Пистолет

Трех дней на подъем снаряжения им все же не понадобилось. На это ушло только два дня, два полных дня. Грузовик уехал, и они начали подъем в полдень, и в полдень же, ровно через двое суток, отправился наверх последний ящик гранат. Капрал Фондриер, который не был человеком властным и заработал свое капральство просто девятью годами службы, решил, что первым делом надо поднимать фляги с водой. Их было четыре штуки. Взяли все сразу, по фляге на человека. У большой глыбы, мимо которой пришлось карабкаться стороной, две фляги оставили, и получилось по два носильщика на флягу. Дальше, примерно в четверти пути от верха, там, где русло выходило из узкой расселины, начинавшейся на открытом склоне, третью флягу кое-как умостили на более или менее ровном камне, и у них осталась одна на четверых. Но и с одной едва-едва влезли.

Слава богу, в расселине хватало выступов и трещин и было на что опереть краешек фляги, пока кто-то из носильщиков переставлял ногу. Но когда они, задыхаясь, вылезли на открытый склон и думали, что самое худшее позади, выяснилось, во-первых, что склон этот, казавшийся снизу таким приветливым, уходит вверх под углом 50 или 60 градусов; а во-вторых, тут не за что, совсем не за что ухватиться, кроме травы, а она не держала. Деревья кончились еще внизу расселины. Тут они почувствовали, что действительно стоят на скате крыши. И картина была именно такой.

Преодолеть это новое препятствие можно было только одним способом: ползти по-крабьи – спереди двое тянут, сзади двое толкают – и таким манером волочить флягу все двести метров до верха. Стоило проползти десять метров, и кто-нибудь начинал соскальзывать, а остановиться можно было тоже только одним способом – перекатившись на спину и воткнув каблуки в склон. И отдохнуть было можно только одним способом: выскрести каблуками ямки в земле, поставить флягу стоймя и сидеть вокруг нее на корточках, потому что отпустить флягу значило потерять ее навсегда.

Наверху, на самой седловине, склон делался отложе, под конец – градусов двадцать, а потом обрывался на другую сторону. Тут они оставили четвертую флягу, осторожно слезли по расселине за третьей и втащили ее. Потом спустились обратно, почти до низу, за другими двумя флягами и повторили оба эти восхождения. Все остальное имущество: ящики, коробки, пулеметы, станки к ним – внесли таким же методом, поэтапно, но самым неудобным, опасным и, можно сказать, неподъемным грузом были все же эти первые четыре круглые фляги с водой. По дороге к расселине корни и сучья деревьев каждый раз цепляли людей, выбивали из равновесия на скользких камнях, а когда на них пробовали опереться сверху, они подавались. Гора приняла их, как своих врагов. Они работали весь остаток дня, до темноты, работали весь следующий день, работали все утро третьего дня.

Это была изнурительная, страшная, убийственная работа. Но все мучения были забыты, заслонены тем, что открылось перед ними, когда они в первый раз, с первой флягой воды, взошли на седловину. И переживание это повторялось всякий раз, когда они, валясь с ног, втаскивали туда очередной груз, – и всякий раз возвращало им силы. Как будто они поднялись сюда впервые.

От этого зрелища занимался дух. Под ними зеленой лоскутной картой раскинулась вся долина Канеохе, она уходила на север между горами и морем, теряясь в дымке, и выглядела, наверно, так же (разве только чуть цивилизованней), как в ту пору, когда ее увидели подданные Камехамехи, впервые поднявшись на Пали. Они стояли в свободно продуваемом пространстве, из-за ветра еще острее ощущая высоту, и у ног их – то есть уже как бы их владением – лежала почти пятая часть острова. От белой полосы прибоя на востоке до затянутых облаками гор на западе все было их собственностью, потому что они стояли над этим. Когда они влезли сюда и смотрели в первый раз, с аэродрома Белоуз в долине взлетел бомбардировщик Б-18, набрал высоту и стал выполнять фигуры. Он все равно был метров на триста ниже их, и они смотрели на него сперва с изумлением, а потом с превосходством.

Быть на перевале пусть не первыми, кто сюда поднялся, но первыми поселенцами и прожить здесь неделю или десять дней – для всех четверых это с лихвой окупало изнурительный подъем и переноску имущества. За все время (а сменили их только через семнадцать дней) они ни разу не ступили на ровное место и так привыкли ходить по склонам, что, спустившись вниз, удивлялись ровной земле. Сам перевал, седло его, втягивал все ветры, как сифон, дуло так, что ставить палатки и просто находиться там было невозможно – оставался только один, несший дежурство у пулеметов. Но, поразведав, они нашли другой, более или менее покатый склон за скалой, где и разбили лагерь: поставили обе палатки и сложили из камней очаг. Тут они стряпали, грели воду для бритья, мылись, когда была охота – а бывало это редко, – и жили. Спали всегда на скате. Однако они с самого начала сообразили поставить палатки выходом вниз, глухой стороной наверх, чтобы ноги были ниже головы. Поэтому в постель им каждый раз приходилось вползать – тоже необычное переживание. Он был настоящим приютом в горах, их маленький склон с двумя палатками и очагом посередине, с посудой, топорами и другим имуществом, валявшимся как попало, он укрывал их от ветра и непогоды и быстро стал каким-то обжитым, домашним. Почти все дни в свободное от дежурства время они, как возбужденные мальчишки, в одиночку или попарно рыскали по безлесным склонам главной цепи или внизу, по лесным опушкам.

С тех пор как роту Маста перебросили на побережье, а сам Маст стал обладателем пистолета, он впервые был счастлив. И причину этого, если бы он искал ее, Маст нашел бы без труда. Здесь ему не нужно было думать об охране пистолета.

Ощущение того, что они на войне, придававшее смысл пистолету, не покинуло Маста. Не покинуло оно и остальных, хотя, по правде говоря, здесь бывали минуты, особенно во время прогулок, когда Маст о ней забывал. Но большую часть времени эта туча (с которой они так свыклись за следующие несколько лет, что она как бы стала их частью) не давала о себе забыть, чернела в глубине сознания, тяготела над всем. Так что личный и неотлучный враг Маста, его демон – японский майор с саблей – никуда не делся. Он был тут. Но от привольной жизни в горах он обесплотел, из выпуклого живого образа превратился всего лишь в идею. А Маста, подобно многим другим, отвлеченные идеи совсем не так волновали, как непосредственная действительность.

Возможно, Маст не испытывал прежней тревоги за своего защитника, за пистолет, еще и потому, что здесь, среди горных вершин, вездесущая, неотвязная и неодолимая власть армии над каждой мельчайшей деталью их жизни кончилась, отодвинулась куда-то на средний план. Здесь эту власть представлял только снисходительный и добродушный начальник, капрал Фондриер.

А Фондриер и сам, как видно, испытывал нечто подобное: через несколько дней он даже перестал требовать, чтобы у пулеметов постоянно кто-то дежурил. В конце концов, сказал он, берег, где могут высадиться японцы, отсюда виден. Высадятся – часового поставить сто раз успеем. Он попросил только, чтобы в лагере всегда оставался хоть один человек. И тогда все это дело превратилось в сплошные каникулы.

На Макапу Маст жил в страшном напряжении – он старался сохранить пистолет и знал, что множество людей вокруг только и ждет случая захапать его. Из-за пистолета его ничто не радовало, даже сама жизнь. И теперь, когда он вздохнул с облегчением и расслабился, он расслабился до конца. Он расстался с неудобным обычаем засовывать на ночь пистолет под рубашку, за брючный ремень, и снимал перед сном пояс с кобурой и подсумками. Пояс он сворачивал и клал в головах, в глухой стороне палатки, и впервые за много недель стал высыпаться. Теперь он даже днем не носил пояса, а оставлял его в палатке, как другие. По скалам не больно полазаешь, когда на тебя навешано такое хозяйство.

В конце концов, рассудил он, их здесь только четверо. А лагерь у них такой маленький и живут они в такой тесноте, что, укравши, и спрятать-то негде. А потом тут, на верхотуре, в такой дали от мира, от войны, от армии, от всего, они четверо как бы заключили между собой перемирие, не только касательно пистолета, но и всего прочего. И оно их радовало. Нарушить его было бы страшной низостью, и, наверное, так считали все. Это было видно по О'Брайену.

Отношения у Маста с О'Брайеном оставались такими же, как на Макапу: они разговаривали только при крайней необходимости – по делам службы. Но здесь то ли от чувства, что они уже не под ногтем у армии, то ли от того, что они вместе своротили как будто бы и немыслимую работу – подняли сюда снаряжение, – то ли от того, что поневоле находились рядом, они стали разговаривать н е т о л ь к о по службе. Началось это с отрывистых, неприветливых «Здорово», причем смотрели друг на друга настороженно, готовые тут же отыграть назад, если другой осадит. Потом добавилось еще несколько натянутых слов, наконец, улыбка, другая. И вот однажды, когда Маст сидел на перевале и любовался видом долины, который им до сих пор не приелся, к нему подошел О'Брайен и сделал такое заявление:

– Слушай. Я знаю, что ты оставляешь пистолет в палатке. Так я тебе хочу сказать: ты не бойся, что я его стырю. Ну, пока мы тут.

Маст уже почувствовал это отношение не только у О'Брайена, но и у остальных, или так ему показалось; иначе он ни за что бы не оставлял пистолет без присмотра. Но теперь, когда О'Брайен высказал это вслух, Маст как-то застеснялся и не нашелся что ответить.

– Ладно, спасибо, О'Брайен.

О'Брайен принужденно сел и тоже окинул долину взглядом. Сегодня по ней бежали тени туч, а в нескольких километрах от них одна туча, только одна, пролилась дождем.

– Здесь как-то по-другому. Не знаю почему. Наверно, потому, что война далеко.

– Наверно, поэтому, – стесняясь, сказал Маст. Далеко внизу с аэродрома Белоуз взлетел самолет и, поблескивая на солнце, стал кругами набирать высоту – все еще далеко внизу.

– Здесь как-то по-другому. Не знаю почему. Наверно, потому, О'Брайен.

– Ага, непохоже.

– Но ты не думай, Маст. Пистолет мне все равно нужен. Я считаю, у меня на него больше прав, чем у тебя. Как вниз спустимся, я его у тебя добуду – не мытьем, так катаньем, понял? Тебе он не нужен. Мне – нужен. Хочешь так, хочешь, будем здесь товарищами. – Ладно; не хочешь – как хочешь.

– Ладно, пускай будет так, – принужденно сказал Маст.

– Ладно, – так же принужденно сказал О'Брайен и протянул большую, как окорок, руку. – А долина наша сегодня красивая, точно? – сказал он, немного выждав после рукопожатия.

– Да, красивая, – ответил Маст. Они, все четверо, называли ее «нашей долиной»: посмеивались над тем, что чувствуют себя хозяевами долины, глядя на нее сверху.

Вдруг ни с того ни с сего, будто бы без причины – по крайней мере, сам он причину не мог определить, – на Маста нахлынуло необъяснимое чувство, и такое сильное, что он испугался, как бы не расплакаться. Поэтому он вскочил и быстро пошел прочь, удивляясь самому себе.

Ну что ж, по крайней мере, пока они здесь, его пистолет в безопасности и можно жить спокойно. Так думал Маст. Веда только в том, что пистолет не был в безопасности – не был. На десятый день их дежурства на перевале Маркони четвертый солдат – высокий, худой, тихий южанин Грейс попытался украсть его, а вернее, просто взять.

ГЛАВА 9

В общем, если Маст обрел покой прежде всего благодаря тому, что избавился от армейской власти, в итоге из-за этого же самого безвластия он опять чуть не лишился пистолета.

Сосед Маста по палатке, долговязый, тихий, приветливый южанин Грейс, но-видимому, долго боролся с соблазном, с искушением, которым был для него незарегистрированный пистолет Маста, круглые сутки безнадзорно лежавший в изголовье. В конце концов он не устоял. На десятый день, облазив какой-то новый утес, Маст вернулся в лагерь и застал там Грейса, который уже отстегнул пистолет от его пояса и как раз пристегивал к своему.

– Эй! – всполошился Маст. – Эй! Что ты делаешь!

Южанин поднял голову, улыбнулся нехорошей, злой улыбкой и вдруг перестал быть тем тихим, приветливым человеком, с которым Маст уже десять дней спал бок о бок.

– Как выгляжу, Маст? – сказал он.

Маст так и остановился на повороте тропинки, которую они уже протоптали от перевала, в обход скалы; ему казалось, что глаза обманывают его.

– Но нельзя же! – закричал он, и разрозненные слова, клочки и обрывки мыслей беспорядочно понеслись у него в голове – мыслей не только о пистолете, но и о том, что означал для них этот перевал, о том, что сказал О'Брайен. – Нельзя же! Не здесь же! Не на перевале!

Грейс уже застегнул один ремешок кобуры и, прервав свое занятие, поднял голову и снова поглядел на Маста с жестокой, злой усмешкой, которая сделала его неузнаваемым.

– А кто мне запретит?

– Мы! – сказал Маст. – Мы все!

– Не-е, – сказал Грейс, не выпуская из рук пояса с наполовину прикрепленной кобурой. Маст двинулся к нему, но он не пошевелился. – Этим двоим – какое дело до тебя и до твоего пистолета? Думаешь, помогут? Не-е. А сам ты ничего со мной не сделаешь – маловат и кишка тонка.

Маст шел к нему по тропинке.

– Слушай, Маст, – сказал Грейс. – Ты говоришь, купил пистолет. А откуда я знаю, что ты купил? Может, ты украл. А если и купил, значит, другой украл, так? Ну вот, теперь я его украл. А попросту говоря – взял.

Маст все подходил, но в нескольких шагах остановился.

– Нельзя так. Неужели не понимаешь? Ну хоть не здесь, не на перевале. Ты человек или нет? Что же у тебя – ни чести, ни совести? Есть у тебя порядочность?

– А где твоя была, когда ты покупал ворованный пистолет? Я считаю, порядочности у меня не меньше, чем у других, – сказал Грейс с той же нехорошей, злой ухмылкой. – Слушай, Маст. Мы здесь последний день. Ротный сказал, через десять дней нас сменят, так? Так. Я дождался до последнего дня. Мне тоже тут понравилось. Я не хотел ничего портить. Потому и ждал. Потому что портить не хотел. Но дурак бы я был, если бы стал ждать дальше. Смена может приехать в любую минуту. А приедет – тогда все накрылось. Когда мы отсюда спустимся, все опять пойдет как раньше. Мы обратно в армии, и кто его знает, куда нас кинут через неделю. Ты, как спустишься с горы, обратно будешь спать с пистолетом под рубашкой. Доберусь я тогда до него?

– Но это обман! – сказал Маст. – Ты же знаешь, я всем верил.

– Ишь ты, обман, – равнодушно ответил Грейс. – Это еще как посмотреть. Я так смотрю, что это не обман. Я так смотрю, это ты меня обманывал. Потому что мне пистолет нужнее, чем тебе. Слушай, Маст, – рассудительно и настойчиво продолжал он, держа в руках пояс с наполовину пристегнутым пистолетом. – Ты ведь знаешь, какое мое место по штатному расписанию? Я связной. Нас, связных, трое в роте. Пеший посыльный. Кому достается хуже, чем ротному связному? Мне все время бегать одному, и, кто его знает, может, за линией фронта. А что, если я налечу там на патруль в одиночку? А с патрулем ихний уродский офицер с самурайской саблей? Что, если я потеряю винтовку и попаду в плен? С этим я хоть парочку офицеров уложу и для себя пуля останется. Сам знаешь, как они пытают пленных и кромсают саблями.

Голос у Грейса стал очень напряженным.

– А взять тебя, Маст. Тебе на роду написано быть писарем. С твоим образованием. Пока суд да дело, пристроишься в тыловом эшелоне ротным писарем – точно же?! На кой тебе там пистолет?

– Не собираюсь я быть писарем, – сказал Маст, и собственный голос показался ему старческим, просто от того, что столько раз приходилось это повторять.

– Собирайся не собирайся, а будешь, – убежденно возразил Грейс– Я не понимаю, почему он должен быть у тебя в тылу, когда он мне на фронте нужен.

– Говори что хочешь, – сказал Маст. – Ты вор. Прохвост и обманщик.

– А я думаю, что нет, – ответил Грейс. – И уверен, что нет.

Так они стояли, уставясь друг на друга и не придя к единому мнению, как вдруг Маст услышал за спиной шаги на тропинке, повернулся и увидел, что Фондриер и О'Брайен возвращаются из очередной экспедиции.

– Тебе этого не спустят! – крикнул он через плечо Грейсу, а потом, раскинув руки, пожаловался им на вероломство Грейса и рассказал, что сейчас произошло.

Грейс стоял у него за спиной и невозмутимо слушал, держа пояс с наполовину пристегнутой кобурой.

Маст указал, что Грейс, его сосед по палатке, не только обманул его доверие. Грейс не только повел себя как вор и наплевал на свою честь и совесть. Он поступил гораздо хуже: он погубил весь поход, перевал, долину и все, что с ними связано, – мирную жизнь, покой, тишину и все, что они тут вспоминали. За несколько секунд Маст сумел произнести довольно увлекательную речь.

– Неужели мы спустим ему это? – заключил он, снова раскинув руки.

Капрал Фондриер смущенно кашлянул и потупился, а сконфуженный О'Брайен отвернулся с напускным безразличием.

– Меня как командира твой пистолет не касается, – сказал Фондриер, – и моего задания тоже. Не понимаю, при чем тут мы с О'Брайеном. У тебя твой пистолет или у Грейса – мне от этого ни жарко ни холодно.

– Правильно, – сказал О'Брайен. – По-моему, это ваше с Грейсом дело. Мне от твоего пистолета пользы никакой. По-моему, ты даже просить нас не имеешь права.

Маст глядел на них, по-прежнему раскинув руки, и не мог поверить, что они не захотят помочь ему, хотя бы только из моральных соображений. Даже не принимая в расчет того, что он значит для них как человек. Вспышки и осколки самых разных мыслей и чувств пронизывали его: загубленный мир на перевале, поруганная его вера в людей, десять дней желанного покоя, тоже теперь пропавшего, низкое поведение этих двоих в таком глубоко нравственном деле, невообразимая бесчестность человека, который стоял у него за спиной. Маст даже не мог разобраться в этих чувствах – так они были перепутаны и так быстро проносились в его душе, но суммой, итогом их было праведное возмущение.

Вооруженный им, Маст резко обернулся и изо всей силы налетел на Грейса – протаранил головой в грудь и одновременно схватил рукой наполовину пристегнутую кобуру с пистолетом. Грейс стоял на тропинке перед палатками, где пологий склон переламывался и переходил в крутой, сбегавший к расселине в скале. От удара головой Грейс потерял равновесие. Он инстинктивно шагнул назад – нога нашла лишь воздух. Уступ под ним был невысокий, полметра, а то и меньше, но этого хватило, чтобы упасть, и, падая, он выпустил пояс с пистолетом. Пистолет снова перешел к Масту; он стоял на тропинке и, тяжело дыша, наблюдал, как Грейс катится но крутому склону к зеву расселины, готовому принять все, что падало или скатывалось с трех сторон.

Грейс прокатился метров тридцать или сорок по двухсотметровому склону, но все же сумел уткнуть в него каблуки и остановиться. Он встал и, припадая на руки, глядя вверх все с той. же нехорошей, коварной, злой усмешкой, скорее оскалом уже, а не усмешкой, побежал по склону к Масту.

Маст, наблюдая за ним, с лихорадочной торопливостью отстегивал кобуру от пояса. На его счастье, она была пристегнута только одним ремешком, иначе он не успел бы. Он бросил пояс за спину, к палаткам, но тяжелую кобуру с пистолетом выпустить из рук уже не решался, потому что не доверял никому.

За несколько шагов от тропинки Грейс предусмотрительно взял в сторону, хотя у Маста и в мыслях не было ударить его ногой. Таким образом, он вышел на тропинку на одном уровне с Мастом, но шагах в десяти от него. Он задержался на секунду, чтобы перевести дух, и с той же застывшей улыбкой кинулся с кулаками на Маста. Он был на голову выше Маста, хотя сложен чуть пожиже, и руки у него были, по крайней мере, на пятнадцать сантиметров длиннее. Маст пытался защищаться, не выпуская из рук кобуры с пистолетом, но первый же удар угодил ему в ухо, и в голове загудело. Удар сбил его с тропинки, но пистолета он не выпустил, а поэтому тяжело упал на бок и сразу же кубарем покатился по склону к расселине, как перед этим Грейс.

Он все равно не выпустил пистолета, но, скребя ногтями свободной руки по земле, стараясь уткнуть то мыски, то пятки в процессе вращения, в конце концов как-то развернул тело по ходу и остановился.

Затем он тоже стал карабкаться к тропинке. Теперь он понимал, что отнять пистолет мало. Надо заставить Грейса отказаться от пистолета, избить Грейса, а иначе Грейс его заставит отказаться. Но положить пистолет он не мог из страха, что его заберет О'Брайен или Фондриер. Опасаясь теперь удара ногой, он решил прибегнуть к той же тактике, что и Грейс, и заранее свернул в сторону. Однако Грейс, который первым это придумал, на маневр не попался. Он бежал по тропинке рядом с Мастом, все время держась прямо над ним.

За несколько шагов от тропинки, где Грейс еще не мог достать ногой, Маст остановился, тяжело дыша и по-прежнему сжимая пистолет в левой руке.

– Иди, гадюка, – протянул Грейс. – Я жду. Получишь ногой по рылу.

Ничего не оставалось, как подняться, и Маст, тяжело дыша и глядя вверх, собирался с духом. Но тут вмешался О'Брайен.

– Погодите! Маст, дай мне пистолет, я подержу.

– Тебе! – пропыхтел Маст.

– Подержать – честно. Я отдам тебе. Или Грейсу, если скажешь. Ты же не можешь так драться.

– Скажет, – пообещал Грейс со злой усмешкой.

– Ты думаешь? – сказал Маст. – Ладно, –ответил он уже О'Брайену. – Дай подняться, – обернулся он к Грейсу.

– Держи карман шире, – ухмыльнулся Грейс – Я от своей выгоды не отказываюсь.

– Эй, – сказал О'Брайен и спустился на тропинку недалеко от Грейса. – Тогда кинь мне.

Маст, тяжело дыша, поглядел на него долгим взглядом.

– Обещаю, что отдам тебе, – сказал О'Брайен. – Или Грейсу, как скажешь. Я не такая сволочь. Раз обещал.

Маст подумал немного, не сводя с него глаз, а потом молча кинул вверх пистолет и приготовился налететь на Грейса. Другого пути у него не было.

Маст следил за ногой и отдернул голову в сторону, удар скользнул по уху – опять по тому же, и всю эту сторону обожгло страшной болью. Обалдев от нее, он нырнул вперед, схватил другую ногу Грейса обеими руками, оторвал от земли, перекатился на бок и дернул еще раз. С яростным ругательством Грейс полетел через спину Маста и снова покатился вниз по склону; когда он затормозил, Маст уже господствовал на тропинке.

На этот раз, когда Грейс бросился наверх, Маст не позволил ему зайти сбоку, а, воспользовавшись его же системой, стал держаться над ним. Перед тропинкой Грейс тоже остановился, чтобы немного прийти в себя, набраться смелости и заодно отдышаться. Потом со злобной усмешкой, остервенело выкатив глаза, кинулся. В школе Маст полгода занимался боксом: он сделал обманное движение влево и, когда Грейс отклонил голову, нанес ему в лицо страшный удар ногой, в которой было вложено все праведное негодование, тлевшее в нем с тех пор, как он застал Грейса за кражей, – нет, тлевшее еще задолго до этого: с тех самых пор, когда первый человек в первый раз попытался отнять у него пистолет, его надежду на спасение. И этот удар в итоге решил дело.

Грейс вскрикнул от боли, упал и покатился, держась за лицо и не переставая ругаться. Наконец он остановился, сел на корточки, держась рукой за распухшую щеку, потом двинулся наверх. Маст торжествующе улыбался; на этот раз он не стал ждать, а, как только Грейс подошел ближе, сам бросился на него сверху, и они покатились вместе, колотя и хватая друг друга. Они прокатились больше половины расстояния до расселины и разумно решили прервать борьбу, пока еще можно остановиться.

После этого ни одному из них больше не удалось подняться на тропу. Стоило одному броситься наверх, как другой хватал его, оттаскивал назад и, получив таким образом преимущество, бил. После нескольких попыток и тот и другой перестали стремиться к тропинке.

Это была дикая, нелепая, безумная драка: на крутом склоне горы, под ошеломляюще синим и солнечным гавайским небом, но которому безмятежно плыли белейшие, пушистые комочки кучевых облаков. Далеко-далеко внизу, за крутым и ровным, как лыжный спуск, склоном горы, между черных скал, вдоль прерывистой полоски пляжей, белел прибой, а по шоссе, маленькие, как кремешок для зажигалки, ползли машины, словно не было на свете этих двоих, которые дрались наверху.

Маст дрался упрямо, стойко, то и дело оскальзываясь на крутом склоне, задыхаясь, хватая воздух ртом, и удары гудели в его голове и теле, как большой колокол. Он едва ли помнил уже, из-за чего драка, он знал только, что должен победить и что его бьют. У Грейса были гораздо длиннее руки; в силе он немного уступал Масту, зато доставал его втрое чаще, и Маст это понимал. Хотя он продолжал драться – опять удар, опять выдержал, опять оскользнулся, опять устоял, – он понимал, что побежден. Хотя он продолжал наносить удар за ударом, он уже смирился с поражением. Поэтому для него было полной неожиданностью и прямо чудом, когда после особенно тяжелого обмена ударами Грейс вытолкнул из разбитых губ: «Хватит. Сдаюсь. Твоя взяла».

Маст, с карикатурно распухшим лицом, согнув руку для удара, смотрел на него заплывшими глазами и не верил. Лицо у Грейса тоже распухло, и, пожалуй, еще хуже. Вся правая сторона, куда пришелся удар ногой, была желто-багровой, и глаз не открывался.

– Не могу, когда бьешь по разбитому глазу, – кое-как вылепил Грейс толстыми губами, но не без достоинства.

Маст опустил кулак, повернулся и пошел вверх но склону. Дважды он оскальзывался и падал на колени и совсем не был уверен, что взойдет. Но взошел и, взойдя, направился прямо к О'Брайену, взял у него из рук пистолет с кобурой, вернулся к палатке и пристегнул кобуру к поясу, с которого ее снял Грейс. Тогда он сел. Потом, словно вспомнив, взял пояс и застегнул на себе.

Чуть погодя приплелся Грейс и так же тупо уселся перед входом в палатку.

– И больше мой пистолет не трожь, – протолкнул сквозь распухшие губы Маст, глядя на него заплывшими глазами. – Или получишь по новой. А если захочу оставить пистолет в палатке, я оставлю, а ты оставь его в покое.

– Ладно, – хрипло сказал Грейс. – Но если бы ты не заехал ногой, ты бы со мной не справился. Может, мы с тобой еще потолкуем.

Но ясно было, что он просто храбрится, и в оставшуюся неделю он так и не собрался потолковать с Мастом. Маст был рад. И хотя он решительно заявил, что будет оставлять пистолет в палатке, он его больше не снимал. Рисковать не имело смысла. На ночь он опять засовывал пистолет под ремень и под застегнутую рубашку и даже пояс с кобурой и обоймами не снимал. Как только он смог двигаться – а смог он только к вечеру после драки, – он объявил Грейсу, что отселяется. Он не будет жить с обманщиком и вором. Он спустил палатку, отстегнул свою половину, забрал свою веревку, свою долю колышков и устроил себе ложе из полупалатки и одеял с другой стороны очага.

Впрочем, все это не имело значения. Ни палатка, ни ношение пистолета. Лад и согласие, царившие на перевале Маркони и в историческом первом охранении перевала, были поломаны. Грейс угрюмо продолжал стелить себе на месте бывшей палатки; остальные двое тихо сидели в своей. Все они опять уяснили, что они еще в армии, что эта армия и мир, окружающий их, воюют. Драка положила конец странным и почти идиллическим каникулам, вернула их в ту жизнь, какой им положено жить. Смена в тот день не явилась, не явилась и на следующий, но им было все равно. За день до драки они были бы рады-радехоньки, что смены нет, а теперь они не смотрели друг другу в глаза и разговаривали только при крайней необходимости. Само собой разумеется, Маст не разговаривал с Грейсом. Когда криками из расселины дала знать о себе, а потом и вскарабкалась на склон смена, у них оставалось полфляги воды, пол-ящика сухого пайка и они уже подумывали послать кого-нибудь вниз – выяснить, в чем дело. Никто не огорчился, что смена пришла, что им уходить.

Даже Маст не огорчился. Пока он скатывал одеяла и собирал свои вещи, мысли его были заняты в основном тем, что ему сказал неделю назад О'Брайен: что внизу он постарается каким угодно способом отобрать у Маста пистолет. Один раз он оторвался от мешка и поглядел вниз на длинный-длинный склон, сбегавший к равнине, где по ленточке шоссе ползли машины величиной с кремешок для зажигалки. Это была прекрасная картина, и, глядя на нее, трудно было представить себе, что внизу кишат люди, сговорившиеся отнять у него пистолет, его надежду на спасение. Но опять же, и здесь, наверху, прекрасная картина, если поглядеть снизу. А чем кончилось? Покоя как не бывало, сама намять о счастливых днях испарилась, правда, и лицо почти зажило; и вот со всем этим Маст вновь спускался в заверть Макапу, чтобы биться за свое спасение. Там хотя бы была власть. А где власть, там правила. Там хотя бы никто на него не набросится. Здесь, на горе, нет и этого. Маст, как и остальные трое, разочаровался в перевале Маркони.

Одно осталось при них – сознание, что они ветераны. Оно родилось, когда они вылезли из расселины, которой не видели две недели, и снизу посмотрели вверх, оно росло, пока они спускались к грузовику по водороине, загроможденной камнями, и продолжало расти, пока они ехали в грузовике – сперва к шоссе, а потом по нему к командному пункту. Они были первым охранением перевала Маркони, они были там, где никто из этих не был, и сделали то, чего никто не делал.

ГЛАВА 10

После возвращения на Макапу Масту пришлось недолго ждать покушения на своего защитника. А именно меньше недели. Его брали на пушку, ему заправляли арапа, ему совали лапу, его брали на храпок – в такой последовательности. Ему казалось, что он превзошел и на себе попробовал все, какие есть, методы. Но было еще одно, о чем он даже не подозревал: честный человек. Во многих отношениях это оказалось самым худшим.

Однако из своих испытаний Маст вынес кое-что другое, кое-что полезное. Уверенность, настоящую, подлинную уверенность, впервые за все время.