Четыре птицы
Давид Бурлюк
«Катафалкотанц»
Пусть свиньи топчут
побежденного рыцаря!
М. Сервантес Comme un nageur que
poursuit un requin.
Rollinat Осень 1915 г.
Хор блудниц
Мы всегда тяготели ко злу, Завивая свой танец нескромный, Собирался роще укромной, Поклонялись любовно козлу. И носили извивы одежд, Штоб греховней была сокровенность, Для блудящевзыскующих вежд Нежноформ обольщающих пенность — (Не луны замерзающий луч) И не мрамор блестяще каррарский Исступленною страстью тягуч Тетивы сухожилья татарской. Остролоктных угольники рук, Ненасытность и ласк и свиваний — Жгучепламенный розовый круг, Что охочей, длинней и желанней… Мы всегда прибегали козлу, Распустив свои длинные косы И нас жалили жадные осы, Припадавших истоме ко злу. Книжная оседлость
И впредь тебе стараться надо, Не быть кочующим номадом. Слов торопящееся стадо Гони Поэзии оградам! «Разбойники больших дорог…»
Автору «Стеньки».
Васе Каменскому Разбойники больших дорог При свете киноварь-луны. Корчме пьянит жигучий грог Дальневосточно-стороны. Тесовой горнице купец — Набитый туго кошелек, Отбросив блеклый поставец, Ужасозрит смертенкурок. И тройка скачуща опор Лиловоискроглаз волков Снегами занесенных гор, Яблококрупных рысаков. Исходотваг — прошлостолет? Поэзия больших дорог: Кистикарминнопистолет, Корчме синедымящий грог. Античная драма
Г.И. Золотухину.
«rien que la nuance»
Наполнив золотую ванну Плещеослиным молоком И видеть розомрамор странно, Торчащий локтя острием. Хрусталькабине благовоний, На фонебело глаз эмаль Расцвеченных взволнованно Синьиндиана шаль. Изнеженная нереида, Сидящая спина дельфин За эфиопкою сердитой, Руках утонченный графин. Брегокеан красы подушек Простерт влек, щевластный пляж. Цепей браслет, колец, игрушек, Насилий, войн обманов, краж. Природа
Маши воздушным опахалом
Цветов, кузнечиков и пчел. I У лона древлестарых стен Ты занялася цветоводством, Чаруя сетью тонких вен На ножек белом превосходстве Слежу, смотря тебе во след, Што ты взрастишь трудом прилежным На склоне изощренных лет, На фоне тускло-безнадежном. Вначале желтых мотыльков Развеять звонко над полями, Где снега царствует покров. «Гонимы вешними лучами» Вслед землю — Новую Данаю Низринешь цветмонетоливень. И станут дни подобны раю, Не нужен штык!.. Излишен бивень! II Земля забинтована ватой, Совсем израненный Герой. Мое согласие! права ты, — Зима, упавшая горой!.. И это, следовательно, надо, Штоб бубенцы и лет саней, И блеск, и скрежет рафинада, И лес, зеркально, без теней!.. Вошед привычку, став натурой, Лишение зеленых крас И кочек пашни темнобурой Не удивляет больше нас, — Внезапу вверженных белизны Сугробы североотчизны. Катафалкотанц
Подумать страшно, што пучину Нисходит все, што зримое вокруг, По-днесь безвестному почину На бессловесный смерти струг. Равнялся высоким чином Простейшим нищим стариком Могил измерены аршином, Под земляной раскисший ком. И сколько было ярких песен, Любовных сожигавших чувств, Горячих лет, безмерных весен, Помпезно радостных искусств, И сколько было гордых знаний, И точно выспренных умов, Высоких скал, роскошных зданий, Все, все ушло под гнет холмов. Все стало незаметным прахом, Зловонную сочася гниль, Заране вычисленным, крахом Руководящих жизнесил!.. «Мы должны б помещаться роскошном палаццо…»
…l'artiste est… hante par la nostalgie d'un autre sincle.
Haysmans Где друзья? — разбежались на брег океана
Где подруги? — ушли очарованный лес.
Мы должны б помещаться роскошном палаццо Апельсиновых рощ золотых Гесперид. Гармоничным стихом, наготой упиваться, Но не гулом труда, не полетом акрид. И должны бы ходить облаченные злато, Самоцветы камней наложивши персты, Вдохновенно, изысканно и (немного) крылато — Соглядатаи горних долин высоты. Глубочайшие мысли, напевы и струны Нам несли б сокровенно-упорный прилив; Нам созвездья сияют светила и луны… Каждый час упоеньем своим молчалив. А питаться должны мы девическим мясом, Этих легких созданий рассветных лучей Ведь для нас создана невесомая раса. Со земли, ведь для нас, увлекли палачей… Ароматов царицы — цветочные соки Нам — снесли, (изощренно кухонный секрет)! Нам — склоняются копья колосьев высоких, И паучья наука воздушных тенет, И для нас — эта пьяная тайная Лета Вин древнейших, — (пред ними помои — Нектар!) Нам — улыбок, приветов — бессменное лето, Поцелуи, объятья — влюбленности дар. Редюит срамников
Заброшенной старой часовне, (Благочестия лун лишаи), Где пристрастнее, лучше, готовней Голубые цветы тишины, Под покровом нелепицы темной, Из ножон вынимая ножи, Собралися зарницей погромной Обсудить грабежей дележи. Золотая церковная утварь И со трона навес парчевой, Гнев-слепец окунув эту тварь, Злобоссорой обострили спор, Где сошлись говорить меж собой Взгляд-предатель, кинжал и топор. Аршин гробовщика
На глаз работать не годится!.. Сколотишь гроб, мертвец нейдет: Топорщит лоб иль ягодица, Под крышкой пучится живот… Другое дело сантиметром Обмеришь всесторонне труп: Готовно влез каюту фертом — Червекомпактнорьяный суп. На глаз работать не годиться!.. И трезвый, пьяный гробовщик Не ковыряет палкой спицы Похабноспешной колесницы, Что исступленно верещит Подоплеухою денницы. Обращенные землю
На косогоре — неудобном Для пахоты, работ, жилья, Лежит общении загробном Персон различная семья. Над каждой — холмик невысокий И шаткий перегнивший крест, Овитый высохшей осокой, (могильных угрызений перст)? Иль сплошь… лишившись поперечин, Торчит уныло черный кол — Так погибающее судно Пустую мачту кажет нудно Над зыбью влаги скоротечной, Биющей вечности аттол. Блок колб
На пустынноулицу осени Синий и красный пузыри Протянули свои мечи; Осенили ветхие домики Горебегущие лохмы туч; Одну неделю, 2 недели, три По невылазной грязи скачи!.. Шлепает далеко эхо… Вытекает, слюнится, сочится… «Вы помните „аптеку“ Чехова»? Банок, стклянок вереница; Фигура, лица еврей аптекаря, Наливающего oleum ricini… Отраженная стекле харя; Диавол таращится синий. За перегородкой аптекарша, Сухощава: сплошная кость — Смерть — безживотая лекарша, Палец — ржавый гвоздь. Занимается готовит лекарства, Что не знает аптекарь, она знаток. Аптека грязеосеннего царства Беженцелиловопоток. Перед аптекою гробики Наструганы, сколочены кое-как. Детские гладкие лобики — Жизни безаппелляционный брак!.. Скрежет флюгарки
Попариться кровавой бане, Где время банщиком «нетребуя на чай» Намылит шею, даст холодный душ И саване пристроит на диване. Где на мозоль сочится малочай Разрезанных грудей простоволосых женщин, Где столько небо отлетело душ Студентов, босяков, наивных деревенщин. При электричестве (!) халате парикмахер, Стараясь лезвием зазубренной косы — Затылки, шеи и усы, Бесчисленно является виной, Что голова прощается спиной, Кровавая простыней потодымящий лагерь. Георгий Золотухин
Той — коя красным вспыхнула.
Той, коей климат Москвы
Изменен до цветущего
миндалем Крыма включительно.
Ей, — радостной Евгении
Маврикиевне Ястржембской
развернувшийся автор.
