Помоги проекту - поделись книгой:
— Получилось! — завопил Муха. — Дед, Гость, получилось!
— Тихо ты! — прикрикнул Дед. — Гость, это дело надо обмыть.
— Кто бы возражал! — обрадовался я.
Я не алкоголик, но бывают случаи, когда выпить просто необходимо — чтобы не спятить. И мы угодили как раз в такой случай: перед нами на столе торчало непонятное потустороннее существо, и мы своими глазами наблюдали чудо.
Бутылка вискаря стояла наготове, стаканы тоже. Муха вытащил из холодильника колбасную нарезку, я тем временем разбулькал виски. А Дед сидел и смотрел на черный столбик.
— Ну, Дед? Ты чего? — спросил Муха.
— Орлы, вы не понимаете… вы еще ничего не поняли!.. Это же оружие! — ответил Дед, показывая на черный столбик.
Я посмотрел на Муху. У них, у геймеров, одно оружие на уме, может, он понял Дедову идею?
— Гость, — сказал Муха, — Дед прав. Только нужно узнать одну вещь. Я
— Слышу. Тот, кто владеет заклинанием, — хозяин. Я служебное устройство. Повинуюсь.
— Погодите, орлы. Ты сам нам дал заклинание, — вмешался Дед. — Ты точно так же можешь его еще кому-то дать!
— Если бы не дал вам заклинания, мне было бы очень плохо. Теперь мне хорошо. Зачем стану его еще кому-то давать? — спросил черный столбик.
— Ну, мало ли? Попросят!
— Нет. Выполняю только приказы хозяина.
— Если я приказываю войти в какого-то человека, чтобы он заговорил, скажем, по-китайски, ты это можешь сделать?
— Должен сделать. Даже… — он на секунду задумался, — хочу сделать. Китайские слова прекрасные, в каждом много смыслов.
— Так, — сказал Дед. — Ты мне нравишься, симбионт. Ты не пожалеешь, что связался с нами. Орлы, нас трое. В наше время и в нашем лимитрофе три человека, которые друг друга не предают, — это сила. Так, значит… Мы им объявляем войну. Кто за?
— Я за. Руку, что ли, поднимать? — спросил Муха.
— Я за, — я поднял обе руки. Мне тоже все было ясно.
— Ты, симбионт? — Дед повернулся к черному столбику. — Хочется, чтобы ты не просто выполнял приказ, а… ну… с душой…
Мне показалось, что черный столбик пожал узенькими, едва намеченными плечишками.
— Это добро или зло? — помолчав, поинтересовался симбионт.
— Хм… — Дед явно хотел ответить, что добро, но вовремя удержался.
— Это справедливость, — догадался Муха. — Ты понимаешь: не бывает так, чтобы зло было злом для всех или добро — добром для всех. Всегда будут недовольные. А когда удается найти равновесие, это вроде как справедливость.
— Я понял. Я за равновесие, — сказал черный столбик. — Но с условием, что не будет ни добра, ни зла.
— Не будет, — хмуро ответил Дед. И потом, когда пошел нас провожать, уже на улице проворчал: — Для этих сволочей справедливость — хуже всякого зла…
По дороге мы с Мухой обсуждали подробности первой вылазки. Когда я сказал «a la guerre comme a la guerre», Муха непринужденно перешел на французский.
— Они устраивают этот балаган в субботу, — сказал Муха. — У меня целых два дня, чтобы все подготовить. Завтра сделаю все Наташкины тексты и отправлю заказчикам. Ей останется только получить деньги. А потом мы уже будем знать, во сколько влетит операция…
— Ее мать — гражданка?
— То-то и оно…
Медицина в нашем лимитрофе такая: гражданам государство часть расходов компенсирует, а «жителям» приходится оплачивать всякие процедуры и лекарства почти полностью. Почти — потому что существует медицинское страхование. Но не все, естественно, покупают полисы. Если бы у Наташкиной мамы был полис — то процентов двадцать ей бы компенсировали, хотя она всего лишь «житель».
Нормальному человеку этого не понять. Когда наш лимитроф получил в подарок от великих держав независимость, то местные сразу затрепыхались насчет исторической справедливости. Их угнетали сперва немцы, потом шведы, потом поляки, потом опять шведы, потом русские — а вот теперь они сами на своей территории хозяева. Значит — что? Значит, гражданином Латтонии может быть только потомственный латтонец, остальные — «жители». А доказать, что ты потомственный, большая морока. Так что большинство русских — «жители», не имеющие права голоса. Вот такая у нас тут Европа…
Последнее изобретение Латтонии — народное движение против русских школ. Латтонцам внушают: если школы закроют, то русские «жители» куда-нибудь разбегутся. И латтонцы останутся единственными хозяевами в лимитрофе. Звучит заманчиво, дураки на эту наживку ловятся. А с удочкой сидят хитрые дяденьки. Оседлав этот дурной патриотизм, они уже который год въезжают в Думу и принимают только те решения, что выгодны их банковским счетам. Такая простая политика, но ведь латтонцам правда не нужна, им нужно, чтобы вся могучая держава говорила исключительно на латтонском языке.
Вот на что замахнулся Дед. Два геймера, один сисадмин и черный столбик против трех партий, формирующих правительство, и орды замороченных чудаков. Красиво, да?
Но нам троим надоел этот бардак.
Мы пошли на митинг, устроенный национал-идиотами против русских школ, во всеоружии: у нас были на груди бантики из ленточек национальных цветов; белого, синего и зеленого. То еще сочетание, но с глубочайшим смыслом: синий означает море, зеленый — землю, белый — чистоту помыслов. Если вспомнить, что рыбный флот мы по указанию европейских экспертов пустили на иголки, сельское хозяйство по их же директивам разорили напрочь, а чистота помыслов в нашей Думе и не ночевала, то бантики получаются совершенно издевательские.
Декорированные под юных энтузиастов, мы с Мухой молча пробились в первые ряды. Дед остался сзади, чтобы при необходимости прикрывать наш отход.
Общество собралось неприятное. Я еще понимаю людей, которые объединились ради любви к своему языку. Но этих сплотила ненависть к чужому. Я ни разу не попадал в такую компанию, и что меня поразило — лица были какие-то одинаковые. Как будто они собирались запеть одну и ту же песню и уже раскрыли рты — хотя рты до поры были закрыты.
Толпа расступилась, чтобы пропустить любимцев публики — несколько профессиональных политиков и молодежную секцию партии «Дорогое Отечество». Тут-то мы и сработали. Я, стоя за спиной у Мухи почти впритирку, еле слышно произнес заклинание и поманил пальцем. Тут же на моей ладони возник столбик. Муха прочитал заклинание и незаметно коснулся пальцем первого подвернувшегося идеологического рукава. Столбик исчез.
Оставалось ждать результата.
Нам повезло — симбионт внедрился в старую громогласную рухлядь, вдохновителя всех патриотических глупостей. Его выпустили на трибуну вторым. Трухлявый дед протянул к публике руку и проникновенно заговорил.
— Друзья мои, соотечественники мои, единоверцы мои! — сказал он. — Латтония в опасности, и, пока русские отдают детей в свои школы, у нас растет и зреет пятая колонна. Ради их же пользы следует перевести образование на латтонский язык…
Тут толпа опомнилась.
Проникновенную речь дед толкал по-русски.
Ой, что тут началось! Его сперва стали вежливо окликать. Он не понимал, в чем дело. Ему предложили перейти с русского на латтонский. Он сказал, что говорит на чистейшем латтонском. Тогда организаторам стало ясно, что дед спятил. Его попытались вежливо свести с трибуны. Ему стали шептать на ухо, что у него проблемы со здоровьем. Он отругивался по-русски. И наконец всем стало ясно, что он таки сошел с ума. Дед стал обвинять соратников в том, что ему хотят заткнуть рот, и всех назвал продажными тварями, которых задешево купила Москва. В здравом уме он бы ссориться с партийными господами не стал.
Митинг завершился дракой на трибуне.
У кого-то хватило ума вызвать бригаду из дурдома.
Пока деда вели к машине, Муха быстренько выманил нашего симбионта, и мы дали деру.
— Так, орлы, — сказал радостный Дед. — Где у них ближайшая тусовка?
— Это надо в инете смотреть, — ответил я. — Сматываемся. Тут больше делать нечего.
— Гля… — прошептал Муха. — Вот тебя тут только не хватало…
Митинг был устроен в парке возле памятника национальным героям. Если не знать, кому памятник, вовеки не догадаешься — груда каменных глыб с трибуной посередке. К этой груде вели три аллеи. На той, которую мы выбрали для отступления, стояли Райво-Тимофей и его ребята. Они в митинге не участвовали — пришли посмотреть издали. Ну и увидели нас…
— Не фиг позориться, — проворчал Дед. — Орлы, отцепляйте бантики.
Их было четверо, нас — трое. И мы понимали, что в парке они разборку не устроят. Просто лишний раз с ними сталкиваться — портить себе настроение. Мы сунули бантики в карманы и прошли мимо них, рассуждая о больничных нравах: к санитарке без пятерки и не подходи. Потом я скосил глаза — они смотрели нам вслед.
— У Тимофея в голове лыжной палкой помешали, — сказал Муха. — Вот какого беса он решил стать Тимофеем? Человек, который ходит на такие митинги, не имеет права быть Тимофеем!
— Муха, ты что такое говоришь? — спросил Дед.
— Говорю, что Тимофей, оказывается, тоже умом тронулся на национальной почве.
— Да, так и есть, но почему ты говоришь это по-латтонски?
— Дед, ты так не шути…
— Дед не шутит, — вмешался я. — Ты говоришь на литературном латтонском языке, и даже все окончания правильные.
— Симбионт! Дед, вымани-ка его!
— А он что, в тебя вселился?
— Ну да! Куда я еще мог его девать в толпе?
— Вон там, над прудом, никто не помешает, — сказал я, высмотрев сверху пустые скамейки на холмике.
Мы повели туда Муху, и Дед выманил симбионта. Тот встал на лавочке черным столбиком и молчал.
— Послушай, мы не сердимся, мы не будем тебя наказывать, мы вообще очень хорошо к тебе относимся, — проникновенно начал Дед. — Мы и в банку тебя засовывать не будем. Ты только объясни, что это значит. Почему ты заставил Муху говорить по-латтонски?
— Это равновесие, — ответил черный столбик.
— В каком смысле?
— Хозяева предложили исполнить приказ. Показался странным. Спросил — это добро или зло. Объяснили — это равновесие. Понял.
— Равновесие, — повторил Муха. — Дед, тебе придется лечь на амбразуру.
— Это как? — спросил Дед.
— Ты из нас троих больше всего похож на латтонца. Если Гость вдруг по-латтонски заговорит — это будет дико.
— Я говорю! — возмутился я. — И экзамен сдал, корочки получил!
— Ты хочешь, чтобы они тебя принимали за своего? А Дед все равно дома сидит…
— А мать, а тетка? — возмутился Дед. — Нет, мы это дело в орлянку разыграем. Когда следующую кандидатуру выберем… Смотрите, орлы…
Мы сидели на холмике, а малость пониже, шагах в тридцати, стоял Тимофей со своими, стоял прямо у воды.
— Чего это они за нами следят? — спросил Муха. — На кой мы им сдались? Гость, твоя очередь прятать симбионта.
Мне было страшновато, но я кивнул.
На самом деле всасывание симбионта — штука безболезненная. Только вдруг испытываешь необъяснимый прилив бодрости. Дед это так объяснил: симбионт обменные процессы активизирует, потому что мозгу для работы с симбионтом нужно побольше кислорода. А сам наш черный столбик знает слово «кислород» на сотне языков, но смысл слова ему недоступен, он сам в этом честно признался. Он, оказалось, может трудиться в абсолютном вакууме.
Мы спустились с холмика и пошли прочь из парка. На выходе обернулись — Тимофей со своими провожал нас на порядочном расстоянии.
— Ну и леший с ним, — сказал Дед.
Глава четвертая
Следующей нашей кандидатурой был политик более высокого ранга. Но мы подсадили ему симбионта не сразу — сперва изучили всю прессу, включая самую желтую, и подождали, чем наша авантюра кончится. Русские газеты писали про случай сочувственно: дедушка старенький, нервишки слабенькие, ему бы, чем по трибунам скакать, лучше дома сидеть, внуков нянчить, а противостояния двух культур и более крепкая психика не выдержит. Латтонские газеты отчаянно искали руку Москвы и додумались до того, что старика обработал какой-то засланный гипнотизер.
Если совсем честно: старик порядком надоел, националисты уже думали, как от него избавиться. Он был той самой палкой о двух концах: перед выборами он превосходно трындел про русскую угрозу и собирал для национально-озабоченных партий перепуганный электорат, после выборов он нес ту же чушь — но тогда уже наступало время коммерции, а кому надо, чтобы возмущенная толпа шла бить российские витрины, в которых выставлены латтонские шпроты?
А вот другой наш избранник был поумнее и потому вреда приносил гораздо больше.
Он по каменным трибунам не шлялся, и нам пришлось потрудиться, пока мы изучили его маршруты и график выступлений перед широкой публикой. Нам повезло: удалось подобраться к нему как раз накануне его выступления по поводу русских школ.
У нас троих о школе не самые лучшие воспоминания. Раздолбайство Деда, упрямство Мухи (он хлопнул дверью класса в четырнадцать с половиной, и больше его туда загнать не удавалось) и мой здоровый пофигизм — это все само собой, но против нас были страшные тетки, замотанные и плохо знающие свой предмет. Каждый из нас мог клясться, что собственными руками положил бы под свою школу динамит, если бы только ему дали нужное количество. И все мы трое понимали, что если не будет русских школ — родители останутся без детей. То есть они их нарожают, но потом из этих детей сделают латтонцев, которые станут стыдиться своих русских предков. Таких мы тут уже видали!
А этот политик как раз и убеждал родителей, что лучшее будущее для детей — стать латтонцами. Красиво убеждал, со слезой в голосе.
С ним вообще получилось забавно. Когда он заговорил по-русски, все сперва решили, что это он к русским родителям обращается, тем более на него телекамеры смотрят, красивый жест, однако! В зале сидели свои люди, они стали аплодировать. Но потом группа поддержки забеспокоилась: сколько же можно по-русски шпарить? Кто-то из своих подошел к нему, пошептал в ухо, в ответ наш избранник что-то шепнул опять же по-русски, и понемногу до всех дошло: и этот пал жертвой гипноза!
Мы об одном жалели — это не был прямой эфир. Он классно говорил, почище любого артиста!
Стали высматривать следующую жертву. Нашли довольно вредную тетку, которая с пеной у рта защищала гибнущую латтонскую культуру. Мы что-то признаков гибели не замечали — в свою культуру Латтония вкладывала неплохие деньги. Но и самой культуры тоже не замечали: на дворе не начало девяностых, когда всем казалось, будто начнем ходить в латтонские театры — и народы, распри позабыв, в счастливую семью объединятся…
Тетка рвалась к власти. Нетрудно было представить, на что способна баба с куриными мозгами, получив власть. Мы опять стали следить за жертвой — сперва через интернет, потом, как выразился Дед, в полевых условиях.
И тут мы совершили ошибку. То есть тогда это было ошибкой. Как выяснилось потом, пользы от нее оказалось больше, чем вреда.
Симбионта подсаживал Муха. У него самая неприметная внешность. А Муха — самое то. К тому же он освоился с симбионтом: пока Наташка сидела с матерью, Муха делал за нее переводы. Времени на это уходило очень мало; деньги, впрочем, тоже были не ахти какие, но каждая крона имела значение. А симбионт получал свое «равновесие»: сперва политик вещал по-русски, потом Муха бормотал по-латтонски.
А потом мы присмотрели одного тележурналиста, великого защитника национальных ценностей. Тут-то и вышел облом. Как мы потом догадались, какой-то ретивый патриот снимал на камеру и того политика, и ту тетку. Он и обнаружил, что рядом с этими людьми засветился один и тот же невысокий парень. Патриот оказался бдительным — побежал с доносом в полицию безопасности, которая на ту пору искала московского гипнотизера. По крайней мере, вся латтонская пресса от нее этого требовала.
Хорошо, что я был рядом с Мухой. Так, на всякий случай. После той истории мы вдруг осознали: друг дружку надо беречь. Когда Муху стали вязать какие-то крепкие ребятишки в простых курточках, я его отбил. Как? Ну, я же не только перед монитором сутками сижу. У нас, кладоискателей, бывают такие драки, особенно когда выходим в поле, что если ничего не уметь — найдут твое протухшее тело грибники осенью.
Выручило то, что от меня не ждали агрессии. Эти ребятишки подставили мне спины. А потом мы с Мухой кинулись наутек.
Мы неслись к знакомому проходному двору. Его фишка в том, что всем известны два выхода, а Муха знает третий — через магазин. Туда выходит задняя дверь склада, и она обычно открыта, хотя вид у нее несокрушимый — железная, в облупившейся краске, толще танковой брони.
На подступах к этой двери мы и налетели на Тимофея. Он был с парнем из своей компании — его сперва звали Шпрот, потом Швед, потом еще что-то придумали, но не прижилось.
— Сволочь… — выдохнул Муха. — Сдаст…
Поделиться книгой: