Роисся вперде

22

Уже два года прошло с тех пор, как президент Международного олимпийского комитета Жак Рогге, закрывая очередную сессию вверенной организации — на этот раз в Гватемале, — выдохнул: «Сочи!», вызвав тем самым бурю восторга и счастья на огромном пространстве между Владивостоком и Калининградом. Прошло два года, счастье не исчезло, только изменило форму — оно уже не гремело от моря до моря, а тихо сияло маленькой бронзовой табличкой на дорогом офисе в пятнадцати минутах ходьбы от Кремля. «Олимпстрой» — самая загадочная госкорпорация страны. Конечно, ее название было на слуху — в газетах регулярно писали о каких-то проваленных стройках или о том, что в корпорации опять сменился генеральный директор, — но к главной ее загадке все эти новости, по большому счету, отношения не имели, а сама корпорация имела гораздо меньше, чем могло показаться, отношения к приближающейся Олимпиаде. Ближе всех к этой тайне, сам о ней не догадываясь, подошел редактор отдела экономполитики «Коммерсанта», — он у себя в ЖЖ просто так, от нечего делать, составил табличку — кто и откуда за последние год-полтора перешел в «Олимпстрой», и оказалось, что это даже не корпорация, а такой кадровый пылесос — даже беглого взгляда на эту таблицу было достаточно, чтобы понять, что по каким-то таинственным причинам на вполне скромные (вплоть до замначальника департамента) позиции в «Олимпстрое» охотно меняли свои должности и министры, и губернаторы, и топ-менеджеры как государственных, так и формально частных компаний. Может быть, автор таблицы и додумался бы до правильного ответа, но по досадному совпадению именно в тот же день, когда в его ЖЖ появилась таблица с именами и должностями, какой-то сетевой придурок сломал журналисту почтовый ящик — слава Богу, не тронул ни личную, ни служебную переписку, ограничившись (наверное, фирменный знак, чтоб покрасоваться перед другими хакерами) изъятием пароля от ЖЖ и уничтожением всех постов за последний год. После себя взломщик оставил картинку — портрет Михаила Боярского в шляпе с пером и подпись «Все пидорасы!», а через два дня администрация ЖЖ уничтожила взломанный дневник. Журналист не расстроился, к ЖЖ он всегда относился как к забаве, а между прочим, именно после того поста с таблицей служба безопасности «Олимпстроя» получила указание блокировать все возможные утечки по поводу новых кадровых решений внутри корпорации. Потому что самое интересное, что стоит знать об «Олимпстрое» — это то, что собственно строительство олимпийских объектов было, скажем осторожно, побочной сферой активности корпорации. По большому счету, никто всерьез и не надеялся на то, что Олимпиада в Сочи состоится — и Жак Рогге был проинформирован об этом уже через месяц после торжеств в Гватемале — ну да, так бывает, Россия не рассчитала своих возможностей и ресурсов, а МОК ошибся, и хорошо еще, что до Игр оставалось достаточно времени, чтобы найти повод для их переноса в Корею, которую, в отличие от нашей страны, можно понять умом, и которая была готова к Олимпиаде еще задолго до подачи заявки в МОК.

Но у «Олимпстроя» была другая — пожалуй, гораздо более важная функция, чем строительство стадионов и гостиниц. Пользуясь своими безграничными возможностями, корпорация уже третий год тщательно отслеживала и отыскивала любые сколько-нибудь интересные с прикладной точки зрения изобретения и открытия, совершаемые на территории России. И если, задавшись такой целью, собрать сотню самых загадочных смертей и самоубийств, какие только происходили в стране в последнее время, выяснилось бы, что большая их часть так или иначе связана с тем, что происходило за закрытыми дверями корпорации. Технолог Калужского пивоваренного завода Никита М. — утонул в резервуаре с пивом, несчастный случай, причем вполне курьезный. Но кто знает о том, что у покойного были собственные оригинальные разработки, касающиеся десятикратного удешевления производства пива, позволившие бы родному предприятию в фантастически короткие сроки вырваться в, по крайней мере, всероссийские лидеры отрасли — так, во всяком случае, говорил, потрясая какими-то бумагами, специалист «Олимпстроя», когда в офисе корпорации собрались - формально для обсуждения нового «олимпийского» сорта пива и тендера на его производство, — руководители всех крупнейших пивных компаний страны. Про сенсационную технологию они все поняли сразу и правильно — и те добровольные пожертвования «на Олимпиаду», которыми пивная промышленность до сих пор снабжает бюджет «Олимпстроя», возможно, стоит считать платой за то, что идея убитого калужского технолога никогда не будет реализована.

Но о пивной истории Слава слышал от других — это еще было до него. У него все началось с мяса. Такое же совещание — но уже под его, Славы, председательством, — и докладчик, суетливый красномордый толстяк откуда-то с юга.

— Валентин Вячеславович Русак, — сверяясь с бумагами, представил толстяка Слава. Собравшиеся — люди, контролирующие всю, вплоть до кенгуря- тины, мясную отрасль страны, слушали. Слушали с ужасом, причем пугал их не тот гусар-одиночка с волшебной жидкостью, о котором говорил докладчик, а суммы, которые «Олимпстрой» в лице Славы мог запросить за то, чтобы волшебная жидкость не уничтожила сложившееся на рынке равновесие, за которое многие из сидевших в тот момент перед Славой заплатили кровью партнеров, конкурентов или еще чьей-то. Да и не только кровью.

Поэтому, наверное, всех удивило, что о деньгах Слава сказал каким-то необязательным голосом — а он действительно сразу понял, что традиционный налог на неиспользование изобретения в этой ситуации — не главное. В отчете Русака его заинтересовало прежде всего то, что кто-то из излишне активных местных мясников («Фи-ли-мо-ненко», — мысленно проговорил Слава, стараясь запомнить фамилию) то ли просто сжег гусару-одиночке лабораторию, то ли, — и об этом не хотелось думать, — уничтожил изобретение, которое может пригодиться не только олимпийскому движению и его общаку.

23

— Когда твои парни сжигали сарай этого козла — жидкость в сарае была? — повторил Слава свой вопрос, и Филимоненко вдруг подумал, что надо было, наверное, все-таки сходить в туалет перед тем, как в ворота позвонили, — но кто же знал.

— Я не помню, - жалобно ответил он, но могу узнать. Я обязательно узнаю, — переформулировал он, глядя на Славу уже не жалобно, а преданно — Николай Георгиевич и в самом деле умел подстраиваться под собеседника, даром что атаман.

— Сутки, — ответил Слава, встал и, не прощаясь, вышел. Это было вечером, а утром Слава позвонил и сказал, что интерес к жидкости его ведомство утратило, и если Филимоненко зачем-нибудь хочет поговорить с Карповым — то пусть говорит, Славы это уже не касается. Слава умел говорить так, чтобы по спине собеседника прыгали мурашки, но в этот раз он если на кого-то и злился, то только на себя — хотя, пожалуй, и сам не был ни в чем виноват, в больших системах всегда тяжело с логистикой, и хорошо хоть, что сегодня, а не через неделю ему позвонили с неопределяющегося номера и сказали, что с сывороткой все в порядке, образцы и формула уже в Москве. Он ехал в аэропорт, рассуждая, что, хоть первое задание и провалено, за ним все равно последует второе, и с ним-то уже осечек не будет — еще покойный Патриарх называл Славу быстроо- бучаемым, а это все-таки кое-что значило. С такими мыслями Слава взлетал над расчерченными лесополосами холмами и полями, а где-то внизу, на третьем этаже облезлого сталинского дома в институтском поселке, Карпов лежал в коридоре на линолеуме, который стелил еще дед, и пытался жестами показать, что он готов разговаривать, но, когда на кадыке стоит десантный ботинок, слова застревают в горле. Филимоненко понял его не сразу, но понял, сказал: ногу-то убери, — и молодой есаул с тремя георгиевскими крестами на камуфляжном армяке (Коля Черников действительно до прошлой осени служил в ВДВ, а кресты ему подарил Филимоненко — типа награда авансом), сплюнув куда-то Карпову между глаз, стащил свой ботинок с карповской шеи, и теперь Карпов мог видеть Колину ширинку — и, кажется, у Коли была эрекция.

— Встать-то можно? — Карпов лежал, понимая, что в этой ситуации ничего без разрешения делать не нужно.

— Ну вставай, — равнодушно отозвался Филимоненко, и Карпов, опираясь рукой о линолеум, поднялся, став с атаманом вровень.

— Сарай, получается, вы сожгли? — и, не удостоенный ответом, выплюнул на пол обломок зуба — когда-то Карпова уже били, но зуб выбили первый раз, и, по дурацкой привычке, он решил запомнить дату, но, оказалось, не знал, какое сегодня число.

— Как-то неправильно все, — сказал он атаману, который продолжал молчать. — Я вообще-то слова тоже понимаю.

И тоже замолчал — ему стаю себя жалко, чуть не заплакал.

24

Главная цель визита к Карпову была - да просто исправить настроение, испорченное Славой и его вчерашним визитом. Филимоненко не любил, когда его заставляли бояться, особенно когда источником страха было два или три, — сколько там слов Слава вчера произнес? Но когда Коля и еще двое парней били Карпова, Филимоненко, во-первых, никакого удовлетворения не почувствовал, потому что ну в самом деле — этот обсос даже если и виноват, то только в собственной глупости, так- то его действительно никто ни о чем не предупреждал, а догадываться он не обязан, Филимоненко на его месте тоже ни о чем бы не догадался. Да, — на его месте, именно, и это было уже во-вторых — атаман вдруг подумал, что было бы неплохо иметь на всякий случай литр-другой этой жидкости. И когда Карпов сказал, что он вообще-то понимает и слова тоже, Филимоненко попросил Колю: «Ебни его еще раз», — и Карпов упал, а атаман сказал: «Ну любо, спасибо, ребята», и отпустил парней, оставшись с Карповым наедине. Через пятнадцать минут он шел к своей GMC с газетным свертком, из которого торчало горлышко двухлитровой кока-кольной бутылки с желтоватой жидкостью — если бы кто увидел, решили бы, что самогон.

А через неделю на форуме городка появилась тема «Тигр» — натурально, какой- то тинейджер видел в полях за институтом тигра, и не просто видел, а был вынужден бежать от него через лесополосы, и сам не знает, как удалось убежать. Единственным, кто поверил, был какой-то москвич, предположивший, что, наверное, тигр сбежал из зоопарка, но, конечно, никаких зоопарков ни в городке, ни даже в краевом центре не было, и москвичу это быстро объяснили, а тинейджеру, с которого началась тема, и объяснять ничего не надо было, ответы на его сообщение сводились к тому, что остальные обитатели форума были бы не против познакомиться с дилером, снабжающим автора истории о тигре такой убедительной травой. И когда кто-то написал — да, мол, я тоже его видел, только это не тигр, у тигров шкура с оранжевыми полосками, а у этого - какая-то серая, будто выцветшая, но, с другой стороны, под солнышком этих широт можно и выцвести, — так вот, когда в теме появилось это сообщение, все, конечно, решили, что автор у него тот же, что и у первого, ну или просто какой-то другой шутник, хотя шутка не смешная, выцветший тигр, бу-го-га.

Но потом и районное управление по делам ГО и ЧС распространило пресс- релиз, призывающий граждан сохранять спокойствие, потому что в окрестностях городка был неоднократно замечен, но пока не пойман, крупный хищник семейства кошачьих — ориентировочно камышовый кот или рысь. Всем, кто видел животное, предлагалось немедленно звонить по номеру 01 или 112, если с сотового. После этого в форуме появилось сразу трое самозванцев, утверждавших, что первое сообщение о тигре написали именно они, а потом кто-то написал про сиськи, и дискуссия, как это часто бывает в интернете, быстро зашла в тупик.

А атаман Филимоненко пил — не то чтобы он жалел об отобранной у несчастного Карпова бутылке с сывороткой, но с котенком действительно получилось не очень хорошо, надо было хотя бы начинать с поросят, но про поросят атаману было неинтересно, а котенок был такой милый, атаман даже имя ему придумал смешное — Галустян. Взял за шкирку, сложил в ладонь и вколол ему в брюшко целый шприц. Котенок вначале орал, а потом за час выпил литр молока. Атаман подливал — Галустяну молоко, себе водку, — и радовался тому, как здорово все-таки, что есть на свете котята.

А через четыре дня Галустян — уже здоровый кот, атаману по пояс, — перепрыгнул через забор и убежал куда-то. Атаман еще подумал — надо бы догнать, — но потом плюнул, занялся какими-то делами.

25

Карпов так и не понял, что произошло в институте — с одной стороны, в ФЦП «Сытая Россия» черным по-белому было написано, что именно этот институт до 2020 года должен получить девятьсот миллионов рублей на развитие инновационных технологий в выведении зернобобовых культур, а также в животноводстве, с другой — все работы по сыворотке, которая теперь называлась — ну да, «Иван Ильин», глупо, но полпреду нравится, — были свернуты, и Елена Николаевна сама не могла объяснить, что произошло. Увольнять Карпова она не хотела и, глядя не столько ему в глаза, сколько на его разбитый нос, говорила, что ей не жалко, она и так его должница до конца своих дней, но вряд ли три тысячи институтской зарплаты могут быть ему интересны, а федеральный миллиард - это, конечно, миллиард, но, во-первых, она еще не придумала, как его обналичить, а во-вторых — не уверена, что будет справедливо делиться этими деньгами с Карповым. Карпову торговаться не хотелось, он все равно пришел прощаться, достал из сумки бутылку коньяка, а ближе к полуночи, когда Елена Николаевна заснула на его уже не супружеской кровати, Карпов, стараясь двигаться как можно тише, выбрался из-под ее тяжелого предплечья, подошел к компьютеру и написал в Твиттере: «Неннвижу мразей», — с опечаткой, пьяный все-таки.

Потом допил водку и уснул на диване в другой комнате. Когда проснулся — Елены Николаевны уже не было, прошел на кухню, выпил из крана воды, посмотрел в окно — внизу бродил Геннадий, Карпов хотел крикнуть Геннадию в форточку, чтобы тот заходил — я, мол, уезжаю, хотел попрощаться, но тут в дверь позвонили — неужели Марина? — и он, прихрамывая, пошел открывать. Даже «кто там?» не спросил, хотя это все равно бы ни на что не повлияло — незнакомый мужчина на лестничной клетке взмахнул каким-то удостоверением и с интонацией эстрадного юмориста поздоровался:

— Федеральная служба безопасности.

Гостей было двое. Тот, который звонил в дверь, прошел в квартиру, второй остался на лестнице, но могли бы и оба подождать — от Карпова требовалось только одеться и следовать за гостями. Внизу ждала белая «Нива».

— Своя, не служебная, — вздохнул тот, который звонил в дверь. Карпова засунули на заднее сиденье, поехали. Геннадий молча смотрел вслед.

26

Дальше я хотел написать, что часы за окном пробили полдень, и хозяин кабинета, оторвавшись от бумаг, выглянул в окно и посмотрел - не на часы, а на красную с золотыми прожилками звезду, которая венчала башню с часами, — и улыбнулся, раздув при улыбке ноздри. Но если бы я это написал, то история стала бы бракованной, потому что я не знаю, что происходило в том кабинете, и в самом ли деле улыбался его хозяин — а выдумывать, простите уж, не хочется, поэтому лучше просто пропущу несколько недель. Карпов, если интересно, все эти недели провел запертым в какой-то квартире на улице Дзержинского в минуте ходьбы от гостиницы, которую, когда Карпов был маленький, строили сирийцы. Его никто ни о чем не спрашивал, никто вобще с ним не разговаривал, раз в два дня приходила какая-то женщина, молча отдавала пакет с едой, — сосиски, пельмени, хлеб, — и уходила, и все остальное время Карпов был предоставлен сам себе. Ни телефона, ни тем более компьютера в квартире не было, книги на полках были неинтересные — «Выбери себе врага», «Час Совы», «Мне тебя заказали» и так далее, — а телевизор работал плохо, и Карпов если и мог чем-то развлекаться, то только «Русским радио», которое, если долго его слушать, приклеивает к лицу даже самого несчастного человека идиотскую улыбку. Это — что касается Карпова. Его жена Марина, конечно, ждала от него звонка, но сама, продолжая жить у мамы, звонить Карпову пока не хотела, и правильно делала, а то бы, услышав, что мобильный не обслуживается, а домашний не отвечает, она начала бы волноваться, а волнение — залог целлюлита, как сказал бы писатель Александр Терехов. Иными словами, с Мариной тоже ничего интересного не происходило; вообще, если с кем-то и происходили интересные события, то только с атаманом Филимоненко, которому, с какой стороны на него ни посмотри, было теперь «не любо» — соратники по казачьему кругу и по мясному бизнесу хоронили его в закрытом гробу, стараясь не смотреть друг на друга, потому что такой страшной смертью в этих краях со времен гражданской войны (когда анархисты распилили пополам двуручной пилой знаменитого комбедовца Фому Шпака) никто не умирал. По версии, запущенной в интернет спецслужбами, атамана изрезали ножами какие-то кавказцы, вырезавшие у него, в частности, сердце — возможно, что и в ритуальных целях. Смерть атамана стала поводом для большого народного схода на Крепостной (бывшей Комсомольской) горке в краевом центре, и люди даже были готовы идти мстить кавказцам на ближайший рынок, но стоит отдать должное лидеру местного «Славянского союза», который сдержал данное им накануне лично начальнику краевого ГУВД обещание и призвал граждан сохранять спокойствие, «потому что Рамзан стоит на въезде в город, от нас только и ждут первого шага, чтоб нас можно было резать, как свиней». Люди, конечно, расстроились, что на рынок нельзя, но Рамзан — это аргумент, чего уж там.

Не стоит, впрочем, упрекать ФСБ и милицию в том, что, распуская слухи об обстоятельствах смерти Филимоненко, они манипулировали националистическими настроениями в крае — другого выхода у них не было, потому что если бы люди узнали, как все было на самом деле, никто бы все равно не поверил. Достаточно сказать, что даже застреливший Галустяна, когда тот (убежавшие из дома кошки, как правило, всегда возвращаются обратно), выпотрошив атамана и проглотив его сердце, печень и легкие, доедал правую ногу Николая Георгиевича, — даже застреливший Галустяна участковый (фамилия у него была милицейская — Евсюков) приходил теперь в себя в краевом психоневрологическом диспансере, — он тронулся сразу, как только хищник умер; врачи застали его целующим мертвого Галустяна в нос, и до сих пор они не могли поручиться за дальнейшее здоровье участкового.

Но, как уже было сказано, к последующему развитию событий это уже отношения не имеет, потому что сюжет этой истории, пролетев с юга на север, покружившись над Москвой и в том числе над Кремлем, переместился на северо-запад от российской столицы в устроенный одной (уже не «Олимпстроем», если что) госкорпорацией в бывшем пионерском лагере близ Новорижского шоссе симпатичный пансионат «Союз», формально закрытый на карантин из-за свиного гриппа личным распоряжением главного санитарного врача России Геннадия Онищенко.

27

Рассказывая об этом человеке, я испытываю некоторую неловкость - всегда неловко рассказывать что-то, о чем все подумают, что так не бывает, и я, в принципе, мог бы и избежать этой неловкости, называя своего героя по имени и фамилии, но, во-первых, он уже судился с журналистами и блоггерами, раскрывавшими его инкогнито, а во-вторых — даже друзья привыкли называть его ЖЖ-шным ником, а ник у него — okolonolya, поэтому можете не верить, но что поделаешь, я уже даже привык.

