Помоги проекту - поделись книгой:
Кафе
14 января 200... года Григорий Маков поставил на своей жизни крест.
Крест был жирный, густо-черного цвета и не очень ровный, что любой сторонний наблюдатель, безусловно, расценил бы как признак колебания и неуверенности в правильности совершаемого поступка. Однако извилистость линий на самом деле объяснялась лишь неровностью подоконника колледжа физической культуры, на испещренной разнообразными надписями поверхности которого и совершился этот акт.
Предыстория этого события была проста чрезвычайно.
Захваченный вихрем молодой кипучей жизни, скорость вращения которого значительно увеличилась с появлением в ее радиусе некоей Ниночки, Григорий категорически запустил учебный процесс в вышеозначенном колледже. Терпение преподавателей, какое-то время прощавших ему бесконечные прогулы и неявки, истощилось, и наступила полоса репрессий. Не допущенный к зимней сессии, Григорий потратил массу усилий, "подтягивая хвосты", но их длина и количество поглотили эти усилия без видимого положительного эффекта.
Иногородние однокашники, сдавшие последний экзамен, разъехались по домам, общежитие опустело. Местные тоже в основном поисчезали из поля зрения.
Некстати растянув связки голеностопа, Григорий потерял последнюю возможность сдать зачет по лыжам. Невнимательно глянув на медсправку, Олег Олегович, преподаватель по лыжам и биатлону, только пожал плечами.
- Я тебя даже в лицо не помню, голубчик. Если бы помнил, что ходил, пахал, - поставил бы и так. Хромому, кривому, увечному... любому. А так - не знаю... Пиши реферат, система знакомая. История лыжного спорта. Цитаты, иллюстрации. Список литературы. Не поленюсь, прочитаю. Если передерешь где-нибудь - пеняй на себя, дружок.
Дружок не внял и передрал.
Олег Олегович обещание выполнил: прочитал и опознал первоисточник. Замаячили очень серьезные неприятности, на фоне которых неизбежное лишение стипендии выглядело мелким недоразумением.
В довершение всех бед, коварная Ниночка была прямо среди белого дня замечена в кафе "Мечта" с длинноногим Аркашей (выпускной курс; кандидат в мастера по прыжкам в высоту; старший брат - капитан милиции; собственная однокомнатная в "спальном" районе).
На спинке ниночкиного стула по-хозяйски утвердилась аркашина лапа, а она, с удовольствием смеясь над его плоскими шуточками, далеко откидывала назад свою кудрявую головку и даже, как бы в восторге от блестящего юмора собеседника, иногда хлопала его ладошкой по мускулистому колену.
Появление в непосредственной близости от их столика мрачной фигуры Григория вызвало некоторое смятение у веселящейся парочки. Аркаша подобрал свои руки ближе к туловищу, но расслабленной позы не изменил, и даже изобразил нечто вроде приглашающего жеста. Ниночка поправила воротничок блузки, чуть-чуть побледнела и напустила на себя непривычную самоуверенность. Даже демонстративно закинула ногу на ногу и обхватила коленку сцепленными руками, - совершенно нехарактерная для нее поза.
- Нина, можно тебя на минуточку? - подчеркнуто не замечая Аркашу, отчеканил Григорий. Голос получился каким-то стеклянным, по-детски звонким; хорошо еще - "петуха" не дал. Ниночка сделала было движение - встать, подойти, - но тут же снова откинулась на спинку стула.
- У тебя что-то срочное? Давай попозже как-нибудь... Или что-нибудь случилось?
В голову бросилась тупая ярость, и Григорий чуть не зарычал, свирепея. "Что-нибудь случилось?"
- Нет. Ничего. Не. Случилось.
Он сдержался с большим трудом. Повернулся и пошел. И, кажется, даже не припадал на больную ногу, - так старался держаться прямо.
В спину что-то неразборчиво пробубнил аркашкин голос, а вслед за ним - ниночкин короткий смешок. Подленький такой, словно прыснула, не сдержавшись, прикрыв рот ладошкой. Григорий даже вздрогнул, как от удара, прибавил шаг. Почти пулей вылетел из дверей кафе и квартала два шагал, уже сильно хромая, не замечая, что держит шапку в руке, и волосы уже заиндевели.
И вот в тот самый день, сидя на изобильно украшенном рисунками и надписями широком подоконнике около закрытой раздевалки, он достал из сумки плотно исписанную мелким почерком толстую тетрадь, на клеенчатой обложке которой было аккуратно выведено "Дневник". Открыл страницу, на которой прыгающими от переполнявшей его тогда радости буквами было написано: "
Тетрадь вернулась в сумку.
Не хотелось ничего.
Ехать домой?
После обеда должна была вернуться с "суток" мать; значит, сейчас она спит на диване, плотно укрывшись покрывалом с гришкиной кровати, и телевизор включать нельзя. Почему-то всегда мать, придя с дежурства, не раздеваясь, укладывается в гостиной, а не у себя.
Они так живут с Гришкой в своей двухкомнатной квартире: одна комната у них считается гостиной, и там стоит большой круглый стол, диван и телевизор. Еще имеется стенка с небольшим собранием книг и видеокассет, стопками постельного белья и разной бытовой дребеденью.
А вторая комната - общая спальня. Она перегорожена здоровенным шкафом-купе на две неравные части. Та, которая больше - мамина, и в ее сторону обращена зеркальная дверь шкафа. А гришкин отсек - за шкафом, и здесь помещается его кресло-кровать, постоянно пребывающая во второй своей ипостаси, письменный стол с компьютером и вращающееся кресло с отваливающимся правым подлокотником. Само собой, задняя стенка шкафа вся увешана плакатами, постерами и прочей глянцево-бумажной продукцией. В основном, спортивной тематики.
И вот сейчас мать, конечно же, как всегда, отсыпается на диване, и встанет она поздно вечером, разбитая и не отдохнувшая, и только тогда, пожевав что-нибудь, приготовленное сыном на ужин, отправится в ванную, и там долго-долго будет шуметь сильно пущенная вода.
Ночью мать будет смотреть максимально приглушенный телевизор, а ляжет спать под утро, и встанет на этот раз к обеду. До вечера она будет жить обычной женской жизнью, - что-то делать по хозяйству, ходить в магазин, звонить подругам, - и спать ляжет вечером, как все нормальные люди. И потом будет у нее еще один свободный день, но свободен он будет только от той. первой, работы, зато с обеда и до позднего вечера пропадет она на какую-то неизвестную Гришке работу вторую, правда, с нее придет она в хорошем настроении, но тоже усталая, и сразу упадет спать, а на следующий день с одиннадцати ноль-ноль начнутся ее очередные "сутки".
Можно было, конечно, посидеть за компьютером, погонять новую "стрелялку", или втупую завести какие-нибудь гонки для детей младшего школьного... Но не хотелось. А хотелось излить кому-нибудь душу, и чтобы был диалог, и чтобы этот кто-то еще охотно и со знанием дела соглашался, что "все они таковы", и чтобы было это искренне, и поэтому лучший друг со школьных еще времен Степка Вертышев никак не подходил, потому что с Катюхой у них было все просто замечательно.
И Ленька Атаманчук не подходил тоже, потому что имел совершенно невообразимый роман с какой-то бравой старушкой аж тридцати трех лет, которая вытворяла с ним какие-то чудеса, от которых парень совершенно одурел. Его уж и на занятиях не встретить третью неделю... но как-то умудрился он сессию вытянуть вполне терпимо. Впрочем, он единственный на курсе мастер спорта, в городской сборной по акробатике, чего ему бояться?..
Григорий тяжело вздохнул и захромал потихоньку, куда глаза глядят.
В итоге через некоторое время обнаружил он себя на дамбе, ведущей на Потеху. Ну что ж, Потеха так Потеха. Ничем не хуже любого другого места, если подумать.
Миновав каток, ледяные горки и лишь издали глянув на скопище дурацких ледяных монстров в районе пляжа, Григорий решительно свернул на крепко утоптанную дорожку, ведущую к кафе. Кое-какая мелочь в карманах водилась, и очень уж хотелось посидеть в тепле.
... В кафе оказалось не то что тепло, - жарко.
Сдав неприветливой тетке в мятом синем халате куртку с втиснутой в рукав шапкой, Григорий вошел в зал и огляделся, выбирая место. В углу, сдвинув три столика, сидела веселая молодежная компания, - по-видимому, недавно покинувшая каток. Практически все были одеты по-спортивному, под стулья затолканы объемистые сумки, - свой брат спортсмены. Грише даже показались знакомыми пара-тройка лиц... но на его появление никто не среагировал, да он и сам был не расположен сейчас к шумной компании.
Еще несколько столиков были заняты парочками разного калибра и возраста, а в центре шелестел и хихикал девичник средних лет: комплект из четырех дамочек совсем уже не призывного возраста.
Григорий выбрал столик подальше от молодежного сборища и резвящихся теток. Одна из проходящих мимо официанток скользнула взглядом по новоприбывшему, мимолетно обещающе улыбнулась и исчезла в недрах служебных помещений. Через пару минут она молча положила перед посетителем красную книжечку меню.
- Выбирайте пока, я к вам подойду попозже!
Снова многозначительно улыбнулась и исчезла.
"Подумаешь, еще глазки строит", - раздраженно подумал Григорий. "Тоже мне... не проходите мимо... крутит задницей..." Концепция "все они такие" крепла на глазах.
Он принялся перебрасывать запечатанные в полиэтилен страницы, подыскивая что-нибудь, не слишком обременительное для кошелька. Подходящее блюдо нашлось быстро: пельмени. Пельмени Григорий любил, и должны были они непременно плавать в крепком бульоне безо всяких там сметан, кетчупов и прочих майонезов. Так он и сказал не замедлившей снова появиться у его столика кокетливой официантке.
Если скромный заказ и разочаровал девушку, она это никак не продемонстрировала: кивнула, черкнула что-то в заранее приготовленном блокнотике и снова исчезла, прихватив с собой красную книжицу.
Теперь оставалось только ждать.
В зал вошла еще одна компания, - явно семейная. Папаша, мамаша, чадо. Устроились поблизости от Григория. Отец семейства тут же отправился к барной стойке, мать замахала рукой, подзывая официантку, чадо что-то заканючило.
Со стороны спортивной компании послышался взрыв смеха. Кто-то, перекрикивая общий шум, сообщал, что "погодите, погодите, это ведь еще не все", компания ненадолго притихла и вскоре снова обрушилась хохотом. Мамаша за соседним столиком высказала что-то неодобрительное. Чадо громогласно запросилось в туалет.
Григорий уже пожалел, что его занесло в эту кафешку. Все его раздражало, все совершенно не соответствовало настроению. Но не уходить же теперь, когда уже сделан заказ... да и под ложечкой посасывает.
"Съем быстренько свои пельмени, и сразу же уйду", - решил он.
В этот момент в зале появился еще один человек. Не посетитель, потому что вышел он из той же двери, откуда появлялись с подносами официантки. Человек был не слишком молод, но одет в легкомысленные продранные на коленях джинсики и ярко-желтую рубаху навыпуск. Он ушел в дальний угол зала и завозился там, Григорию видна была только его напряженно согнутая обтянутая желтым спина и оттопыренные локти.
Наконец, человек выпрямился, повернулся и махнул кому-то рукой. Тут же откуда-то появился человек номер два, тоже в джинсах, на этот раз без прорех, и в черной футболке. Снова какие-то движения в дальнем углу, за которыми Григорий уже не наблюдал, потому что отвлечен и увлечен был принесенными пельменями.
А смысл появления этой пары выяснился очень скоро, потому что среди гула голосов и бряканья посуды прозвучали несколько взятых наугад аккордов, пронзительно взвизгнул микрофон, чиркнул отрывок гаммы, грохнули еще несколько дежурных аккордов и, после небольшой паузы, во время которой наступила тишина, и всеобщее внимание оказалось прикованным к ожившему дальнему углу, зазвучала музыка.
Итак, пара оказалась музыкантами.
Один из них, тот, что в рубахе, сел за синтезатор, второй приник к саксофону. Мелодия, которую для начала извлекли они из своих инструментов, была незнакомой и очень простой. Затем прозвучало что-то вроде попурри из популярных песен советских времен.
Кое-кто из спортсменов выбрался на оперативный простор - потанцевать. К ним присоединилась одна из парочек помоложе.
За это время принесенные пельмени кончились, а в зале заметно прибавилось народу. У Григория появились соседи, - двое мужчин весьма респектабельного вида, но уже слегка навеселе. Оба тут же заказали коньяк и обильную закуску, а сами вполголоса принялись о чем-то разговаривать.
Григорий, которому уже расхотелось покидать обжитое место, попросил бутылку пива и какой-то немудрящий салатик, удобно развалился на стуле и принялся разглядывать танцующих.
Впрочем, ничего, достойного особого внимания, он не обнаружил. Обычные дергающиеся фигуры в разной степени самоконтроля. Музыканты были куда интереснее: абсолютно поглощенные своим делом, не обращающие внимания на колышущуюся перед ними толпу.
Зазвучала очередная мелодия, и тот, что сидел за синтезатором, запел. Григорию сразу же понравился его голос, такие голоса ему всегда нравились, - низкие, с природной хрипотцой. Музыкант пел так же, как и играл: отстраненно, не глядя на публику, то ли сам для себя, то ли для своего компаньона с саксом. Песня была мелодичная и совершенно незнакомая, что-то про поезда, вокзалы и прочую тоску расставаний. Танцующие частично разобрались по парам и заколыхались в заданном ритме, частично вернулись за столики. Снова стали слышны разговоры, зазвякали вилки и бокалы.
Стало совсем уютно.
Гриша по старой привычке подумал, как славно было бы посидеть здесь с Ниной, и в груди его тут же заворочалась жгучая обида и недавнее унижение. Он даже закрутил головой, с силой растирая лоб, таким острым оказалось это чувство.
Соседи по столику оба заметили это движение, замолчали, глядя на паренька, а потом один из них предложил коньячку. Григорий отказался было, но, видимо, сделал это без достаточной убедительности, потому что как-то моментально на столике появилась чистая рюмка, в которую плеснули щедрую порцию напитка, и тут же предложен был общий тост - за справедливость. Тост этот, беспроигрышный абсолютно во всех ситуациях, поддержан был единодушно, и коньяк был торжественно осушен.
Как-то опять же незаметно возник ни к чему не обязывающий разговор - о достоинствах все того же коньяка, о формах мелькающих вокруг официанток (причем мнению "юного приятеля" почему-то уделялось особое уважительное внимание), об этом самом кафе, завсегдатаями которого, оказывается, были новые знакомые Григория. Отрекомендовались, кстати, они Олегом Севостьяновичем и Игорем Константиновичем. Со смехом посетовав на труднопроизносимые отчества, они предложили называть их по именам, без лишних церемоний. Впрочем, после третьей порции коньяка на церемониях было бы смешно и настаивать.
Выяснилось, что Олег и Игорь приходят сюда именно-таки послушать понравившийся Грише дуэт. Музыканты эти - братья Перечесовы, Глеб и Аркадий, и они не какие-то там заурядные лабухи, а чего-то там лауреаты иди дипломанты, но вот играют в этой забегаловке, Бог их ведает, почему. Кое-что они, как водится, сочиняют сами, ничего выдающегося, но есть вполне симпатичные вещи. Тексты так себе, а мелодии очень даже ничего.
В подтверждение своего близкого знакомства с репертуаром братьев, Игорь в ближайшей паузе выкрикнул:
- Ребята! Уличное кафе, ага?
Брат с саксофоном улыбнулся, даже что-то такое приветственное сделал рукой - вижу, мол, узнал. Зазвучало вступление, опять немудрящее, легкое, запоминающееся с первой ноты.
И припев, почему-то показавшийся Григорию словно пришитым отдельно и сделанным в другом музыкальном стиле:
Снова проигрыш, - легкий, воздушный, кончиками пальцев по клавишам и клапанам.
Да и кто бы отказался?
...Теплый, даже душноватый, летний вечер, ароматы млеющих на клумбах цветов, шелест еще не успевшей загрубеть листвы, невнятный шум проезжающих где-то вдали автомобилей, ненавязчивая музыка...
И снова - "ах, это уличное кафе..."
Поделиться книгой: