох, они даже не смогли оказать сопротивления.

В тот же день в Шахджаханпуре сипаи 38-го полка расправились с коллектором[48] и офицерами, а на следующий день за Варваром перерезали офицеров, женщин и детей, которые отправились на станцию Ситапур, что в миле от Аурангабада.

В первых числах июня в Бхопале была вырезана часть европейского населения, а в Джханси при подстрекательстве грозной и невменяемой Рани[49] произошло беспрецедентное по своей жестокости истребление женщин и детей, укрывшихся в форте.

Шестого июня в Аллахабаде восемь молодых лейтенантов пали под пулями сипаев.

Четырнадцатого июня в Гвалиоре бунт двух туземных полков сопровождался расправой с офицерами.

Двадцать седьмого июня в Канпуре произошла настоящая бойня. Людей разного возраста и пола расстреляли или утопили — то была прелюдия чудовищной трагедии, которая разыгралась несколько недель спустя.

В Холкаре 1 июля жертвами сипаев пали 34 европейских офицера, женщины и дети, произошли пожары и грабежи, а в Угове в тот же день лишили жизни полковника и адъютанта 23-го полка королевской армии.

Пятнадцатого июля — новая резня в Канпуре. В тот день многие сотни детей и женщин — в их числе и леди Монро — были растерзаны с невиданной жестокостью по приказу самого Наны, который призвал для этой цели мусульманских мясников с бойни. То была зверская расправа, после которой тела убитых сбросили в колодец, ставший с тех пор символом жестокости.

Двадцать шестого сентября на площади Лакхнау, называемой теперь «сквер носилок», многочисленные раненые были порубаны саблями и брошены в колодец еще живыми. Если к этому добавить и одиночные расправы, то станет ясно, что этот бунт носил крайне жестокий характер.

На эту резню англичане вскоре ответили репрессиями, по-видимому, необходимыми в том смысле, что в конце концов они привели к тому, что повстанцы стали испытывать ужас при одном только слове «англичанин».

Репрессии эти были поистине жуткие.

В начале восстания в Лахоре главный судья Монтгомери и бриг гадный генерал Корбетг сумели разоружить без всякого кровопролития 8-й, 16-й, 26-й, 49-й полки местной армии, наставив на них жерла двенадцати пушек с зажженными фитилями. В Мултане 62-й и 29-й местные полки также были вынуждены сдать оружие, не оказав серьезного сопротивления. В Пешаваре, в тот момент, когда бунт вот-вот должен был начаться, бригадный генерал С. Колтон и полковник Николсон[50] разоружили 24-й, 27-й и 51-й полки. Однако офицеры 51-го полка убежали в горы, за их головы назначили награду, и вскоре горцы доставили их назад.

Так начались репрессии.

Колонну под командованием Николсона пустили вслед за местным полком, который направлялся в Дели. Бунтовщиков догнали, разбили, рассеяли и 120 пленных вернули в Пешавар. Всех без исключения, без различия чинов и званий приговорили к смертной казни, но лишь каждого третьего должны были казнить. Десять пушек поставили в ряд на поле для маневров; каждого пленника привязали к жерлу пушки и четыре раза десять пушек извергали огонь, покрывая долину бесформенными останками обгорелой плоти.

Осужденные, как сообщает господин де Вальбезен, почти все умирали с тем героическим равнодушием, которое индусы так хорошо умеют сохранять перед лицом смерти. «Господин капитан, — сказал офицеру, руководящему расстрелом, красивый сипай двадцати лет, беспечно поглаживая рукой орудие смерти, — господин капитан, не надо меня привязывать, у меня нет желания убежать».

Такова была первая ужасная казнь, за ней последовало множество других.

