Помоги проекту - поделись книгой:
Джуда Уотен
СОУЧАСТИЕ В УБИЙСТВЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Книга эта читается легко, как хороший детективный роман, а по существу своему соответствует той реалистической традиции, которая так убедительно зарекомендовала себя в произведениях австралийской литературы последних лет — из всей западной литературы она, пожалуй, оказалась самой устойчивой против атак модернизма, сенсационной бессодержательности и субъективизма. Применительно к книге Джуда Уотена положение на первый взгляд может показаться парадоксальным — как, детектив и реализм в пределах одного романа? Возможно ли это? Ведь известно, что «в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». Однако рассуждать таким образом — значит ставить на догму против здравого смысла, на схему против живого разнообразия в искусстве. Многие критики в теории весьма охотно признают, что каждое подлинное произведение литературы всегда ново и чем-то сродни изобретению, но на практике нередко пытаются делать из старого некий железный аршин, каковым и обмеривают все, что попадает в их поле зрения. Так появляются на свет вирусы формальной логики, которые порой малозаметны глазу, но вполне разрушительно работают против творческого поиска, против новаторства.
Решающим законом, которым можно успешно пользоваться в подобных случаях, является закон единства формы и содержания. Джуда Уотен в романе «Соучастие в убийстве» как раз и следует этому закону — он подходит к жизни и судит ее, как реалист, объективно и безжалостно вскрывая ее темные стороны. Но это не жизнь семьи с ее бесчисленными тонкими психологическими переплетениями и столкновениями характеров, в изображении которой приоритет принадлежит сложному художественному анализу внутреннего мира и его движения; не жизнь производства, где, как бы ни выделялись главные герои, неизбежна многоплановость и ощущение мощного дыхания массы, давление прямых социальных противоречий. Это жизнь одного из учреждений сыскной полиции, сфокусированная в пределах одного происшествия.
Может возникнуть вопрос: не обедняется ли выбором такой темы представление об обществе? Нет. Это не дает в распоряжение читателя всеобъемлющего социального разреза общества, представления обо всех его движущих силах, но при всем том совершенно убедительно вскрывает его политический механизм, классовую сущность, его качественную специфику в свете передовых представлений о свободе, демократии, гуманизме. Достоинство романа «Соучастие в убийстве» в том как раз и состоит, что при небольшом количестве персонажей и ограниченности событий, при стремительности и кажущейся легкой занимательности повествования в нем до оторопи зримо обнажается звериный принцип буржуазной морали — каждый сам за себя, все против всех. И по законам разума, вооруженного передовой философией современности, неизбежно напрашивается вывод — такое общество нежизнеспособно, исторически обречено. Оно в какой-то степени напоминает басню Крылова «Лебедь, Рак и Щука», а в двадцатом веке, при сложности его проблем, единственно результативную энергию рождает только коллективизм.
Роман начинается с убийства, на расследование которого выезжает старший инспектор полиции Филдс, инспектор Браммел и сыщик Филберт. Убита молодая красивая женщина с подозрительной репутацией. Первые эпизоды настораживают, наводят на мысль — ну что ж, начнется, очевидно, классическая игра в прятки между сыщиками и преступниками. Мало ли построено романов по такому образцу? На самом же деле роман, ничего не теряя в занимательности и стремительности сюжета, вскоре начинает превращаться в обвинение против «столпов общества», и сами чины сыскной полиции с точки зрения нормального правосудия оказываются в положении преступников.
В поле зрения сыска попадает колоритная фигура содержателя фешенебельного притона Руни. Известно, что он связан с уголовным миром, участвует в перепродаже краденых автомобилей, даже содержит собственную охрану. Но у Руни сильные связи, в том числе с министром, полиция ничего не может с ним поделать, и ей остается только вступить с ним в торг — за право и дальше содержать притон она требует от Руни выдачи преступника. Тот называет его, и нить как будто начинает распутываться. Однако на пути полиции все время возникают препятствия, так как в орбиту преступления втянуты многочисленные персонажи разного жанра — и воротилы финансового мира, и их пособники, и вовсе мелкие люди, которые идут на преступление только потому, что никаким другим образом не могут заработать в «свободном мире» на кусок хлеба. Цепь эта, даже психологически, длинна и сложна, выходит за рамки просто происшествия и разобраться в ней — значит разобраться в социальном механизме общества. Но это не так легко. Да и полицейские чины больше думают о продвижении по службе, нежели о поимке настоящего преступника. И правосудие не торжествует — в мире подкупа и продажности ему нет места!
Об этом и повествует роман Джуды Уотена, написанный в четкой, энергичной манере. В нем нет ни роскошных пейзажей, ни подробных описаний города с его калейдоскопически многообразной жизнью, ни усложненных психологических экскурсов. Соответственно теме и сюжету — все необходимое и ничего лишнего. Автор как бы говорит — вот вам простой, неприкрашенный кусок жизни, судите ее сами.
И читатель судит ее по законам разума и человечности.
Не так давно по роману «Соучастие в убийстве» была осуществлена телепостановка. Мне кажется, что это была одна из крупных удач советского телеэкрана в таком жанре — и по сценарному воплощению романа, и по режиссуре, и по актерской игре. В ней сохранены все главные композиционные узлы романа, все основные движущие силы и, что является особой заслугой постановщиков, бережно донесены до зрителя реалистичность и жизненная достоверность произведения. Мне довелось смотреть эту телепостановку в Брянской области, на сельском телеэкране, наблюдать реакцию людей, в тонкостях искусства не слишком искушенных, — к экрану собирались по законам добрососедства и престарелые женщины, и молодежь. Первое суждение этой небольшой и разновозрастной аудитории:
— Очень интересно.
Заключение по первой части:
— Каждый свое тянет, свое рвет… Как вороны кусок мяса!
По окончании постановки женщина умудренного возраста, под восемьдесят, которая и читать не умеет — только расписываться — и для которой далека не только Австралия, где происходит действие, но и сама жизнь, промелькнувшая на экране, сказала о Браммеле:
— Хороший человек, а тоже против денег не устоял. Да вот и богатство не помогает, совесть грызет и душа места не находит. Жалко людей…
Эта своеобразная «сельская рецензия» весьма показательна — она еще раз свидетельствует о том, что занимательность формы в данном случае явилась превосходной коммуникацией для донесения реалистического, жизненно правдивого содержания до самой широкой аудитории.
Джуда Уотен — широко популярный в Австралии писатель и общественный деятель. Он родился в России в 1911 году, а два года спустя, перед первой мировой войной, его семья переселилась в Австралию. Первые рассказы Уотена появились в австралийской печати в начале сороковых годов. До романа «Соучастие в убийстве» он издал книги «Чужестранец» и «Несгибаемая», которые получили хорошие оценки прессы. Мы, группа советских писателей, встречались с Джудой Уотеном несколько лет назад в Австралии и сравнительно недавно в Москве. Очень спокойный и доброжелательный, он относится к жизни вдумчиво и серьезно, а в литературе, как подлинный реалист, видит средство борьбы против чудовищной несправедливости капиталистического общества, которое не скупится на саморекламу, но за дымовой завесой выспренних фраз попирает и законы правосудия и элементарные законы человечности. Своим новым романом Джуда Уотен, член компартии Австралии, президент Австралийского общества писателей в штате Виктория, с успехом служит делу своей жизни — делу гуманизма и демократии.
К ЧИТАТЕЛЯМ
С самого начала, когда я только приступил к работе над «Соучастием в убийстве», я рассматривал эту книгу как эксперимент, как попытку использовать форму детективного романа для осуществления реалистических задач. Дело в том, что в капиталистических странах детективный роман почти всегда представлял нереалистическую литературу, уходящую от жизни.
Когда книга была закончена, я понял, что действительно написал реалистический роман. Конечно, в нем был элемент детектива, но ничего неправдоподобного и искусственного: все было взято из жизни. К тому же я поставил моральную проблему и постарался дать всему социальное истолкование.
В этом романе я хотел показать, что правосудие в капиталистическом обществе действует в угоду богатым и влиятельным, а те, кто попытается встать на страже закона — пусть это будут сами слуги закона, — ничего не смогут сделать.
Если мне удалось, использовав форму детектива, создать реалистический роман, то только потому, что я старался изобразить живых, полнокровных людей, а не пользоваться теми штампами, которые кочуют из одной детективной истории в другую. Ибо романист выражает свое представление об обществе через какую-то группу людей, самых обыкновенных, но живо и точно подмеченных. Это через них, через их взаимоотношения романист касается классовых взаимоотношений, а, значит, в конечном счете говорит обо всем обществе.