Стих будущего
(Критики не поймут.
Они рабы дряхлых рифмований).
Три люстры горели. Тысяча триста свечей. Посмотри, не Заратустры горе ли Следы сечь — бриза звончей. Открыли двери музык латы. Походной веткой измаян. Вот крылья доверий музы: Пилаты. Бог годной Вед-кой из Каин — Зачаровали метаморфозами. Опять о ней мечтания. Глаза чар овал-комета морфия розами Вопят: огней мечеть дания. Быструю заворожу Диану гоньбою По пятам котов всю. Выстрою забор жути. А ну конь бою! Гроб я дам. Готовься! Грустно девушке
Круг кружев сужен. Мне не быть невестой его. Где-то дымке прощальный ужин У Тестова. Когда еще раз грохнут Колеса Колиной колесницы? Когда выпью грог минут Холеной поясницы? Двадцати отказала. Искала лучшего. А теперь пойдет кокотка зало Жизни выплескать луч его. Сама виновата. Зачем у Тестова, Когда напилась вина, вата Вылезла из места того. Ведь мне барышни давали совет Не подкладывать бюст лишнего. Не послушалась Елизавет,— По фамилии, — Вишнева. Когда дойду до одной…
Царь привез дочку. Не для меня-ли На голубом звездочку Измен меняли? Кармином мысль клоуна Окрашена. Заласкана, зацелована Грудь Машина. Алфавит астр осени Осенит слой похорон. Ты-проходящая-секиру гроз вини. Везет пыткам злой дог-Харон. Новая. Новая. До ската верти Ручкой-любви ручку шарманки. Раскидал на скатерти Умный шар приманки. Чашу-часы ночек Выпивают без остатка. Слышит блудный сыночек, Как выпи воют беса сладко. Но дойду до окончания. Поставлю после измен слез точку. Посижу без окон в чане я, Целую звездочку. Не забуду…
Кричало тело: Прочь латы — He сторониться. Сколько сказок прочла ты Острой странице. Плескался бурный Терек Кормили плечей. Нагие крики берег Омыли ночей. Зобу дьявола Воткну том правил. Все забудь. Я вола Кнутом направил. Дика Фраза: Спи ты я. Пьянит гроздь новь-лица; Сердца ногами взбитые Пляшут не остановятся. Окружили череп елками И не знаем. что поем. Питьпидюмит перепелками Предрассветный водоем. Вырван гвоздь
Четыре ока пробились тину Камней. Два ока видят Палестину. Ко мне! Четыре ока — четыре бреши Малых. Сбруя сердца серебре-же Поймала их. Припало-пало memento-mori Сонету жизни. Клубится глубь — зачатье моря — Ты не тужи с ней. Един — вне тин — у брига ворон Пронзил змею. Пустую миску приговором — Я осмею. Четыре ока пробились тину Камней. Два ока видят Палестину. Ко мне Чему смеетесь вы — подмостки Зря? Чему? Смешны гробовых хлопот доски Зрячему. 
Зачатие русское
Тело зверя сжато осколками — Колкими иголками. Не выкарабкаться. Из рыка, раб. гонца — Камень сверкающий — посылает. Посол пылает. Не все-ли равно: низ-ли, высь-ли?.. Осколками — колкими иголками— Проколоты мысли. 
Жильцы Белогор
Мы жильцы белогорные, Бледные боги, Скорби покорные Русские йоги. Радость райская гостья Порога хижины. Стоим погосте Слезой обижены. Смеемся редко. Печаль беспросветна. Катится каретка — Невеста не невестна. Все дале и дале До ограды агоний. Нам предки передали Испуг погони. А чего боятся?.. Остановитесь! Сзади — смех паяца. А не черный витязь. Духа сны — не вздор-ли Вытирать платками, Вечной спазмой горле Жизнь бить молотками. Русская тревога Села у крыльца. Лик бледнеет йога — Белогор жильца. Дайте нам кровинок Бодрого причастья. Засмеется инок Изумрудом счастья. Побегут по вехам Огневые токи; Заискрятся смехом Зори на Востоке. Плачет у порога Клетке — дума-птица. Дайте воле йога Ярью расцветиться. Буря внутри…
Стихи стихийные взмету над блесками Солнцеполей. Магниты вийные льют перелесками Сон соболей. Зима зеркалится. Кибитка брошена Креста дорог. Инеет Индия. У брови брошь видна — Кристаллов рог. Иду идейною piano — поступью Велений вне. Турнира трубного Дианы тосты пью. Олень огне. Зима зеркалится, а кудри вспаханы И шелестят. Горячей сорности — могуче шаг волны. А челюсть — яд. Взмету над блесками стихи стихийные Солнцеполей. Льют перелесками магниты вийные Сон соболей. В. Маяковскому
Икая от нагромождения потуг, Суя сумбур зловонье нарочито. Чернила гения чумазят лапы дуг. Замен орлов — у нар грачи-то — Зеленый зонт распух. И «Облако в штанах» Батисты Леды пачкает насмешкой. Кидай разнузданный поэт каштаны пах Земли, парнася головешкой. Бей беспринципных псов балдою головы Апаш, сорвав лица гнилой намордник. Покрылись тухлою водой не мало вы, Грязь съест литературный дворник. Индианка
Загубившая двух орлов дух-индианка — Пряной спазмою — «кири». Величайшая комедиантка, Факирша низа Сибири. Бьют бубенцы по животу, Погоняя огни трезубцем, Дайте мне пажи вот ту, Что сделали меня красно-куцым. Один умер. Исходит другой. Но перед паланкина спуском, Дайте прильнуть бедру ногой, Вымыть пятку перешейке в узком. Боится талия
Ваша талия боится пяти пальцев. Моя воля сжата спрутом свадьбы. Прилетело семь венчальцев, Кричат: — Карету позвать-бы! Хорошо. Давайте карету. Поеду любимой невестою церковь, Налить уши анахорету Звуками дымных концертов. Свечи смехом засеребрю, Вскрою синевою подголоски. Слетелись сизому сентябрю Симптомов свирельных полоски. Разрядила радость июль лица. Сердце соловьит садовницу. Колоколами клянчит улица, Поздравляя любовницу. Бедняжка Ю.
Оклеветали Ю. Стала, как росток ал, бедняжка. Сказали — Будто в хлеве талию Сжимая ей ласке азалии Расточал бедовый Яшка. Ю все лица Не нравятся. Плачет, — Не веселится. Жесток палач лет — Нрав отца. Пошла топиться, Спозаранку, Ю — златоптица. Заплакал голубь оком, Целуя розы ранку. Утопилась. Не хочет никто везти Гроб. Без погребения Зарыли ручья слез долинных. Кончена страничка Ю повести. Много таких. не длинных. От земли до небес Бога пения. «Лесбийская любовь лорнировала лиры…»
Лесбийская любовь лорнировала лиры Ленивых ласк, Плыли пальмы, плетя пирамидам Пальмиры Поклоны Пасх. Ноги невесты-невольницы Нила— Ныли на ней. Полымя пламенных пен полонило Плечи полей. Струили сиропы-свирели столицы. Стонали сосцы. Под платьем перьев полуночной птицы Пьянели песцы. Скоро своры солнц сожгут сильфиду Солью сомнёний. Пылит под полом пурга панихиды Палевых пений, Укусы уса — узлы у трона Уснувших уст. Цитра цитирует цирк Цицерона — Червонностью чувств. Я — златоуст. Василиса
Кичка золотая Короны лебяжей Горит каменьях Моих молитв. Полюблю. Полюбя-же Взлетит, как стая Колокольчиков, пенье Над болело, болит. Бледный. Другой, Среди тех кто хуже. На две шелковинки Тоньше, острее; Нес под рукой Листья кружев, Зажег кровинки На костре я. Просит гордо цветка ветка Усталью лепестка Улыбнись ручью. Дрожит аккорда Белая эгрэтка: Вынул лебедь из песка Душу. Чью? Много-ли надо Капель медвяных Взлету заревому Молодых глаз. Ласку услада Подари дому, На темных полянах Звезда зажглась. Заскрипела дверка. Эй. входи-же! Кто там. Здравствуй русской кички Звонкий ободок. Сердца бутоньерка Вас зовет полетам. Мак моей петлички Выкрасил восток. Давид Бурлюк
Давит дно дней Давид, Дымом дышать душно… Хламом холопских хламид Одеты очи отдушин. Кули, кульки из рогожи Набиты комьями глупости. Единый — не толстокоже — Разинул на лугу пасти. Давид, сжатый перегородке, Отцепил цепи угла. Прогнившая от перегара водки Снова бутоны залегла. Давид — на погосте гимны Запел свободно и внятно: Но не были гостеприимны Мертвечины рыжие пятна. Вместо бледных колыханий Молочно-розового напитка, Корове — крови лохани — Подвозила «быстрая» улитка. От холерного поклона Уфу бежала королева: Крепостью одеколона Смывать пикантности хлева. 905 плюс 10. Осанна Давиду Бурлюку! Никогда тучи не занавесят Его ясного. — «Увлеку»… К оружью
Помни. Земля бубнит. От каменоломни Скрипят зубы гнид. Кровит развороченный желудок, Извиваются кишки. Еще… Под свист дудок Нутро нубийки жги. Гонится конница. Кто кого. Желчью последнею низкопоклонница Пачкает соки высокого. Запластанную салом Изодрали благие маты. Шумят над отекшим вассалом Орлы-нумизматы. Вчера Мы клювы о камни точили Футуризма зори и вечера Скрывали подземном бучиле, Сегодня — знамя каменоломни Выступает наружу. Последний удар — Помни… И к оружью. Зинаиде Васильевне Петровской
Ласк ал — ладан лельй. Лилий путы Ели роз венки лучшей Травиат. Ласкал ладонь Лель ей, а лилипуты Пели: розовенький луч шей траве яд. Дьяволобье
Детское платьице Заплатах. Стыдливо пятятся Рыцари утра латах. Обрежем кометам хвосты. Слезам-звездам, луне тупоголовой, Что знает только одно слово: стынь — Пригоршни смеха отвалим. Кто там возле прогалин. Не черти-ли Вертеле Крутятся Над костра огнем. Остро стругнем. Смех-орудьице Сдиранья бессмыслицы, Мозги залезшей. Припечалился подле виселицы Дурацкий леший. Цветах закиси обнаглели Дьяволы. Поясница хрустела. Белую думу о нагом Леле Давил лохматый груз тела. Пожалуйте превосходительства — Черти вместе. Всех вас гуртом для сожительства Вертеле поместим. Вишь животы разживотили Падалью вчерашней. Искусство объидиотили Фундаментальной башней. Жизнь покрыли Грязными слоями. Оторвали лодке крылья, Спрятали души весла яме Черные своры Ревели чащах. Поцелуем просфоры Полей звучащих. Откроем Черепные саквояжи. Мысли — мудрые мухи, роем Взыграют утреннем пляже Сорвано датское платьице Заплатах. Стыдливо не пятятся Рыцари утра латах. Сон
Грозными воплями грозы грозили Перепелить караван. Влагой тягуче рыдала Бразилия. Небом залив сарафан. Визжала задвижка. Движение колик Душил зубами замок. Под круглой копною испуганно кролик Сжимал рыжей шкурки комок. Орел принимал за орлов перепелок, От страха зажав крепко клюв. Стекала на плечи невинные ёлок Чугунная капля сока клюкв, То ненависть резала девичьи груди Острым перочинным ножом. Молнии гулко кипели запруде, Нагло орали — подожжем! Вздрогнул на дрогах песочный мертвец — Радость рожденная страхом. Высшую вышку построил певец Утра, влетавши Аллахом. Любовь Алексеевне Ненашевой
Дарит крепчайшее звено Сцепленье косвенных событий. Двум тонко-струнным суждено Гранить алмаз глубинных вскрытий. На черный день мы бросим сноп Улыбок, чище солнца дара. И лихорадочный озноб Согреет лаской ненюфара. Огни тумане без лучей, Но, оттого, еще заметней. Освобожденных богачей Встречала ночь печалью летней. Не плачь! Насмешка Анатэмы Не стоит грусти тихой крови: Без слез сгорают кризантэмы На бледно-голубом покрове. Они равны богам за то, что шуме встреч Сумели белизну сберечь!.. У тихой обители Вы видели Грусть… Да? Пусть… Зарождение
Сферы тайн высоких. Где рокот громов. Спадает сок их Раздавленных умов. Стихиен крик: — Ударь его! Убийство мысль влита: Рыдает кровью зарева Надземная плита. Дождями глаз напоены Синодики имен; Стекают тихо воины Беззвучие времен. Доколе будешь мчаться ты Зловещий Жизнесек? «Лишь девятьсот шестнадцатый». «Раздавит мой набег». «Двенадцать миллионов» «Людей земле верну». «Для зарожденья звонов» «Великому зерну». «Тот сохранит от плети» «России целину», «Кто рос тени столетий» «Молясь земле-зерну». «Тот победит кто плугом» «Идет навстречу злу». «Я гимн пою над кругом» «Крестьянскому жезлу». «Во все стороны колчьями…»
Во все стороны колчьями Мясо свежее. Началось Льежа, — и Прочими Этапами —, Давит лапами, Осточертело Германия, Свою и чужих шкуру. Скажите, каком романе я Читал про Европейскую культуру? Где она?.. У людоедов Австралии?.. Да!.. Да!!! Ведь у них только во время обедов Мясные вакханалии. Нам больно, но нельзя остановиться— Надо биться. — Последними славянинами, Не так-ли? Пока красными винами Мы не иссякли!!! Мой дом
Ко мне открыта дверь. Пусть входит всяк: Враг, друг, откормленный и бледнолицый. Мой дом — волнах мигающий маяк, Противоядие — отравленным столицей. Шуми дворец Радушьем обесцветь Израненных кораллов пурпур сочный. Я — славянин. Пляши, пляши медведь, Свети маяк над чернотой порочной. Я знаю: дальше Тартар палачу Свезет меня ладья гребца Харона. Ну, а пока обол не заплачу — Ко мне враги-друзья — блестит моя корона. «Рьяно Громыхают колеса…»
Рьяно Громыхают колеса истерического завода. Срезанные сердца злаков и бурьяна Выполняют роль громоотвода. Все сословия смешал длинный окоп. Слились цели. Ружейном прицеле Грандиозный подкоп Под устои железного кулака, Сжавшего дыхание. Кровавой зари жуткие облака Струят благоухание… Не ухайте совы Стоном сумасшедшего! Скрипят засовы Ворот прошедшего. Завтра новые молнии кинет гроза на весь Свет; Завтра откроет занавесь — Завет. Perpetuum Mobile
Стучит костьми скелетов стая. Кладбище тянет, как магнит. Курган растет, но нарастая, Венок бледнеющих ланит Вплетает огневые маки. И снова день, и снова ночь — Зовет, зовет, живущих браке, Оковы тленья превозмочь. Открыв телесные кингстоны. Мы распыляем вновь курган; Любви отточенные стоны Глушат мистический орган. Любви — зародыши начала И распыление концов. Ночь — томных ласках закачала Магниты сгнивших мертвецов. Сверкающих во тьме ячеек — Вы видите-ль блестящий сноп. То стая звонких канареек Вспорхнула, чтоб низринуть гроб. «Писки. Человеческих туш близки…»
Писки. Человеческих туш близки. Следят за мной глаза гиен Из скважин И щелей, Ждут, когда я буду убиен, Загажен Слизью ущелий… Повседневное, Хлевное Орет на перекрестках Ртом миллионности, Лживых блестках Распространяя сонности. Под сенью серенького правила Коронованной неприличности, Все-же мысль расправила Крылья личности. Поет душа гения, Зажигая искры на болоте, О соединении Святой крови и святой плоти Завывайте гробокопатели среди бездорожья… Ставьте, пахнущую язвами помеху, Мистическим слезам и смеху. Я знаю дорогу Божью.