Впрочем, вот приказ, датированный тем же днем, который бригадный генерал Чемберлен довел до сведения туземных войск в Лахоре после казни двух сипаев 55-го полка:

«Вы видели, как двух ваших товарищей привязали живыми к жерлам пушек и расстреляли. Это наказание постигнет каждого предателя. Ваша совесть расскажет вам о тех муках, которые они перенесут на том свете. Оба солдата казнены при помощи пушки, а не виселицы, потому что я предпочел, чтобы они избегли прикосновения палача, оскверняющего их, и доказал этим, что правительство даже в эти кризисные дни не делает ничего, что могло бы нанести хоть какой-то урон вашим религиозным и кастовым убеждениям».

Тридцатого июля 1237 пленных были отданы в распоряжение экзекуционной команды, а 50 других избегли смертной казни, чтобы умереть от голода или задохнуться в тюремной камере.

Двадцать восьмого августа из 870 сипаев, бежавших из Лахора, 659 были безжалостно перебиты солдатами королевской армии.

Двадцать третьего сентября после взятия Дели три принца королевской фамилии, наследный принц и два его двоюродных брата, сдались генералу Ходсону, который отпустил их. С эскортом всего в пять человек они ехали среди угрожавшей толпы в пять тысяч индийцев — один против тысячи. Однако посреди дороги Ходсон велел остановить повозку с пленниками, поднялся к ним, приказал обнажить грудь и застрелил из револьвера всех троих. «Эта кровавая казнь, исполненная рукой английского офицера, — писал господин де Вальбезен, — должна была вызвать в Пенджабе большой восторг».

После взятия Дели 3600 пленников погибли либо под огнем пушек, либо на виселице, среди них были 29 членов королевской фамилии. Осада Дели, правда, стоила осаждавшим 2151 жизни европейцев и 1696 туземцев.

Аллахабад стал местом кровавой бойни, но жертвами оказались уже не сипаи, а простое население.

В Лакхнау 16 ноября две тысячи сипаев, пройдя сквозь ряды Секундер Багх, покрыли своими телами пространство в 120 квадратных метров.

В Канпуре полковник Нил заставлял пленных, прежде чем отправить на виселицу, вылизывать языком каждое пятно крови, оставшееся в доме, где погибли невинные люди. Это было для индусов бесчестьем, предшествовавшим смерти.

Во время карательной экспедиции в Центральную Индию казни пленных продолжались, и под ружейным огнем «стены из человеческих тел рушились и падали на землю».

Девятого марта 1858 года при атаке на Желтый дом, во время второй осады Лакхнау, после ужасной казни каждого десятого сипая одного из этих несчастных сикхи зажарили живьем прямо на глазах у английских офицеров.

Одиннадцатого марта 50 трупов сипаев заполнили рвы дворца бегумы[51] в Лакхнау, и ни одного из раненых не пощадили солдаты, уже не владевшие собой.

Наконец, за 12 дней сражений три тысячи туземцев погибли на виселице и под пулями, среди них были и те, что бежали на один из островов Гидаспа[52] и думали, что спаслись, добежав до самого Кашмира.

В общем, не говоря о количестве сипаев, убитых с оружием в руках, во время этих безжалостных репрессий, не считая потерь в кампании в Пенджабе, 628 местных жителей было расстреляно или привязано к жерлу пушки по приказу военного начальства, 1370 — по приказу гражданских властей, 396 повешено по приказу обеих властей.

В целом к началу 1859 года число погибших туземных офицеров и солдат составляло более ста двадцати тысяч, и более двухсот тысяч насчитывало число гражданских лиц, заплативших жизнью за свое, чаще всего сомнительное, участие в этом восстании. Страшны были эти репрессии, против которых, несомненно, не без основания энергично протестовал в английском парламенте господин Гладстон[53].

Для нашего дальнейшего повествования важно подвести итог этого мартиролога[54] как для одной, так и другой стороны. Это необходимо сделать, чтобы дать понять читателю, какая неутоленная ненависть сохранялась у побежденных, жаждущих мести, и у победителей, которые десять лет спустя все еще носили траур по жертвам Канпура и Лакхнау.