«Соучастие в убийстве», как мне кажется, продолжает демократическую традицию в австралийской литературе. Теперь эта традиция перерастает в социалистический реализм, ибо реализм, если он верен своему времени, становится социалистическим реализмом. Чем глубже писатель-реалист понимает свое время, тем яснее он ощутит его революционный характер.
В «Соучастии в убийстве» нет героя, который боролся бы за иное общество, и все же книга эта вызвала враждебные нападки реакционных критиков в Австралии и в других капиталистических странах, они усмотрели в ней атаку на капиталистический строй.
Роман «Соучастие в убийстве» вышел в свет на восьми языках, но его популярность в Советском Союзе доставляет мне особое удовлетворение. На читательских конференциях в московских библиотеках я встретился с моими советскими читателями. Они обнаружили столь глубокое понимание моей книги, что я не могу не сказать, как мне это приятно, и не выразить им своего искреннего уважения.
Апрель 1965 г.
1
Телефонный звонок прервал на рассвете сладкий сон инспектора Стюарта Браммела. Он протянул руку и снял трубку — старший инспектор сыскной полиции Фрэнк Филдс просил его немедленно прибыть в главное управление.
Встать сразу Браммел не мог. Он так устал: спал всего три часа. Браммел сел на постели и тут же задремал снова. Он потряс головой, стараясь проснуться, потом заморгал и взъерошил волосы. Тело разламывало от усталости, но в общем он чувствовал себя неплохо. Браммел вспомнил, какой ему только что снился сон, и окончательно встряхнулся. Снилась ему изумительная белая скаковая лошадь и он сам, в сером цилиндре, красивый и элегантный, ни дать ни взять член правления аристократического скакового клуба.
Одеваясь, Браммел услышал, как мать прошла на кухню приготовить ему завтрак. Ее тоже разбудил телефон; она знала, что это означает: сына вызывали в управление.
Вскоре на кухню пришел Браммел.
— Завтракать не буду, — сказал он.
— Что-нибудь серьезное, Стюарт? — спросила мать.
Он кивнул.
Мать встревожилась.
— Но это не опасно? — Она вечно за него волновалась, хотя Браммел уже около двадцати лет служил в сыскной полиции и был опытным сыщиком.
Он успокоил ее, однако ни словом не обмолвился о том, что сообщил ему Филдс. Это предназначалось только для его ушей; на начальной стадии расследования даже его собственной матери ничего знать не положено.
Еще несколько минут Браммел болтал о людях, которых ему в последнее время приходилось допрашивать. Он был так оживлен и весел и так забавно рассказывал, что мать окончательно забыла о своих страхах.
2
Солнце еще только всходило, когда двое мужчин — один в полицейской форме, другой в штатском — вышли из бело-голубого домика на Дарлингтон-авеню. Они молча прошли по центральной аллее. Оба примерно были одного возраста: лет тридцати — тридцати пяти. Констебль Лео Брот, с широким плоским лицом, шагал с военной выправкой. Рядом с ним семенил Этол Биби — здешний молочник. Он был сам на себя не похож; обычно веселый и проворный, как все молочники, Биби теперь плелся с мрачным видом.
У калитки констебль сказал:
— Пожалуй, нам лучше подождать здесь.
Начальник сыскной полиции, старший инспектор Филдс, когда говорил с ним по телефону, приказал сторожить калитку и не подпускать к дому лиц, не имеющих на то специального разрешения. Констебль Лео Брот привык точно выполнять свои обязанности; он занял пост перед калиткой и стал наблюдать за улицей, поворачивая голову то налево, то направо.
— Сейчас приедут из полиции, — сказал он.
Они заговорили об убитой.
— Так ты, значит, первый раз в жизни видишь труп? — с сомнением спросил констебль Брот.
Он снова оглядел улицу. В утреннем воздухе чувствовалось приближение жаркого дня.
— Да, здорово ее отделали, — продолжал он.
На него это убийство не произвело впечатления: его пост был возле морга.
— Ко всему привыкаешь, — прибавил он.
Но Биби преследовало лицо убитой.
— Надо же, а ведь какая была красавица, — сказал он. — Второй такой не найти…
— Ну, продолжай… Хорошо ее знал, да?
