«Если», 2011 № 09

Первый пункт отпал сам собой — буквально через пару минут после того, как Березин откинулся на стуле и вытряхнул из пачки последнюю сигарету, позвонил Челышев.

— Здравствуй, Константин Петрович, — строго начал он. — Мне тут жена сказала, ты меня искал, а потом позвонил Семен Алексеич и сообщил, что ты автограф Косину отдал. Что ж это ты, Костя?! Ведь знаешь, как Жора относился к Косину…

Березин пробормотал что-то извиняющимся тоном.

— Этот документ — клад! — продолжал уже менее грозно, скорее с грустью Челышев. — Полдокторской! Косинской докторской!

Константин вновь принялся извиняться, и Челышев понемногу успокоился.

— Когда домой-то, Андрей Сергеич? — осторожно спросил Березин.

— Да задержусь дня на три, — ответил Челышев задумчиво. — Дела… И расстроил же ты меня, Костя… Ладно, сделанного не воротишь. А зачем я тебе нужен?

— Вы бумаги дядины с собой взяли, — виновато пробормотал Березин, — а там ксерокопии…

— А-а, яковлевские письма, — мгновенно оживился Челышев. — Презанятные. А тебе зачем? Уж не Косину отдать?

Березин хотел было вновь пустить в объяснения, но Челышев рассмеялся своей шутке, и у Константина отлегло от сердца.

— Андрей Сергеич, — попросил он, — отправь мне по факсу. Нужно очень.

Челышев пообещал поискать факс и прислать письма в течение дня. День был на исходе. Факс молчал. Стараясь успокоиться, Константин лег на диван и мгновенно провалился в сон.

Яковлев спал, и Березин, как и в первую ночь, сам зажег свечу на столике. Коробок он по привычке бросил на стол и уже склонился к Илье Александровичу, чтобы разбудить, но передумал.

Вместо этого обошел комнату и дотронулся до каждого предмета ее небогатой обстановки: и стул, и стол, и шкаф, и чернильница на столе — все было удивительно реальным. Шкаф был покрыт коричневым лаком и под пальцами чувствовались комочки и неровности, чернильница была тяжелой и холодной — когда Березин поставил ее на стол, на ладони остались следы чернил. По мере того как он приближался к двери или к окну, комната начинала расплываться, словно он видел ее через тонкую завесу текущей воды. Он потрогал дверь, ожидая почувствовать шершавую древесину, но рука прошла сквозь дерево. Тогда Константин просунул голову за дверь — в непроглядную темноту. Сколько он ни вглядывался, за дверью ничто не менялось. Значит, пределами сна следовало считать комнатку маленького человека.

Березин склонился над изголовьем и принялся рассматривать спящего. Они действительно были похожи. Илья казался старше — на висках у него поблескивала седина, на щеках виднелись следы оспы, но сходство было поразительным.

Березин склонился ниже, надеясь найти какое-нибудь значимое различие.

Капля воска упала на подушку. Яковлев открыл глаза.

— Константин Петрович, любезный, — пробормотал он. — Ни в чем не виноват. Все сделал, как ты просил. Наталья Михайловна о моем здоровье справляться приходили, так я с нею и словом не обмолвился, о чем вы заказывали…

Яковлев вскочил с постели и набросил халат. Но увидев, что Березин опустился на стул, тоже сел, смиренно сложив руки на коленях.

— Все правильно ты сделал, Илья Александрович, — успокоил его Березин. — Только с Натальей Михайловной поговорить тебе все-таки нужно. Выспроси у нее еще, сколько получится, про того мальчика из Острогожска.

— Про опаленного? — переспросил Илья.

— Да, про опаленного, — подтвердил Березин. — Где его нашли? Что с ним случилось?

Илья послушно кивал, и глаза его внимательно следили за Березиным, словно в его движениях и выражениях он думал прочесть, не обманывает ли его гость из грядущего.

Константин решил, что и без того достаточно испытывал веру своего нового знакомого, достал письмо Коношевского.

Он давно уже закончил чтение, но Яковлев сидел на кровати, прижав ладони к щекам.

— На все воля Божья, — прошептал он наконец. — Пути Его неисповедимы и чудеса непознаваемы!

— Илья Александрович, — строго окликнул его Березин, — мы имеем здесь дело не с чудом. Я предполагаю, что мы с вами связаны. И связаны не только, если вам так угодно, Божьей волей…

Яковлев перекрестился трижды, покосившись на угол с темной иконой, но Березина не остановил. Тот продолжил:

— Я предполагаю выяснить, что нас связывает. Заметили ли вы наше сходство? Возможно, Илья Петрович, вы мой предок, и это лежит в основе моей способности являться к вам. Поэтому я прошу вас помочь.

Яковлев был несказанно удивлен, когда Березин попросил у него волос, и окончательно смутился, когда тот стал упрашивать его открыть рот и позволить взять немного слюны. Но после долгих объяснений, недоверчивых охов и качания головой согласился.

Уже опускаясь на подушку, Илья Александрович обещал скоро встретиться с Натальей Михайловной и расспросить ее об опаленном мальчике. Березин поблагодарил его, устраиваясь на стуле, — и через мгновение оба спали.

Березина разбудил включившийся факс. Почти одновременно в прихожей загудел мобильный — удивительно бодрый для пяти часов утра Челышев интересовался, все ли в порядке.

Константин сонно ответил, что факс получил, и собирался уже снова лечь в постель, как заверещал будильник — до отъезда в Острогожск оставалось полтора часа.

Решив, что посмотрит письма в поезде, Березин сложил факс и убрал в боковой карман сумки. Хотел закурить, но коробка в кармане не оказалось. Видимо, один из опытов все-таки увенчался успехом, и спички остались в прошлом. Константин Петрович сунул руку в другой карман брюк, надеясь обнаружить там пакетики с волосом и ватной палочкой с образцом слюны. Пакетики оказались на месте, но, к разочарованию Березина, были пусты.

«Вновь обращаюсь я к моим запискам и благодарю тебя, любезный мой читатель, за долготерпение.

Ночной гость являлся ко мне снова и снова. И в каждое его посещение беседы наши становились непринужденнее, как будто и прежде были мы с ним знакомцами и даже приятелями. До сего дня удивительна мне та власть, которую сумел он взять надо мною всего в несколько бесед, потому как, невзирая на странные его рассуждения, я всецело ему доверился. Так на другой же день после того, как сам он просил меня об этом, послал я с запиской к Наталье Михайловне и умолял ее быть ко мне.

И был приятно удивлен, как скоро явилась она сама, встревоженная, вместе с моею добрейшей Евдокией Кирилловной, и обе умоляли меня ради моего же блага открыть им, в чем заключается моя беда.

Памятуя о том, что говорил мне мой гость, я не решился поведать им всей правды, хотя, видит Господь, как мучительно было мне видеть их доверие всем моим словам. Я сказал лишь, что последний наш разговор с Натальей Михайловной пробудил во мне многие размышления о моем детстве, и потому хотел бы я знать больше о том ребенке, чья история так сходствовала с моей.

Видя, что интерес к этой истории не угрожает моему здоровью, Евдокия Кирилловна успокоилась и принялась хлопотать о чае и угощении, а Наталья Михайловна, желая помочь мне, постаралась припомнить все, что ей известно.

К сожалению, многого сказать она не могла, но припомнила, что случилось это между 1775 и 1780 годами на том самом месте, которое купил лет за восемьдесят до того один богатый вельможа, приехавший в Острогожск с царем Петром Алексеичем. На месте том начато было строительство усадьбы, однако работам не суждено было завершиться, поскольку один из работников погиб от молнии, по словам свидетелей, изошедшей прямо из земли при ясном небе. Потому место было почитаемо нехорошим и нечистым, а в вельможе том подозревали врага рода человеческого. Однако тот более в Острогожске не появлялся, и молва начала успокаиваться. Покуда в одну из летних гроз, как раз в день Пророка Илии, не был найден на том самом месте обожженный мальчик. Откуда он взялся, никто не знал. Мальчика отдали на попечение властям. Был он определен в дом призрения, но уже на второй день занемог лихорадкою, от плохого ухода обратившейся в горячку. И на четвертый день умер.

Более ничего не могла рассказать мне гостья моя. Я не стал более испытывать ее бесконечное терпение и отступился.

Остальное время провели мы в дружеской беседе о житейских мелочах, и собеседницы мои были так милы, что к моменту прощания настроение мое улучшилось, и я, благодарение Богу, успокоился.

Однако оставшись один, я вновь обратился мыслями к тревожным для меня обстоятельствам, и сами собой вспомнились мне знакомые с детства уголки усадьбы, где я вырос. Вспомнились милая моя спасительница Анна Прохорова и друзья моего детства — стремянный Алеша и дворовый мальчик Юрка. Вспомнились детские наши забавы. Алеша более всех других игр любил ту, в которой он представлялся барином-колдуном, старым хозяином усадьбы, внучатым племянником коему приходился благодетель мой Яков Александрович, а мы с Юркой были его учениками, которых он резал на части, а потом оживлял волшебной водой. Юрка всегда поначалу отказывался и грозил, что барин-колдун явится к Алешке ночью и утопит его в пруду.

Уже теперь ведома мне судьба друга детских лет. Алешка не утонул — его убила взбесившаяся лошадь. А в те поры рассказы о барине-колдуне были для нас самыми устрашающими — и посему привлекательными.

Вспомнилось мне, как однажды нашли мы ход под землей и бегали смотреть на него, даже пробирались внутрь, но — напуганные своим страхом — каждый раз уносили ноги, а после смеялись друг над дружкой.

Видимо, с теми воспоминаниями я и погрузился в сон, потому как поначалу снились мне лица детских моих друзей и потом явилось среди них лицо ночного гостя.

И сам он тоже сразу, едва поздоровавшись со мною, обратился к тем событиям, о которых размышлял я перед сном. Он убеждал меня испросить на службе отпуск и совершить путешествие в места моего детства, особенно исследовать тот ход, что обнаружили мы с товарищами.

Когда же спросил я, откуда известно ему о ходе, он мне ответствовал, что в свое время непременно объяснится со мною, но покамест время это еще не настало.

Видно было, что необходимость скрываться от меня тяготила его, потому я решил изменить ход нашей беседы и напомнил моему другу о предположениях его насчет нашего с ним родства. Увы, он ответил, что не имеет возможности узнать, являемся ли мы сродственниками, потому как все, что взял он из моего времени, не достигло грядущего. Однако вещь его, оставленная при прошлом посещении на моем столе, оставалась там и после его ухода и до сего момента, пока он сам не забрал ее. Он поведал мне также, что в архивах не нашел меня среди своих предков.

По его мысли, все это доказывало, что связь, таинственным образом установившаяся меж нами, односторонняя, и только ему возможно путешествовать в мое время. Я же принужден оставаться в году 1822 и не имею возможности увидеть мир будущий.

Тогда я стал спрашивать его, как же такое возможно, но он не нашелся, что ответить. Мы погрузились в глубокую задумчивость, и гость мой, видимо привычный к размышлению вслух, высказал:

— Что мы имеем? Вещи из моего века остаются в прошлом, вещи из прошлого в будущее перенести нельзя, следовательно, для моего времени прошлое достижимо, потому что уже произошло, для прошлого будущее недостижимо, потому как еще не произошло…

Видимо, эти рассуждения не вполне удовлетворили моего гостя, и он принялся вполголоса ругать себя. Я же, напротив, повторив его слова про себя, испытал необъяснимое чувство, которое, будь я стихотворцем, назвал бы вдохновением. Время вдруг предстало передо мною в образе песочных часов, в верхней чаше которых располагалось грядущее, струйкою проходящее в малое отверстие, обозначающее время настоящее, и падающее вниз, в чашу, наполненную прошедшим.

Я поведал мысли мои другу, в раздражительности шагавшему по комнате, ожидая развлечь его. Он пришел в величайшее возбуждение, некоторое время бормотал что-то, после горячо обнял меня и похвалил за проницательность.

— Верно, Илья Александрович, — сказал он мне. — Как это верно! Именно песочные часы. Возможно перемещение только в чаше. Настоящее неподвижно — это лишь проход размером в одну песчинку, в один вариант реальности, а вот прошлое и будущее может меняться. И в пределах этой изменчивой временной субстанции можно перемещать человека или предмет. Поэтому я смогу забрать обратно в свое время спички, но не имею возможности взять ничего из вашего века — ведь для времени, в котором существуете вы, мое время является содержимым другой чаши песочных часов, то есть оно существует, но пока еще в своей поливариантности.

Пробормотав все это, он хлопнул себя по колену и снова радостно обнял меня. Признаться, я мало что понял, но был рад благой перемене его настроения.

— Как же вы не понимаете, Илья Александрович, — заметив мое недоумение, воскликнул он. — Это же многое объясняет. Видимо, камера может переносить из будущего в прошлое… И мы с вами — результат великолепного, потрясающего эксперимента!..

А далее произошло нечто совершенно для меня не постижимое. Едва я собрался спросить его, о какой камере и эксперименте он говорит, как он схватил обе мои руки и принялся разглядывать, сравнивая их со своими. После повлек меня к письменному столу и, испачкав чернилами мои и свои пальцы, оттиснул следы на бумажном листе.

Взяв этот лист, он долго вглядывался в него.

— Так вы говорите, до того момента, как вас нашли в усадьбе Брюса, никто из тамошних жителей никогда вас не видел? — спросил он сурово.

Я, робея грозного его взгляда, ответствовал, что это сущая правда — никто придумать не мог, откуда мог я взяться.

— Там, под кругом в Глинках, — помолчав, сказал он мне с невыразимой серьезностью, — под землей есть комната. Вы сразу узнаете, как попадете туда — будто очутитесь в середине хрустального яйца. Найдите ее, осмотрите со всей возможной тщательностью и, если найдете что-нибудь, обещайте показать это мне.

Я обещал, после чего он заставил меня лечь в постель. Я был так взволнован нашим разговором, что не чаял уснуть этой ночью, но, едва лишь смежил веки, как забылся мгновенно.

И сейчас усталый дух мой нуждается в отдохновении, которое, по словам моего доктора, есть фундамент выздоровления.

Остаюсь вашим покорнейшим слугой,

Илия Яковлев, сын Александров.

Писано 5 числа октября месяца года 1822».

То, что в разговоре с Ильей Березин называл комнатой, меньше всего походило на жилище. В первое мгновение, когда он увидел камеру, она показалась ему огромной свисающей с потолка каплей, вспыхнувшей в свете фонарика тысячами разноцветных огней и бликов.

Найти камеру оказалось непросто. К счастью, любивший во всем порядок Коношевский не только написал племяннику письмо, но и набросал по памяти карту, отметив на ней развалины и выжженный на земле круг. Там, на месте круга, Константин и отыскал камеру.

Прозрачные, напоминающие кварц кристаллы покрывали ее стены, купол и часть пола. Березин поводил лучом фонарика по стенам, отчего искры брызнули во все стороны широкими волнами, и одновременно ему послышался едва различимый стеклянный звон. Константин остановил фонарик — звон стих.

Тогда он снова провел лучем, на этот раз уже значительно медленнее — кристаллы отозвались высокой вибрирующей нотой, какую издает наполненный не более чем на треть хрустальный бокал, когда его резко ставят на стол.

Березин потрогал ладонью игольчатую поверхность стены — кристаллы дрожали, отчего по руке мгновенно разлилось приятное тепло. Испугавшись, что камера может самопроизвольно сработать, Березин убрал руку и выключил свет, дожидаясь, пока стихнет комариное пение кристаллов. Через пару минут камера вновь погрузилась в прежнее немое оцепенение, и он снова включил фонарик.

Даже на расстоянии вытянутой руки кристаллы казались естественно выросшими в каменной полости, но, присмотревшись, можно было увидеть, что каждый закреплен в пазу, и под ними угадывался каркас из желто-серого металла — Березин затруднялся определить, какого именно.

Металлическая вязь, редкая у пола, поднимаясь, становилась гуще и на самом верху сходилась плотным кольцом, в котором располагался овальный, похожий на матовую каплю камень размером с кулак. Березин потрогал его пальцами — и камень слабо засветился. Константин отдернул руку, но задел металлическое кольцо, и матовый овал, казалось, крепко сидевший в своем гнезде, выпал и ударился о пол камеры. Константин поднял его. По экватору камня, кое-где украшенная завитками, шла надпись: «Ныне открываю врата грядущего». Далее стояли дата и инициалы, которые только подтвердили предположения Березина — автором камеры переноса был кавалер ордена Святого Апостола Андрея Первозванного и восьмой генерал-фельдмаршал Российской империи Яков Вилимович Брюс.

Раздосадованный, что «барин-колдун» не оставил в камере ничего, что могло бы пролить свет на ее устройство, Березин принялся прилаживать камень на место, в металлическое кольцо под потолком камеры, но под ним, а точнее, над ним обнаружилась небольшая ниша, куда едва помещалась рука. А в этой нише — завернутое в промасленную бумагу и несколько слоев холста послание.

Березин с замиранием сердца развернул его и разочарованно сложил обратно — не было там ни таинственных чертежей, ни сколько-нибудь осмысленных записей. Единственный документ, сохранившийся в камере, был просто набором букв в алфавитном порядке: сперва шло несколько «азов», после две «буки» и так далее. Вторая строчка снова начиналась с «азов». И третья принималась за алфавит сначала…

Березин выругался, принялся было считать буквы в строке, но бросил. Яков Вилимович явно не желал, чтобы его обращение попало в руки не тому человеку. Константин вынужден был признать, что он — не тот человек.

Странная тоска навалилась на него. Он носился по городу в поисках яковлевских записок, отдал лакею Косину драгоценный автограф, летел сюда, в Острогожск — и только для того, чтобы подойти вплотную к чуду, увидеть его, пощупать и… получить отказ в доступе к главному — ответу на вопрос: КАК?

ЧТО? Никогда так не волновало его. Он видел это ЧТО? — хрустальное яйцо в человеческий рост, серебристые поющие кристаллы. И это было прекрасно — и совершенно неважно, потому что бесполезно.

Чудом можно было восхищаться — наблюдать, хранить. Но с ним нельзя было сделать самого главного — повторить и использовать.

Настоящее чудо было не в подземной камере — чудо было в том, КАК человек самого начала восемнадцатого столетия смог сделать машину, способную скопировать его, Константина Березина, из конца двадцатого века в конец века восемнадцатого. Мало того, как он смог создать систему настолько удаленных друг от друга камер, чтобы одна из них перемещала копии не только во времени, но и в пространстве.

Будь у Березина в тот день возможность, он вынул бы старого чернокнижника Брюса из его времени и тряс бы, пока не узнал всего. Да что там, если бы мог — сам прыгнул бы в портал, в эпоху Петра Великого, лишь бы узнать: КАК?

Но ответом на его бесконечные вопросы был только ряд знаков на пожелтевшей бумаге.

Березин решил показать письмо Илье. Потом набрал номер Челышева. Профессор отозвался после третьего гудка.

— Костя, — радостно воскликнул он в трубку, — все нормально?

— Нормально, Андрей Сергеич, — ответил Березин, думая, как начать разговор о записках Яковлева. — Я тут в Острогожске — так сказать, в поле.

— Острогожск? Под Воронежем? — усмехнулся Челышев. — Да как тебя занесло-то?

— Наука требует жертв, и преимущественно человеческих, — отшутился Березин. — С факсом вашим тут небольшая проблема. Только одно письмо. А дальше не прошло…

Константин затаил дыхание. В голове уже вертелся ответ: «Так там и есть только одно».

Но Челышев снова рассмеялся, и у Березина отлегло от сердца.

— Так это тебя яковлевские записки в Острогожск притащили? — весело бросил профессор. — Не зря верил в тебя Жора. Знал, что за такое ты зубами уцепишься. А я, старый пень, не верил. Брюсову камеру ищешь?

— Да, — сдавленно ответил Березин, — ищу…

— Нашел? — со смешком осведомился Челышев. — А золото партии там рядом не лежит? Или Третьего рейха? Кость, ну оставь ты Жорины фанаберии. Он был мечтатель. Человек, испорченный классической русской литературой. Но ты-то — технарь, у тебя голова должна быть холодная, как у чекиста!..

— Андрей Сергеич, — прервал его Березин, — есть еще письма — шлите. Очень надо. Если факса нет, сфотографируйте и присылайте по сети. В любом качестве, лишь бы буквы можно было разобрать…

— Ладно, Костя, к вечеру, — со вздохом ответил Челышев. — И, в общем, поступай, как знаешь…

Константин Петрович знал — он тщательно оделся, положил в карман послание Брюса и лег на широкую гостиничную кровать.