Что до чисто военных аспектов всей кампании, предпринятой против мятежников, они включают в общем виде следующие экспедиции.

Прежде всего это первая Пенджабская кампания, которая стоила жизни сэру Джону Лоуренсу.

Потом следует осада Дели, столицы восстания, поддержанного тысячами беженцев, где Мохаммед Шах Бахадур был провозглашен императором Индостана. «Кончайте с Дели!» — повелел генерал-губернатор в последней телеграмме главнокомандующему, и осада, начатая в ночь на 13 июня, кончилась 19 сентября и стоила жизни генералам сэру Гарри Бернарду и Джону Николсону.

В это же время, уже после того, как Нана Сахиб провозгласил себя пейшвой[55] и короновался в крепости Билхур, генерал Хавелок[56] сделал марш-бросок на Канпур. Он вошел туда 17 июля, но опоздал и не смог ни помешать последним расправам, ни схватить Нана, который сумел убежать с пятью тысячами человек, прихватив сорок пушек.

После этого Хавелок предпринял первую кампанию в королевство Ауд, 28 июля перешел Ганг с тысячью семьюстами человек и всего с десятью пушками и направился в Лакхнау.

Тогда на сцене появился сэр Колин Кэмпбелл и генерал-майор сэр Джеймс Аутрам. Осада Лакхнау, продолжавшаяся, по-видимому, восемьдесят семь дней, стоила жизни сэру Генри Лоуренсу и генералу Хавелоку. Вынужденный отойти к Канпуру, которым он завладел окончательно, Колин Кэмпбелл стал готовиться к следу-щей кампании.

В это время другие войска освободили Мохир, один из городов Центральной Индии, и совершили переход через Мальву, что восстановило авторитет англичан в этом королевстве.

В начале 1858 года Кэмпбелл и Аутрам возобновили военные действия в Ауде во взаимодействии с пехотной дивизией, которой командовали генерал-майоры сэр Джеймс Аутрам и сэр Эдуард Лугар, бригадиры Уолпол и Франке. Кавалерия выступила под предводительством сэра Хоупа Гранта, специальные войска под командой Уилсона и Роберта Напиера[57] — примерно двадцать пять тысяч человек, к которым вскоре присоединился махараджа Непала с двенадцатью тысячами гуркхов. Однако мятежная армия бегумы насчитывала не менее ста двадцати тысяч человек, а город Лакхнау — от семисот до восьмисот тысяч жителей. Первая атака англичан последовала 6 марта. 16 марта, после ряда сражений, в которых пали капитан судна сэр Уильям Пилл и майор Ходсон, англичане овладели частью города, расположенной на Гомати. Несмотря на эти преимущества англичан, бегума и ее сын все еще сопротивлялись во дворце Мусы-Бага, на северо-западной окраине Лакхнау, а Мулви, мусульманский главарь мятежа, укрывшись в самом центре города, отказывался сдаваться. После атаки Аутрама 19 марта и удачного сражения 21-го англичане наконец полностью овладели этим грозным оплотом восстания сипаев.

В апреле мятеж вошел в последнюю стадию.

Экспедиционный карательный корпус был направлен в Рогильканд, куда в большом количестве стекались бежавшие бунтовщики. Целью королевской армии был прежде всего захват Барели, столицы королевства. Начало экспедиции оказалось неудачным. Англичане потерпели поражение в Джаджапуре. Бригадир Адриен Хоуп был убит. Но к концу месяца прибыл Кэмпбелл, он вновь захватил Шахджаханпур. Затем, предприняв атаку на Барели, предал город огню и овладел им, однако не смог помешать бегству бунтовщиков.

В это время в Центральной Индии развертывались военные действия под руководством сэра Хью Роуза. Этот генерал в первых числах января 1858 года двигался на Сонгор через королевство Бхопал, 3 февраля освободил гарнизон, через десять дней взял форт Гуракота, форсировал цепи гор Виндхья на перевале Манданпур, перешел Бетву, появился перед Джханси, который защищали одиннадцать тысяч мятежников под руководством дикой Рани, осадил его 22 марта в жуткой жаре, выделил две тысячи человек из осаждающей армии, чтобы преградить путь двадцати тысячам человек из гарнизона Гвалиора, приведенных знаменитым Тантия Топи, опрокинул войска этого мятежного предводителя, 2 апреля пошел на приступ города, пробил брешь в стене, захватил цитадель, откуда Рани удалось бежать, и вновь начал военные действия против форта Кальпи, где Рани и Тантия Топи решили умереть, овладел этим фортом после героического штурма 22 мая и продолжил кампанию преследования Рани и ее товарища, которые устремились в Гвалиор, сконцентрировал там 16 июня две бригады, которые прибыли к бригадиру Напиеру в качестве подкрепления, разбил бунтовщиков в Мораре и вернулся в Бомбей после триумфальной кампании.

Во время стычки аванпоста перед Гвалиором погибла Рани. Эта грозная королева, целиком и полностью преданная набобу, самая верная его подруга во время восстания, была убита рукою самого сэра Эдуарда Монро. Нана Сахиб над телом леди Монро в Канпуре и полковник над телом Рани в Гвалиоре — в образах этих двух мужчин был подведен итог бунту и репрессиям. Вот два врага, чья ненависть привела бы к ужасным последствиям, если бы они когда-либо встретились лицом к лицу!

С этого момента восстание можно считать подавленным, за исключением, пожалуй, нескольких мест в королевстве Ауд. 2 ноября возвращается Кэмпбелл, овладевает последними позициями мятежников, подчиняет себе нескольких важных главарей, однако один из них, Бени Мадхо, еще не захвачен. В декабре становится известно, что он укрылся в приграничном районе Непала. Уверяют, что Нана Сахиб, Балао Рао, его брат, и бегума Ауда ушли с ним. Позже, в последних числах года, прошел слух, что они просили убежища в Рапти, на границе королевств Непала и Ауда. Кэмпбелл их сильно теснил, но они перешли границу. И лишь в первых числах февраля 1859 года английская бригада, одним из полков которой командовал полковник Монро, преследовала их до самого Непала. Бени Мадхо был убит, бегума Ауда и ее сын взяты в плен и получили разрешение остаться в столице Непала. Нану Сахиба и Балао Рао долгое время считали мертвыми. Но они были живы.

Как бы то ни было, но грозное восстание было подавлено. Тантия Топи, выданный своим лейтенантом Ман-Сингхом и приговоренный к смерти, был казнен 15 апреля в Сипри. Этот бунтарь, «эта поистине замечательная фигура великой трагедии индийского восстания, — как говорит господин де Вальбезен, — представил все доказательства политического гения, наделенного ловкостью и смелостью», мужественно умер на эшафоте.

Тем не менее конец восстания сипаев, которое, возможно, стоило бы англичанам Индии, распространись оно на весь полуостров и прими общенациональный характер, знаменовал собой крах почтенной Ост-Индской компании.

В самом деле, совет директоров угрожал отставкой лорду Пальмерстону с конца 1857 года.

Первого ноября 1858 года прокламация, напечатанная на двадцати языках, объявляла, что ее величество Виктория Беатриса, королева Англии, приняла скипетр Индии. Через несколько лет она станет ее императрицей.

Это было сделано лордом Стенли. Губернатор, позже вице-король, государственный секретарь и 15 членов, составляющих центральное правительство, члены Совета Индии не на индийской службе, губернаторы президентств Мадраса и Бомбея, назначаемые королевой, члены индийской службы и главнокомандующие, назначаемые государственным секретарем, — таковы были основные должности в составе нового правительства.

Что касается военных сил, то королевская армия в тот период насчитывала на 17 тысяч человек больше, чем до мятежа сипаев, — 52 пехотных полка, 9 стрелковых полков и значительные силы артиллерии с пятьюстами саблями на кавалерийский полк и семьюстами штыками на пехотный полк.

Туземная армия состояла из 137 пехотных полков и 40 кавалерийских, но артиллерия в ней была почти вся европейская.

Таково современное положение дел на полуострове с точки зрения административной и военной, таковы силы, которые оберегают территорию в 400 тысяч квадратных миль.

«Англичанам, — говорит господин Грандидье, — посчастливилось найти в этой большой и великолепной стране покладистый и работящий народ, цивилизованный и давно привычный к разного рода ярму. Но пусть они поостерегутся, покорность имеет свои границы, и пусть ярмо не слишком давит, иначе в один прекрасный день головы подымутся и стряхнут его».

Глава IV

В ПЕЩЕРАХ ЭЛЛОРЫ

Эти слова оказались более чем верны. Принц махрат Данду Пант, приемный сын Баджи Рао, пейшвы Пуны, одним словом, Нана Сахиб, в то время, быть может, единственный оставшийся в живых вождь мятежных сипаев, сумел покинуть свое неприступное убежище в Непале. Отчаянный, смелый, он привык к внезапной опасности, умел ловко сбивать с толку преследователей и заметать следы; хитрый, как змея, он рисковал появляться даже в президентствах Декана, движимый острым чувством ненависти, удесятеренным кровавыми репрессиями, последовавшими за восстанием 1857 года.

Да! Это была смертельная ненависть, и Нана поклялся отомстить владыкам Индии. Он был наследником Баджи Рао, но, когда в 1851 году старый пейшва умер, компания отказалась выплачивать ему пенсион в восемь такиев рупий[58], на что он имел полное право. В этом заключалась одна из причин той ненависти, которая в дальнейшем должна была привести к самым страшным последствиям.

Но на что же надеялся Нана Сахиб? Уже восемь лет, как бунт сипаев был окончательно подавлен. Английское правительство постепенно вытеснило почтенную Ост-Индскую компанию[59] и держало всю страну под властью более сильной, чем власть ассоциации торговцев, но сильной по-иному. И следов мятежа не осталось в рядах туземной армии, полностью реорганизованной на новой основе. Быть может, Нана надеялся на подъем национального движения в низших классах Индостана? Его планы скоро будут известны. Во всяком случае, теперь он знал, что в Аурангабаде известно о его присутствии, что генерал-губернатор сообщил об этом вице-королю в Калькутте и что его голова оценена. Было ясно, что ему нужно как можно скорее укрыться в надежном месте, чтобы сбить со следа агентов англо-индийской полиции.

Этой ночью, с 6 на 7 марта, Нана не потерял даром ни часа. Он прекрасно знал местность и решил добраться до Эллоры, расположенной в 25 милях от Аурангабада, чтобы там найти одного из своих сообщников.

Была темная ночь. Лжефакир, убедившись, что его не преследуют, направился к мавзолею, что возвышался на некотором расстоянии от города и был построен в честь мусульманского святого Ша-Суфи. Считается, что его мощи исцеляют болезни. В тот час в мавзолее все были объяты мертвым сном: и жрецы и паломники. Нана сумел пройти незаметно, не остановленный ничьим вопросом.

Однако тень не была столь густой, как от того гранитного блока, который в четырех лье к северу отсюда поддерживает неприступный форт Даулатабада и, возвышаясь на 240 футов в середине равнины, мог бы полностью скрыть от взглядов высокий силуэт беглеца. Заметив его, набоб вспомнил, что некий император Декана, один из его предков, хотел сделать своей столицей большой город, возведенный когда-то на базе этого форта. И, по правде говоря, это была бы неприступная позиция, удачно выбранная для того, чтобы стать центром повстанческого движения в этой части Индии. Но Нана Сахиб лишь с ненавистью посмотрел на крепость, которая находилась в руках его врагов, и отвернулся.

Когда он миновал долину, рельеф местности изменился. Появились первые холмы, которые вскоре должны были перейти в горы. Нана, полный сил и энергии, свойственной его зрелому возрасту, не замедлил шага, устремляясь на довольно крутые склоны. Он хотел пройти ночью 25 миль, то есть преодолеть все расстояние, отделяющее Эллору от Аурангабада. Там он надеялся отдохнуть без помех. Поэтому он не остановился ни во встретившемся на его пути караван-сарае, открытом любому прохожему, ни в полуразрушенном бунгало, где он мог бы поспать час-другой.

На восходе беглец обогнул деревню Рауза, где находится очень скромная гробница Аурангзеба, самого знаменитого из Великих Моголов. Он пришел наконец к известной группе пещер, принявшей имя соседней деревушки — Эллоры.

Холм, в котором были вырыты 30 пещер, вырисовывался в форме полумесяца. Четыре храма, 24 буддийских монастыря, несколько менее важных гротов — вот памятники этой группы пещер. Человеческие руки уже давно начали использовать этот базальтовый карьер. Однако индийские архитекторы в первые века христианской эры добывали там камни вовсе не для того, чтобы создавать шедевры, рассеянные здесь и там по необъятной поверхности полуострова. Нет! Эти камни были вынуты, чтобы освободить пространство в этом массиве и, в зависимости от назначения, превратить образовавшиеся пустоты в «чайтьи»[60] или «вихары»[61].

Самым необычным из храмов был храм Кайлас. Представьте себе глыбу высотой в 120 футов с окружностью в 600 футов. Этот блок с невероятной смелостью люди вырезали в самой горе, изолировав его двором длиной в 360 и шириной в 186 футов, образованным за счет базальтового карьера. Во внешней части древние мастера выточили колонны, создали пирамидальные обрамления, округлили купола, скалу частично оставили, чтобы добиться четкости барельефа, где слоны, большие чем в натуральную величину, кажется, поддерживают здание все целиком. Внутри они оставили обширный зал, окруженный часовнями, свод которых возлежит на колоннах, отделенных от общей массы. Наконец из этого монолита они создали храм, который не был «построен» в полном смысле этого слова, но стал достойным сравнения с самыми чудесными творениями Индии и ничем не уступающим подземным гробницам Египта.

Этот храм, теперь почти заброшенный, уже тронут временем. Он поврежден в нескольких местах. Его барельефы частично разрушились, как и перегородки массива, из которого их вырезали. Храму не более тысячи лет. Но то, что для произведений природы всего лишь младенчество, для творений рук человеческих является старостью. Несколько глубоких трещин обозначились в левой боковой кладке фундамента, и в одно из этих отверстий, наполовину скрытое спиной одного из слонов-опор, незаметно проскользнул Нана, так что никто и не заметил его появления в Эллоре.

Расселина переходила внутри в темный узкий проход, который шел сквозь фундамент, углубляясь под селлу[62] храма. Там открывалось нечто вроде крипты[63], в ту пору сухой, служившей водосбором.

Как только Нана проник в проход, он издал условный свист и в ответ услышал подобный же свист. Это не было эхо. В темноте показался свет.

Тотчас появился индиец, держа в руке фонарик.

— Погаси свет! — сказал Нана.

— Это ты, Данду Пант? — спросил индиец и сразу же погасил свой фонарь.

— Я, брат!

— Ну как?

— Сначала дай поесть, — ответил Нана, — потом поговорим. Но, чтобы разговаривать и есть, мне не нужен свет. Возьми меня за руку и проводи.

Индиец взял руку Наны, увлек его в глубь узкой крипты и помог ему растянуться на куче сухой травы, с которой только что поднялся сам. Свист факира прервал его сон.

Этот человек, привыкший ориентироваться в темном убежище, вскоре нашел какую-то провизию, хлеб и что-то вроде паштета, приготовленного из куриного мяса, — блюда, очень распространенного в Индии, и флягу с полупинтой[64] крепкого напитка, известного под названием «арек», получаемого путем перегонки сока арековой пальмы.

Нана поел и выпил вина, не говоря ни слова. Он умирал от голода и усталости. Вся жизнь сосредоточилась в тот момент в его глазах, сверкавших в темноте, как у тигра.

Индиец, неподвижный как статуя, ждал, когда набоб заговорит.

Этот человек был Балао Рао, родной брат Наны Сахиба.

Балао Рао, старший брат Данду Панта, старше его всего лишь на год, обликом своим походил на него до такой степени, что их можно было перепутать. По духу это был вылитый Нана Сахиб. Та же ненависть к англичанам, та же хитрость при составлении планов, та же жестокость к пленным — одна душа в разных телах. Во время восстания братья не расставались. После поражения их приютил лагерь на границе Непала. И сейчас, связанные единой мыслью о том, как возобновить борьбу, оба были готовы действовать.

Когда Нана, наскоро подкрепившись, восстановил свои силы, он некоторое время лежал неподвижно, подперев голову руками. Балао Рао, думая, что ему нужно несколько часов поспать, хранил молчание.

Но Данду Пант поднял голову, схватил руку брата и глухим голосом произнес:

— Меня обнаружили в президентстве Бомбея! Губернатор оценил мою голову. Две тысячи фунтов стерлингов обещаны тому, кто выдаст Нану Сахиба!

— Данду Пант, — воскликнул Балао Рао, — твоя голова стоит дороже! Пожалуй, это цена моей головы, а не пройдет и трех месяцев, они будут рады получить обе наши головы за двадцать тысяч!

— Да, — ответил Нана, — через три месяца, двадцать третьего июня, будет годовщина той битвы при Плассее[65], столетняя годовщина которой, в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году, должна была положить конец владычеству англичан и освободить солнечную расу! Наши пророки это предсказали! Наши барды это воспели. Через три месяца, брат, исполнится сто девять лет, а Индию все еще попирает нога захватчика!

— Данду Пант, — ответил Балао Рао, — то, что не удалось в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году, может и должно удаться через десять лет. В тысяча восемьсот двадцать седьмом, тысяча восемьсот тридцать седьмом, тысяча восемьсот сорок седьмом годах в Индии были волнения. Через каждые десять лет индийцев охватывает бунтарская лихорадка. Но в этом году они излечатся от нее, умоются в потоках европейской крови!

— Пусть Брахма ведет нас, — прошептал Нана, — и тогда кровь за кровь! Горе командирам королевской армии, которые не пали под ударами сипаев! Лоуренс мертв, Бернард мертв, Хоуп мертв, Напиер[66] мертв, Ходсон мертв, Хавелок мертв! Но некоторые из них еще живы! Кэмпбелл, Роуз пережили все и среди них тот, кого я больше всех ненавижу, — полковник Монро, этот преемник палача, того, кто первым стал привязывать индусов к жерлу пушек и расстреливать их. Полковник своей рукой убил мою подругу, Рани из Джханси! Пусть только попадет в мои руки, он увидит, забыл ли я ужасы террора полковника Нила[67], казни Секундер Багх, расправы во дворце бегумы, в Барели, в Джханси и Мораре, на острове посреди Гидаспа и в Дели! Он увидит, забыл ли я, что он поклялся убить меня, как и я поклялся убить его?!

— А он не ушел из армии? — спросил Балао Рао.

— О, — отвечал Нана Сахиб, — при первом же возмущении индийцев он вновь пойдет на службу. Но если бунт не удастся, я его заколю кинжалом в его собственном бунгало в Калькутте!

— Пусть будет так, а что сейчас?..