Смешно, но Околоноля когда-то даже был знаком с Карповым, ЖЖ вообще располагает к выстраиванию самых экзотических кругов знакомств, но уже достаточно давно они поругались из-за какой-то политической ерунды и мало того, что перестали общаться - время от времени обменивались, не называя, конечно, друг друга по имени, — достаточно болезненными личными выпадами друг против друга в ЖЖ. Вообще, мне кажется, что Карпов в этом конфликте был чуть менее виноват, но я готов согласиться и с тем, что любой конфликт делит вину конфликтующих сторон строго пополам, поэтому, признаюсь, — мне просто не нравится Околоноля, но я попробую быть сдержанным, описывая его.

Выпускник социологического факультета МГУ, сам — корнями из Кемерова, но родился в Монголии, родители работали в торгпредстве. Работать начал в девяносто, кажется, восьмом — верстальщиком в газете про поиск работы, потом работал на каких-то выборах, прибился к Фонду эффективной политики, состоял там на каких-то должностях лет, может быть, шесть, потом — формально за пристрастие к реконструкторскому движению, сопряженное со (почему-то у любителей военных игр это распространенная история) съемками гей-порно, но на самом деле формулировка при увольнении была «за аморальные методы полемики»; в политологических кругах он остался, входил теперь в полуофициальный кружок «реалистов», они же «аморальные реакционеры», что бы это ни значило, а о том, чем зарабатывает на жизнь, я слышал только о рецензиях на нон-фикшн из магазина «Фаланстер», которые раз в неделю он публикует на каких-то малопосещаемых сайтах. Вот такой Околоноля.

И теперь он ехал в каком-то, пойманном поднятием руки (он говорил «делаю римское приветствие»), попутном грузовике по Новой Риге, смотрел на дорожные указатели и, когда цифра на километровом столбе совпала с той, которую ему сказали в Москве, вышел на обочину и закурил. Это начало новой жизни, он не сомневался.

28

Охранник на пансионатской проходной — явно не местный, а присланный в рамках той же программы, что и бумага от Онищенко про карантин, - долго рассматривал паспорт гостя, потом засунул его в сканер и даже зачем-то накрыл крышку сканера ладонью — Околоноля увидел сбитые костяшки на руке охранника. Потом охранник кому-то позвонил, и через минуту Околонолю уже жал руку улыбчивый мужчина в пиджаке без галстука - по виду то ли начальник, то ли просто уверенный в себе человек.

— Во-первых, хочу понять, как подробно вам объяснили, что нам от вас требуется, — начал начальник, когда они, шагая по вымощенной плиткой дорожке, шли к, судя по всему, пансионатской столовой.

— Ну, только в общих чертах, — Околоноля вдруг заметил, как чист здешний воздух. Хорошо, когда за отпуск на природе еще и платят. — Люди из регионов, модернизационное большинство, нужно ввести их в курс дела, научить полемике, объяснить, что нужно стране, как-то так.

— Все верно, — собеседник был, кажется, доволен. - Только есть важный нюанс, и хочу тебя попросить, — можно ведь на «ты», да? — хочу попросить, чтобы все, что ты здесь увидишь и услышишь, за пределы этого забора не попало никогда. Расписок не берем, мы люди взрослые, но ты же меня понимаешь, правда же?

Околоноля кивнул. Они вошли в столовую, — это действительно была столовая, — но, пройдя мимо внушительных размеров обеденного зала, оказались в какой-то комнате с телевизором и большой вазой, в которой стояли, кажется, живые подсолнухи. Два кресла и столик — они сели, какая-то женщина принесла чай и пепельницу, — да, здесь можно курить, — и начальник, глядя Околоноля в глаза, начал рассказывать: все правильно, здесь собирается мобилизационное большинство, которому, помимо прочего, нужны лекции о текущей политике и об искусстве полемики — устной и в интернете, а Околоноля — сетевой полемист с опытом, таких еще поискать. Но есть действительно один важный нюанс: эти люди — ну, не совсем обычные, что ли. Называть их людьми с задержками в развитии, наверное, не совсем правильно, они, в общем, нормальные, просто так получилось, что их культурный багаж очень сильно (он сказал — «на несколько порядков») отличается от культурного багажа среднестатистического россиянина, — наверное, это была все-таки слишком обтекаемая формулировка, но начальник решил не пугать гостя и не рассказывать ему, что та группа, которая сейчас находится в пансионате, только в прошлую пятницу закончила изучение школьного букваря стихотворением Самуила Маршака «Ты эти буквы заучи, их три десятка с лишком».

— Да что я рассказываю, — схватил начальник за коленку Околоноля, — вон они уже обедать идут, сейчас сам все увидишь.

29

В столовую входили люди - человек, может быть, сто, мужчины и женщины. Возраст, как прикинул Околоноля, — разный, от тридцати до пятидесяти. Одеты тоже по-разному, но нормально, у нас все плюс-минус так одеваются, и потом Околоноля вспоминал, что, увлекшись рассматриванием лиц и костюмов, он не сразу заметил, что люди входят в столовую строем, парами, держась за руки - мужчина и женщина, мужчина и женщина, — и это странно само по себе, но выражения их лиц настолько спокойны и безмятежны, что этих людей, очевидно, совсем не смущает, что они вдут обедать так, как если бы это был детский сад, и они были бы маленькими детьми.

Странные люди расселись по столам, прозвенел звонок, и три толстые женщины в белых халатах начали бегать по залу, расставляя на столах большие алюминиевые кастрюли, на которых красной краской было написано «Блюдо №1». Околоноля заметил, что за каждым столом есть мужчина или женщина с красной повязкой на рукаве — очевидно, дежурный, и все, кто сидит за столом, протягивают этому дежурному свои тарелки, а он большим половником наливает каждому суп, и процесс разливания супа выглядел тоже очень странно — то ли всерьез опасаясь, что не достанется, то ли просто, чтобы повеселиться, люди за столами, хохоча и что-то выкрикивая, толкались локтями, дергали друг друга (чаще всего - мужчины женщин) за волосы, кто-то плакал — и Околоноля подумал, что это, наверное, пациенты сумасшедшего дома.

— Ну ты видишь — обычные люди из регионов, — положил ему руку на плечо начальник. — Я сначала тоже привыкнуть не мог, но потом ничего, даже подружился с ними. Они очень хорошие, правда. Ты же и сам знаешь — модернизационное большинство. А что характером как дети — так от тебя и зависит, чтобы они быстрее повзрослели.

Околоноля молчал, начальник тоже молчал, вглядываясь в лицо будущего лектора, будто сомневаясь — выдержит ли, потом взял Околоноля за руку — ладно, мол, сегодня отдыхай, работать будем завтра. Пришла какая-то женщина, повела Околоноля в четырнадцатый корпус - двухэтажный домик, на втором этаже которого для Околоноля уже был готов двухкомнатный номер. Он принял душ — на полотенце было написано «Мечты сбываются» и стоял логотип госкорпорации, — забрался под одеяло и заснул. Снились, конечно, кошмары.

А начальник в ту ночь долго не мог заснуть. Налил себе вискаря, вышел из номера — двенадцатый корпус, напротив четырнадцатого, — сел на скамейку, выпил. Самое мерзкое было — что никакой особенной нужды в этом модерниза- ционном большинстве сейчас не было, да что сейчас — и в седьмом году без него ведь тоже прекрасно обошлись, и Лужники нашлось кем заполнить, и при необходимости даже Тверскую заполнили бы всю — от Манежной до Белорусского вокзала. Такое ощущение, что там — начальник даже показал себе жестом, вон там, - просто решили поиграть с этим идиотским изобретением, им, блядь, интересно, что получится, если вколоть вот это говно детям. Лучше бы иностранцам каким-нибудь бездетным их отдали, в самом-то деле - а сейчас все равно ничем хорошим это уже не закончится. Начальник злился, сходил за вискарем еще, потом посмотрел в небо, достал телефон и набрал дежурную по женскому корпусу.

30

Околоноля никого ни о чем не спрашивал, но давно уже сам догадался, что имеет дело с людьми, которые по какой-то причине остались в своем развитии на уровне школьников начальных классов - именно остались, не остановились. Каждая встреча с детьми (он так и называл их — дети) оставляла у него странное впечатление, ему нравилось разговаривать с ними, рассказывать — о президенте, о премьере, о России, о, черт подери, модернизации, — и видеть, как, раскрыв рты, они внимательно его слушают, запоминая, что он говорит. Феноменальной памяти своих учеников он сам мог бы позавидовать, а они явно завидовали ему — такому умному и взрослому, и он, хоть и понимал, что есть в этом что-то нехорошее, начинал себе нравиться. Вечерами, выпивая в одиночестве у себя в номере, он думал, что, если уж появились откуда-то такие кидалты, — вот да, нет на свете существ, более подходящих под это определение, — если уж они откуда-то взялись, то разумнее было бы готовить из них, ну, не знаю, каких-нибудь универсальных солдат, террористов-смертников, в конце концов. Армия бесстрашных самоубийц, готовая завоевать мир — вот это было бы здорово, а так — ну зачем они, кому нужны? Околоноля улыбнулся - вчера он поручил Кате и Маше, эти девочки неплохо для своих лет рисовали, сделать плакат для столовой: флаг и надпись «Россия, вперед!» Они сделали, и даже красиво вышло, по-взрослому, только надпись получилась — «Роисся вперде!» Он отнес плакат начальнику, тот смеялся, потом попросил оставить плакат ему — покажет в Москве, повеселит кого следует.

Начальник — это был единственный, с кем Околоноля в этом пансионате общался. Еще, конечно, был мальчик Костя, который, оставшись однажды дежурить после лекции (надо было полить цветы, вытереть доску и подмести полы в аудитории), вдруг спросил Околоноля, который тоже почему-то не ушел сразу после звонка, есть ли у него мама. Околоноля ответил, что есть, мальчик сказал, что у него тоже. Скорее себе, чем мальчику, Околоноля возразил: странно, мол, я думал, тут все сироты. Костя знал слово «сирота», и объяснил, что вообще-то да, ни у кого здесь нет ни мамы, ни папы, но у него нет только папы, папа умер, когда Костя был маленький, а мама есть, просто она выпивает, и однажды, когда Костя ушел гулять, он потерялся, и его забрал милиционер, и три дня Костя сидел в милиции, а Мама так и не пришла, и тогда его отправили в детдом.

— Это сколько лет назад было? — спросил Околоноля Костю, которому на вид можно было дать лет тридцать пять. Костя не понял вопроса, сказал — зимой, и Околоноля о том разговоре забыл. Однако после этого он начал как-то выделять Костю среди остальных, спрашивать, как у него дела, говорить на лекциях что- нибудь, обращаясь персонально к Косте, но только сейчас до него дошло — черт, а если это и правда было этой зимой?

31

Костина мама, Надя, обижалась, когда ее называли алкоголичкой. То есть пенсию, положенную ей после гибели мужа во вторую чеченскую, она действительно пропивала, иногда уходя в несколькодневный запой, но деклассированным элементом себя не считала — дома был порядок, внешне тоже — совсем не бомжиха, заработки — сутки через трое медсестрой в районной больнице Нового Иерусалима Тверской области — позволяли кормить и себя, и Костю, который в этом году должен был пойти в школу, но так и не пошел. В тот раз она пила восемь, кажется, дней, — и когда водка кончилась, и денег тоже не осталось, она позвала: Костя, малыш! — а Кости не было. Вышла во двор — нет, никто не видел. Соседские дети играли во дворе, спросила: не видели? — нет, не видели. Пошла в милицию.

Ей бы знать, что Костя, когда ушел гулять, вышел на трассу и шел, шел, шел, пока не устал. Присел на автобусной остановке, заснул, а проснулся уже в какой-то комнате с большим окном, и милиционер — хороший, судя по всему, дядька, кому-то рассказывал про него, про Костю, что, мол, так бы и замерз пацан, если бы не надо было милиционеру именно сегодня ехать с дачи на дежурство. Костя заплакал, милиционер и тетя в обычной одежде (потом оказалось, что она тоже милиционер) стали у Кости спрашивать, где его мама, и он честно ответил, что в запое, они смеялись, дали Косте какой-то бутерброд, он съел и заснул дальше. Если бы ему сказали, что он в Москве, он бы удивился, но это действительно была Москва, ОВД района Левобережный, если уж совсем точно.

Были праздники — двадцать третье февраля и перенесенный выходной, три выходных подряд, и инспектор по делам несовершеннолетних вышла на работу только в понедельник, когда за Костей уже приехали из Ярославля — я обещал, что в этой истории будет много неприятных совпадений, вот вам еще одно: в Ярославле пропал детдомовский мальчик Костя (на самом деле — утонул, но это не имеет значения, все равно его не нашли), и заведующая, когда ей позвонили из милиции, действительно решила, что тот Костя, которого нашли в Москве, — это ее Костя и есть. Отправила за Костей детдомовского завхоза, тот привез — оказалось, мальчик не тот, но не везти же назад, оставила.

В больших системах всегда проблемы с логистикой.

32

Надю действительно нельзя было назвать алкоголичкой. Впервые она по-на- стоящему напилась, когда пропал муж, а когда пропал сын — бросила пить. Она, между прочим, верила в Бога, не так, чтобы в церкви поклоны бить, но верила, по-настоящему, и Библию читала, хоть и не всю. И у нее была своя молитва, на обычном русском языке, четырнадцать слов, и она верила, что Бог слышит именно эти слова, которые значили для нее гораздо больше, чем для какой-нибудь воцерковленной бабки «Отче наш».

Она молилась, она ходила в милицию, она отправила фотографию Кости в программу «Жди меня» на Первый канал (но редактор Инна, работавшая в нескольких ток-шоу, выбирая между фотографиями какой-то пропавшей девочки и Кости, выбрала девочку, потому что у Инны была дочка), написала в «Одноклассниках» в графе «статус» большими буквами «У МЕНЯ ПРОПАЛ СЫН», и, говорят (сама она не очень хорошо представляла, что такое ЖЖ), кто-то из знакомых знакомых написал о Косте в ЖЖ, и пост с фотографией даже попал в топ Яндекса, но и на это никто не отозвался. И хорошо, что Надя не читала комменты под тем топовым постом, потому что некоторые комментаторы даже писали, что ничего страшного — просто, когда пропадают дети, нужно побыстрее рожать новых, и вообще чайлдфри рулит.

Так или иначе — пропал Костя, будто и не было его никогда. А потом в жизни Нади случилось что-то вообще непонятное. Светлана Сергеевна, доктор, детский кардиолог, вернулась из командировки — на месяц куда-то уезжала, и это тоже было странно, потому что из их больницы в какую командировку можно уехать, зачем — больные-то здесь все, а врачей и так не хватает. Вернулась и в первый же день испугала Надю. Попросила принести фотографию покойного мужа. Зачем — не сказала.

Надя и сама называла Эдика покойным, но до конца не верила в то, что он погиб, тела его так и не нашли, подорвался на растяжке и все, ничего от него не осталось, даже зубных коронок. Зачем фотография, Светлана Сергеевна не объяснила, но Надя почувствовала — а вдруг. И точно, когда она вывалила перед докторшей целую пачку цветных фотографий мужа — матовая и глянцевая бумага, девять на двенадцать и десять на пятнадцать, Надя любила тогда бегать в фотоателье с пленками, а потом забросила свою мыльницу, и фотографий Кости у нее было гораздо меньше, чем фотографий мужа, — Светлана Сергеевна долго рассматривала снимки, потом сняла очки и, глядя Наде в глаза, серьезно сказала:

— Жив твой муж, Надежда. Вот что.

33

Светлана Сергеевна и сама не понимала, где была - то есть была в пансионате «Союз», вывеску она видела, и пансионат от, например, сумасшедшего дома отличить могла. Но кто были эти люди — ей не объяснили, более того — попросили ни у кого ничего не спрашивать и самой ничего никому не рассказывать, единственное, что от нее требовалось — ставить диагнозы и прописывать лечение, но сердечных жалоб за этот месяц ни у кого не было, и единственное, что делала Светлана Сергеевна (точнее, не она, а медсестра Оля, москвичка), — мерила раз в неделю пациентам давление. Пациенты — обычные люди, только то ли заторможенные какие-то, толи, наоборот, излишне подвижные, она так и не разобралась. Больше всего они были похожи на контуженных — у нее два года назад лечился контуженный из «Невского экспресса» (был такой поезд, террористы взорвали), и он тоже так себя вел — на вопросы не отвечал толком, но суетился как-то неприятно, она запомнила. Собственно, из-за мыслей о контузиях она и сомневалась, он это или не он, или просто по ассоциации, к тому же столько лет прошло, и какая бы хорошая ни была у Светланы Сергеевны зрительная память, она не могла быть уверена, что несколько лет назад медсестру Надю забирал с работы именно этот человек. Самое смешное — она не помнила Надину фамилию, то ли Черниченко, то ли еще как, и как звали Надиного мужа, тоже не помнила. Первый раз она у него вообще ничего не спросила, а второй раз не выдержала, удержала за руку:

— Черниченко?

— Черненко, - ответил Костя. Если бы у него уже сложилась привычка к переосмыслению своих поступков, он бы, конечно, задумался, почему тогда в милиции не сказал свою фамилию, но такой привычки у него не было.

— Черненко, — повторил он глядя врачу в глаза. — Костя.

Что у Нади пропал сын, и что сына звали Костя — это Светлана Сергеевна, конечно, знала, но вряд ли стоит ее осуждать за то, что она не была в курсе ни изобретения некоего Карпова, ни последовавших за этим изобретением событий и не могла предположить, что перед ней — именно семилетний мальчик, выросший до тридцатипятилетнего мужчины за какие-то две недели. Она была уверена, что перед ней — Костин папа, Надин муж, который сказал «Костя» потому, что вспомнил сына, и она, наверное, в тот же день позвонила бы Наде, но мобильный телефон у нее отобрали при заселении, и вообще предупредили, что весь месяц, который она согласилась здесь провести, никаких внешних контактов у нее быть не должно.

34

В «Союзе» действительно медсестер не хватало, и, когда из новоиерусалимского департамента здравоохранения пришла рекомендация насчет Черненко Надежды Витальевны 1978 г. р., начальник даже читать до конца не стал — отдал секретарше, та передала по назначению, и уже на следующий день, когда на нужном километре остановился московский автобус, Надя с двумя не очень большими сумками — трусы-носки всякие, сменная обувь, книжка Дарьи Донцовой, шампунь и еще какие-то того же смыслового ряда вещи, — шагала к проходной, через минуту ее паспорт сканировал охранник со сбитыми костяшками, а еще через десять минут карьера Нади в «Союзе» закончилась так же быстро, как и началась. Нет, сама она не была виновата, Светлана Сергеевна подробно объяснила ей все, что сама знала о строгости местных порядков, но кто бы мог подумать, что именно в этот час дети парами шли завтракать, и один из детей, то есть не ребенок, конечно, а взрослый мужчина, вдруг, оттолкнув шедшую рядом с ним женщину, вырвался из строя, побежал к Наде и закричал: — Мама!

Ей, конечно, показалось, что она сошла с ума. Навстречу ей бежал — рту да, Эдик, Светлана Сергеевна не ошиблась, - но Эдик почему-то кричал «Мама», а не «Надя».

— Мама! — кричал он, и Надя даже не обратила внимания, что для обычного, пусть даже и специализированною, пансионата здесь так много охраны — молодые мужчины в одинаковых черных костюмах с галстуками бежали к ней и к тому, кто ее звал, и слева, и справа, и сзади, и из здания столовой. Двое схватили мужчину, двое — Надю, и она больше не видела никого, кроме этих двоих охранников. Они отвели ее к проходной, посадили рядом со своим коллегой, который сканировал паспорт, и сказали ждать.

Надя плакала. Что произошло — она не поняла и не могла понять, но сразу понял начальник, которому дежурный сотрудник службы безопасности, без стука появившийся на пороге кабинета, доложил о происшествии: пришла какая-то женщина, по документам медсестра, но вот оказалась, судя по всему, матерью одного из воспитанников. Начальник выругался — он с самого начала подозревал, что что-то такое может произойти, но выводов делать не стал. Спросил, куда дели женщину, шагнул в приемную. Через секунду вернулся, налил себе виски, потом достал из кармана пластинку жевательной резинки, засунул в рот и снова вышел из кабинета.

35

Надя, конечно, не поверила, когда мужик в пиджаке, но без галстука сказал ей, что ей показалось, и никакого мужа здесь нет, а что один из сумасшедших («Вас разве не предупредили? Здесь проходят реабилитацию психические больные») бросился на нее, думая, что она его мать, которую он сам в прошлом году убил топором — так на то они и сумасшедшие, чтобы на людей бросаться. Но начальник и не требовал, чтобы она верила, он просто сказал ей, что деньги за месяц работы она получит, но, раз уж так вышло, работать здесь она не будет, и если она никому не расскажет о том, что видела здесь и слышала, все у нее будет хорошо. «И наоборот», — добавил начальник, но она не поняла, что «наоборот», поняла только, что он хоть и улыбается, но угрожает.

— Дайте мне на него посмотреть, — попросила она, а начальник снова улыбнулся и повторил, что ему жаль, что она его не поняла, и что он надеется на ее благоразумие, а то «будут проблемы». Еще предложил машину — отвезти домой, а то следующий автобус только вечером. Надя вытерла слезы, кивнула. Подумала: «Допилась».

Околоноля сразу заметил, что Кости нет на лекции, спросил, дети наперебой стали кричать, что к Косте приехала мама. «Он с мамой?» — уточнил Околоноля, но таких подробностей дети не знали, и только сплетница Катя (которая в соавторстве с тихой Машей нарисовала знаменитое «Роисся вперде!»), сказала, что нет, Костя не с мамой, маму куда-то утащили, а самого Костю побили, и он теперь в санчасти. Околоноля чуть не заплакал, хотелось что-то делать, и он сказал детям, что сегодня он хочет, чтобы они поиграли в города, но вспомнил, что городов дети не знали, и поправился — в слова. Объяснил правила, а сам вышел за дверь.

Начальника в кабинете не было. С ним Околоноля столкнулся уже на лестнице административного корпуса. Он потащил Околоноля назад в кабинет, закрыл за собой дверь, налил виски себе и ему и (в таблоидах именно такие моменты описывают выражением «не мог сдержать слез») описал сложившуюся ситуацию. По всему выходило, что ситуация чрезвычайная.

36

Совладелец «Фаланстера» Борис Куприянов сам стоял на кассе, когда Околоноля подошел заплатить за «Мутантов» Армана Мари Лepya. Куприянов спросил: где, мол, пропадал, — покупатель только рукой махнул: а, не спрашивай. Когда убили Костю, Околоноля пришел к начальнику и сказал, что хочет домой и даже готов отказаться от вознаграждения за курс лекций, тем более что до полемики в интернете он так и не успел дойти. Начальник сказал, что понимает, и что надеется на благоразумие, и деньги, конечно, все равно отдаст и советует съездить на эти деньги куда-нибудь отдохнуть — хоть в Турцию. «Не пей, главное», — зачем-то добавил он. Околоноля ничего ему не ответил, он вообще в тот день, точнее — с того дня, чувствовал себя каким-то кошмарным упырем. В Турцию он не поехал, и в главном начальнику тоже, конечно, возразил, хоть и заочно, — пил, пил, пил, а когда устал пить, вспомнил, что есть на свете книги, и пошел в Гнездниковский. Увидел обложку «Мутантов» и чуть не засмеялся вслух — мы еще поспорим, кто на самом деле мутант.

Шел по Тверской, глядя под ноги, перешел под землей к Манежной, постоял зачем-то у памятника маршалу Жукову, вслух обозвав полководца мясником, потом вышел на Красную площадь, зачем-то зашел в ГУМ.

В ГУМе был какой-то скандал. Плакала в голос молоденькая продавщица — очень красивая и ухоженная, Околоноля знал этот тип — торгуют дорогим барахлом и сами в какой-то момент начинают верить, что это лакшери — элемент и их трехкопеечной жизни. Начинают смотреть на покупателей, как на говно, и если такая говносмотрительница начинает плакать — значит, где-то рядом восторжествовала справедливость. Околоноля покрутил головой по сторонам. Справедливость — большеглазая завитая шатенка лет, может быть, сорока, кричала что-то, очевидно, важное. Околоноля прислушался, но ничего кроме «жилетка от Ярмак» и «я репортер международного уровня» не услышал. Но ему и этого было достаточно, одного слова — «репортер». Паззл сложился.

37

Ее звали Бекки, то есть на самом деле наверняка как-то по-другому, но если женщина просит, чтобы ее называли каким-нибудь именем — почему нет, в конце концов. Она работала в популярной газете, имела какой-то успех, но той сенсации, которая впишет ее имя в историю мировой журналистики, в ее жизни пока не было, и она, хоть и не сознавалась в этом вслух, страдала по этому поводу, чувствовала себя недооцененной. Единственное, что она спросила у Околоноля — почему он сам об этом не напишет, он же тоже пишущий, но он только засмеялся — существуют и более простые способы самоубийства, зачем так мудрить-то. Говорить под диктофон он, однако, согласился, и рассказал все — и что видел сам, и о чем в тот страшный день рассказал ему начальник (то есть про сыворотку; фамилии Карпова в рассказе, однако, не было — не факт, что начальник сам ее знал), и о самом начальнике, который в обычной жизни работает в каком-то «центре социально- консервативной политики».

Бекки записывала, вздыхала, когда зашла речь про Надю, — даже поплакала немного, потом сказала себе в диктофон: «Новый Иерусалим, больница», — потом зачем-то нахамила официанту и убежала. Околоноля допил кофе и тоже пошел — домой, читать «Мутантов».

Бекки быстро нашла Надю, а Надя, которая поклялась себе, что никому не расскажет, что было с ней в пансионате (она и со Светланой Сергеевной после того случая не разговаривала вообще ни о чем, и докторша понимала — наверное, запугали, взяли расписку), почему-то сразу поверила этой женщине и рассказала ей все — слава Богу, Бекки не стала говорить ей ни о сыворотке, ни о том, что это был Костя, ни о том, что Костя уже мертв. Записала Надин рассказ, отдала ей купленную заранее в «Глобус Гурмэ» шоколадку и уехала домой. Проезжая мимо ворот «Союза», остановилась, сфотографировала на айфон вывеску, поехала дальше. Больше никаких концов не осталось, можно садиться за репортаж.

38

«Знаете, почему я дал вам интервью? Потому что вы никому никогда ничего не лизали», — прочитала Бекки на транспаранте над входом в кабинет главного редактора. Сбоку от транспаранта было шесть фотографий в траурных рамках и подпись — «Гордимся и помним». Выглядело все жутковато, но, во-первых, газету читали и цитировали во всем мире, а во-вторых — свой «родной» редактор (когда-то он работал в «Коммерсанте» заведующим отделом происшествий, и его реплика «Ебали мы ваше биеннале», адресованная коллеге из отдела культуры, до сих пор характеризовала его понятнее, чем любые другие слова), прочитав текст, который написала Бекки, сказал ей, что с наркотиками шутки плохи, а если это не наркотики, то такое он все равно печатать не станет, потому что ей-то все равно, а ему пыль в судах глотать не хочется. Она пожала плечами — сам дурак — и позвонила сюда.

Этому редактору, наоборот, все нравилось, он только предложил добавить концовку — «ряска путинского безвременья сомкнулась над их головами», и Бекки не возражала — ну, пускай будет ряска, в самом-то деле. Уже когда Бекки ушла, заголовок «Детская ферма под флагом модернизации» редактор заменил на хлесткое «Роисся вперде!» — ему рассказывали про вздорный характер журналистки, и он побоялся давать ей лишний повод на него накричать, он вообще не любил, когда на него кричат.

Газета вышла в понедельник, и, хоть «Эхо Москвы» и надрывалось, — они умеют превращать любую газетную заметку в событие планетарного масштаба, — ни небо не упало на землю, ни громких отставок не случилось, вообще не изменилось ни-че-го, и Бекки, помешивая ложечкой свой чай, думала, что было бы, если бы ей удалось доказать, например, что дома в Москве в девяносто девятом году взрывала ФСБ. Смотрела на успокаивающуюся после ложечки коричневую поверхность чая, и понимала — нет, нет, ничего бы не случилось, вообще ничего.

Но к среде какие-то подземные рули в движение все-таки пришли. Статью перепечатала лондонская «Тайме», в то же утро новость про детскую ферму попала в хедлайны CNN, вечером пресс-служба президента России сообщила о телефонном разговоре Дмитрия Медведева с Бараком Обамой — «обсуждалось развитие двусторонних отношений и научно- техническое сотрудничество».

А утром в четверг в госкорпорации, которой принадлежал «Союз», прошла пресс-конференция с участием санитарного врача Онищенко, и Онищенко (не упоминая, впрочем, о статье Бекки) признал, — да-да, признал! — что, действительно, пансионат, закрытый на карантин, используется для реабилитации переболевших гриппом детей. «Детей, господа, — повторил санитарный врач. — Я хочу, чтобы вы обратили на это внимание — детей, а дети — это такие взрослые, но только маленькие. У мальчиков, в отличие от взрослых мужчин, не растет борода, а у девочек, в отличие от взрослых женщин, нет груди. Я понятно объяснил?» Пресс-секретарь корпорации, улыбаясь, сказал журналистам, что у офиса их ждет автобус, и все желающие могут сразу после пресс-конференции, поехать на Новую Ригу и своими глазами посмотреть, что происходит в пансионате. Офис — на юго-западе Москвы, «Союз» — на северо-западе области, ехать долго, но для автобуса с журналистами, сопровождаемого машинами ДПС, перекрыли Ленинский и Ленинградский проспекты, и Бекки, глядя из окна своей комнаты на пустую Тверскую, написала в Твитгере: «Расступись, сапоги, гнида едет». Она подумала, что это кто-то из всероссийского начальства.

39

Журналистов по пансионату водил сам начальник — да, он действительно работал до этого лета в социально-консервативном центре, но теперь решил отойти от политики и пробует себя в новом качестве, тем более что в госкорпорации лучше платят. «Чем ужасна желтая пресса — она перемешивает факты и вранье, и трудно бывает их разделить», — вздыхал он, показывая журналистам жилые корпуса, где в маленьких кроватках сопели дети, настоящие маленькие дети, совсем не похожие ни на сорокалетних мужчин, ни на тридцатилетних женщин. «Есть ли среди них Костя Черненко, семи лет?» — спросил кто-то. «Нет, такого нет, — опять вздохнул начальник. - Я, когда прочитал, специально полез в базу смотреть, есть ли у нас такой мальчик. Нет, совершенно точно. Так и передайте этой Бекки!»

Передать что-либо Бекки, впрочем, охотников хватало и без него. Тем же утром ей позвонил редактор — свой, который про биеннале, — и сказал, что на нее, очевидно, заведут уголовное дело, и, если она может, то пусть уезжает из квартиры, пока повестку не вручили. Она ждала чего-то подобного, она об этом даже мечтала, и совсем не испугалась, хотя и подумала, что стоило озаботиться аварийными маршрутами до публикации, а не после.

Впрочем, за нее было кому постоять. Точнее — постоять вряд ли, но помочь хотя бы советом — да, один человек был. Но трубка хихикнула - «Абонент не отвечает или временно недоступен», — и Бекки вдруг стало страшно, и хотя через десять минут она все же смогла дозвониться до Кирилла, я хочу оставить эпизод с недоступным абонентом, чтобы вы поняли, что пережила Бекки в то утро.

Когда они с Кириллом познакомились в «Мосте», на вечеринке в честь столетия одной газеты, он сразу сказал ей, что если она рассчитывает выйти замуж за олигарха, то пусть ищет кого-нибудь другого — жениться он не собирается, а дети у него и так есть и в Америке, и в Дагестане, и он еще не придумал, как в своем завещании он посоветует им обращаться с его капиталами. «У меня недавно умер брат, вы, наверное, слышали, — сказал он, наклоняясь к ней. — Теперь все приходится тащить на себе, а это очень тяжело». Она приложила к глазам салфетку — да, о внезапной смерти Мефодия Магомедова она слышала, хотела даже написать репортаж с похорон, но так и не смогла выяснить, где и как его хоронили — уже потом, в специальном пресс-релизе корпорация «Время-капитал» сообщила, что Мефодий похоронен в Дербенте, в фамильном склепе на русском кладбище. Помолчали. Потом она поехала к нему. После этого встречались — ну сколько, раз, может быть, восемь, — но этих встреч ей было достаточно, чтобы чувствовать себя счастливой. Она, кажется, действительно была влюблена.

Кирилл слушал ее молча, потом смеялся — да, наделала ты дел, — но она видела, что он ею гордится. Вызвал помощника, сказал, что переносит все встречи до пяти часов вечера, и сам повез ее в третье «Внуково». Расступись, сапоги!