— Что вы! Раза два видел, не больше. Один раз утром. Она возвращалась с вечеринки. Или с бала какого.
— Ладно, ладно… Сыщики все распутают… Небось, слышал о старшем инспекторе Филдсе и об инспекторе Браммеле?
— Слышал, — сказал Биби. — Читал в газете. Про них часто пишут.
— Через их руки этих убийств прошло, наверно, сотни полторы. И большинство они раскрыли. Неплохой списочек, а? Инспектор Браммел — парень с головой. На одном деле я с ним был. А джентльмен какой!
— Чего же это он не поймает того ворюгу, который в здешних местах орудует?
— Погоди, еще поймает.
Однако Этол Биби вовсе не жаждал познакомиться с умным Браммелом, хоть тот и был джентльменом. Еще меньше хотелось ему увидеться с остальными работниками сыскной полиции. Достаточно он о них начитался в газетах. И чем больше констебль о них рассказывал, тем больше ему было не по себе.
Становилось все жарче и жарче. Констебль снял фуражку и неторопливо обтер кожаный ободок внутри. Без фуражки он не похож был на полицейского. Но едва он снова надел ее, как лицо у него опять стало суровым и официальным. Он расправил могучие плечи и оглядел улицу. Машины не появлялись. Улица казалась необитаемой. Серые особняки, заросшие плющом, безмолвные и пустынные, стояли в глубине участков, огороженных заборами или затейливо подстриженной живой изгородью. Единственным небольшим строением среди домов-великанов на этой улице был бело-голубой кукольный домик. Рядом со своими хмурыми соседями он казался юным, ярким и дерзким.
3
Биби вздрогнул — в конце улицы появились автомобили. Они мчались, обгоняя друг друга. Биби посмотрел на констебля — тот покачал головой, не отводя глаз от машин, остановившихся на противоположной стороне улицы.
Из машин вышло несколько человек, они направились через дорогу.
— Пресса, — сказал констебль. — На твоем месте, Биби, я бы не очень распространялся. Если им понадобится, они перевернут все, что ты сказал. Потом хлопот не оберешься.
Сам констебль с удовольствием поговорил бы с репортерами, чтобы его имя напечатали в газетах, да не решался. Газеты изводили полицию, особенно сыскной отдел. Ловкие парни эти репортеры, думал констебль. Вот опять примчались на место происшествия раньше полиции. Видно, редакции перехватили донесение об убийстве и послали свои репортерские машины с радиоустановками. А в полиции, как всегда, еще заполняют бумаги в трех экземплярах.
Репортеры и фотографы, чарующе улыбаясь, уговаривали констебля Брота пропустить их к дому.
— Нет, — решительно отрезал он. — Без письменного разрешения старшего инспектора пропустить не могу.
Констебль был упрям, и репортерам ничего не оставалось, как фотографировать домик и сад, несколько раз они сняли и констебля с Биби.
Потом Годфри Беттери, старший репортер уголовной хроники «Дейли ньюс», пообещал Биби пять фунтов стерлингов, и тот разговорился. Несмотря на все предупреждения констебля, молочнику не терпелось побеседовать с репортерами.
— Четыре дня никто не забирал молоко, — начал Биби. — Бутылки и сейчас там. Вон они. — Он показал на ящик возле двери дома. — Я еще в первое утро сказал себе: что-то непохоже на миссис Тайсон; она всегда оставляла записку, когда уезжала. А сегодня я подумал: не иначе беда какая приключилась. В ящике молоко за четыре дня. Что делать? Мне все казалось, что в доме кто-то есть. Окно в ванной открыто. — Он указал на окно с левой стороны дома. — Видите, занавески колышутся.
Репортеры кивали, строча в записных книжках.
— Ну вот, разнес я сегодня утром молоко и прямиком в полицию. Оттуда со мной пришел констебль Брот.
Констебль приложил палец ко рту.
— Вы не можете запретить ему говорить, — вспылил Беттери.
— Я знаю, что делаю, — хмуро сказал констебль Брот.
— Да ну? — насмешливо оглядев его, спросил Беттери.
— И нечего ухмыляться, — сказал констебль, начиная злиться.
Но Годфри Беттери был гораздо осторожнее, чем можно было заключить по его насмешливому виду.
— Я знаю, вас винить не приходится, констебль, — примирительно сказал он. — Распоряжение начальства…
Молочник совсем расхрабрился.
— Никто не может заставить меня молчать, если я не хочу молчать, — сказал он. — У нас свободная страна. Ничего плохого я не сделал.
Констебль Брот удивленно взглянул на него. А ему еще показалось, что Биби не храброго десятка. Молочник продолжал рассказывать.
— Мы с констеблем нашли ее на кровати, мертвую. — Биби описал изуродованное лицо убитой. До этого он никогда не видел убитых, и даже в самых страшных снах ему не снилось, что творит смерть. — Она ведь была такой красавицей! Пожалуй, другой такой и не сыщешь. Кинозвезды ей в подметки не годятся…
Репортеры записали все и поблагодарили Биби. Беттери сказал, что пришлет ему пять фунтов. Рассказ Биби и его фото появятся на первой странице всех газет. Хоть раз в жизни он станет центром мировых событий. Биби расплылся в счастливой улыбке. А констебль хмурился, особенно когда глядел на Годфри Беттери — так он его раздражал.
4
Полицейские машины подъехали одна за другой: длинные, черные, с антеннами и светящейся надписью над ветровым стеклом: «Полиция». Вслед за ними приехал катафалк, а затем машина с медицинским экспертом. Из машин с важным видом поспешно выходили полицейские в форме и в штатском и деловито направлялись через дорогу. Репортеры знали большинство из них. На сыщиках помельче рангом были шляпы-панамы и яркие галстуки, старшие чины были одеты более строго — темно-синий или серый костюм с жилетом. Старший инспектор Филдс и инспектор Браммел всем своим видом подчеркивали важность происшествия: предполагаемое убийство в фешенебельном квартале, где произошло несколько краж драгоценностей, до сих пор не раскрытых полицией.
Репортеры и фотографы столпились перед «большой двойкой»: репортеры вынули блокноты, фотографы навели аппараты. Филдс и Браммел поправили галстуки и уставились на знакомые лица фотографов. Те смотрели в видоискатели и, подняв руку, предупреждали: «Снимаем». Щелкнули аппараты.
— Закончили? — спросил Филдс.
Хоть ему и не терпелось приступить к осмотру, он не шевельнулся, пока фотографы не показали ему жестами, что все в порядке. Благодаря постоянному общению между ними установилось молчаливое понимание. Но вот с репортерами Филдс был не в ладах. В последнее время он стал испытывать к ним острую неприязнь, особенно к тем, кто работал в «Дейли ньюс»: эта газета выступала с яростными нападками на сыскную полицию.
Старший инспектор Фрэнк Россер Филдс, начальник сыскного отдела в центральном полицейском управлении, был высокий и грузный человек лет за пятьдесят, с плечами борца. У него было красноватое лицо с коротким приплюснутым носом и светло-серые глаза, пронизывающие насквозь.
Читатели газет знали его не хуже, чем актеров и жокеев, и интересовались его личной жизнью. Но она была самая заурядная — в личной жизни Филдс был солидным буржуа. Он владел домом в одном из лучших предместий, где проживал с женой и двумя детьми. Дочь еще училась в университете, сын только что его окончил. С соседями — крупными чиновниками, торговцами и бухгалтерами — он почти не общался, хотя во многом разделял их образ мыслей. Он считал неосторожным иметь друзей вне полиции. Фрэнк Россер Филдс был сыщиком в любое время дня и ночи, и ни за кого другого его нельзя было принять. На всех он поглядывал недоверчиво, как это свойственно людям, которые охотятся за своими собратьями. А привычка командовать наложила на него отпечаток превосходства, однако одет он был всегда небрежно, чаще всего в потерявший форму тесный темно-серый костюм. От бесконечного сидения в машинах брюки на коленях пузырились. Без шляпы его видели редко, и даже в самый жаркий день он носил мятый, обсыпанный пеплом жилет.
Сейчас, стоя перед дотошными репортерами, Филдс холодно отказывался отвечать на их вопросы, всем своим видом показывая свое превосходство.
— Не могу сделать никакого заявления.
Репортеры повернулись к Браммелу, но тот покачал головой. Он не имел права отвечать на вопросы в присутствии шефа.
Поделиться книгой: