Помоги проекту - поделись книгой:
– Вот сейчас я возьму свой телефон.
– …?
– Наберу один волшебный номер.
– …?
– И через десять минут сюда приедет три автобуса.
– …??
– Докеров.
– ???
– И забьют они тебя на фиг. Кас-с-с-ка-ми!
Тая подмигнула, зевнула в изящную ладошку и вышла стремительным легким шагом. Громыхнув дверью так, что посыпалась штукатурка.
И все, слушайте. И дело пошло. И спектакль сдали. И праздник детский состоялся. И я там была. И все видела, всех обнимала, шапку специальную блестящую надевала, из зала на вопросы с детьми отвечала, за своих болела, и за всех, особенно за Таю, была очень счастлива.
А директора че-то и не было… Не знаю, не было его. То ли понос. То ли что… Ну не было его.
Конечно, сомнительный это праздник… Это приближение к статусу «дамы», как говорит моя мама. И теперь впереди два самых солидных, пышных и ответственных праздника – выход на пенсию и похороны.
Но пышных проводов на пенсию не будет, поскольку меня неоткуда провожать… По крайней мере, пока, поскольку я птиц свободный.
А других проводов я – увы! – не увижу… Хотя моя питерская подруга Лена говорит, что вполне увижу и даже очень смогу.
Но все-таки мне уже не двадцать семь. И не двадцать вооосемь… Дааа. Сомнительный праздник.
Был бы сомнительный. Если бы не я.
Вот честно. Однажды я поняла, что очень устала от взрослых будней. Это кто-то так называл взрослую серьезную жизнь. Я запаниковала, да так, что судьба всполошилась и решила устроить мне всяческие испытания. Сначала испытывала потерями, предательствами, потом решила убить.
А я, дурочка такая, как классик писал, имея не только подневольное участие в жизни, но и лично свое чисто мечтательное с ней общение, пока судьба там что-то черкала в блокнотике своем, взяла и вымечтала себе многолетнее продолжение своего детства. Но при этом разумного и вполне осмысленного. Вопреки всякой науке детство незаконно, энергично и радостно вновь вторглось в мою кровь и теперь руководит всеми моими поступками и решениями.
А потом оказалось, что таких, как я, много. Прямо тайное общество какое-то детей разного возраста случилось: Миша Яснов, Миша Мокиенко, Наташа Хаткина, Ксюша Драгунская, Сережа Махотин, Юрий Нечипоренко, Мила Уланова, Артур Гиваргизов, Митя Кобринский, Марина Бородицкая, Марина Москвина. А также муж мой, особый персонаж, человек из древнего рода сказочных добрых благородных медведей.
Так что праздник мой сегодня очень даже веселый.
Во-первых, потому что я праздную его вместе с Грузией. Сегодня день рождения не только меня, но и независимости Грузии. Да, я очень люблю Грузию. Может, потому, что с нею связаны самые прекрасные воспоминания. А еще потому, что на моем жизненном пути встречались только ПРЕКРАСНЫЕ ГРУЗИНЫ, лучшие представители этой гордой и красивой нации. Судите сами и попробуйте возразить.
Во-первых, моя подруга, зеленоглазая прекрасная Тинико.
Ну дальше:
Реваз Леванович Габриадзе,
Паата Бурчуладзе,
Гия Канчели,
Георгий Данелия,
Зураб Соткилава,
Нани Брегвадзе,
Софико Чиаурели, все ее родные из рода Анджапаридзе и Коте Махарадзе…
Этот список можно продолжать и продолжать…
Кстати, о Габриадзе. Реваз Леванович как-то сказал, что есть такие тексты, которые живому актеру стыдно произносить. Например, из Саади… Или еще откуда-нибудь. Там: «Я люблю вас, газель с лиловыми копытцами…» Нет, актер не сможет. А нормальному человеку – не актеру – дано. Можно это сказать. Даже вслух можно произнести. Главное, чтобы это чувствовать, главное, чем оно наполнено, чем оно вызвано вот это вот: «Я люблю вас, газель с лиловыми копытцами…» Можно-можно произнести это так, как будто ты сам автор вот этого вот: «Я люблю вас, газель с лиловыми копытцами…»
И та, которой это говорят, она сразу почувствует и поймет, потому что это вот: «Я люблю вас, газель с лиловыми копытцами…», оно как лакмусовая бумажка, в отличие от «Я люблю тебя…», или «Ну, безусловно, я люблю тебя», или «Конечно же, ты – единственная». Это вот: «Я люблю вас, газель с лиловыми копытцами…», оно сразу проявит ей да или нет, правда или вранье, верить или не верить, стоит или лучше не мучиться…
Моя бы воля, я бы ввела закон – обязать произносить эту фразу один на один перед тем, как мужчина сделает предложение руки и сердца. И остального, чего там положено.
Потому что отрепетировать ее просто невозможно. Для этого не нужны способности, артистизм, роскошная дикция, глубокий бархатный голос, орлиный взгляд. Нужно другое. Сила духа и чувствовать. Мужество и очень большая ответственность. Большая ответственность. На всю жизнь…
Вот так, пробормочет он, смущаясь и глотая буквы, заикаясь и краснея, шаркая ногой, хмурясь, картавя или запинаясь: «Я люблю вас, газель с лиловыми копытцами…» И ты сразу поймешь. Все поймешь сразу…
День рождения Борисова
Все у нас в Черновцах зовут его Бикила. Помните, был такой великий марафонец – Абебе Бикила? Так вот, наш тоже был классным марафонцем в молодости, входил в сборную Союза.
Однажды наш Бикила влюбился. В Ларочку, цветочек, красавицу румяную кустодиевскую. Он ей в окошко: проси что хочешь, только поженимся. Коня, говорит она, хочу белого и карету на свадьбу. Чтоб соседки сдохли от зависти. И оркестр у подъезда.
Стал искать. Весь город обошел марафонец. Нету в Черновцах коня. А тем более кареты. Ну нету! Может, «мерсик» белый или там лимузин, а, Ларочка? Нет, топает Ларочка ножкой: нет, карету мне, карету!
Кто-то посоветовал: поезжай в дачный поселок, там бывший Цирковой живет, у него есть.
Приехал Бикила в поселок. Нашел Циркового. У того на калитке объявление висит. Странное. Бикила поближе подошел, прямо вздохнул облегченно. Написано было: «Снимаю порчу». Только вот первое слово тоненько-тоненько написано. А второе – жирно-жирно. Вот издалека и видно только: «Порчу. В любое время».
Не ведал тогда Бикила, что это знак был – мол, уходи, марафонец. И быстро.
Действительно, был у Циркового конь белый. Кобыла. Старая. А еще три собаки. И два индюка. Лошадь, собаки и индюки дружили. Паслись вместе, ели из одной кормушки, жили в одном сарае. Стая, догадался Бикила. Табун, уточнил Цирковой. У них лошадь за главного.
У Циркового и бричка была. Не карета, но все-таки… Раньше в ней лошадь по арене мартышек возила. А еще эта коняга вальс танцевать умела, кланялась и под джигитовкой могла. Но возраст, понятно же…
В назначенный день Бикила переминался с ноги на ногу у своего дома с букетом, в туфлях лаковых. Время было за Ларочкой ехать, а кареты нету.
И вот показалась в конце улицы. Лошадь белая, чистая, с плюмажем розовым – красота! И Цирковой сидит, цилиндром машет, вопит: пою, мол, тебе, бог Гименей. Быстрей, быстрей, обрадовался Бикила. Ларочка ждет в кружевах, зарделась под фатой. Но что это?! Рядом с лошадью деловито бежали собаки и звонко тявкали. А следом за бричкой, переваливаясь косолапо, развернув крылья, неслись индюки, топали и верещали, как татары.
Бикила схватился за голову: куда с этой стаей? Табуном, вежливо поправил Цирковой. Ну, табуном! Бикила чуть не плачет. А Цирковой ему: тихо! Спокойно, марафонец! Доедем до угла – возьмешь управление на себя, а я в это время отвлеку собак и индюков. Какое управление, кричал Бикила, я же не умею. А что тут уметь, это ж не ракета, веселился Цирковой.
Доехали до Ларочкиного угла. Бикила взгромоздился на козлы, приклеил к физиономии улыбку ласковую и кое-как въехал во двор. Цирковой напрасно руками размахивал: кыш, кыш, – табун пронесся мимо него вслед за бричкой, шурша нарядно, гикая, улюлюкая и подвывая. Под крики соседей завистливые и причитания мамы и бабушки Ларочка неуклюже забралась в бричку. Оркестр заиграл полечку, все замахали – счастливого пути, ура, ура. Лошадь засмеялась радостно и понеслась под музыку. По кругу. Трям-па-па-па, трям-па-па-па. Один круг по двору, трям-па-па-па, второй… Оркестр сбился и замолк. А лошадь все бежала и бежала по кругу, красиво поднимая передние ноги. Следом неслись собаки, индюки, потный Цирковой в цилиндре – кыш, кыш…
– Играйте! Играйте! – в отчаянии Бикила закричал из брички. Оркестр заиграл. Пожалуйста. Вальс! Лошадь остановилась, послушала, поклонилась и пошла вышивать – ум-па-па, ум-па-па, чуть бричку не опрокинув. Ларочка в букет рыдала, валясь то в обморок, то на Бикилу. Бикила истерично реготал, хлопая себя по коленям. Ларочкина мама громко проклинала. Лошадь была счастлива.
Так Бикила больше и не женился. Только еще разок. Но уже потом.
Бывший марафонец по прозвищу Бикила, большеголовый, почти лысый, бороденку раньше носил и усы. Как Ленин. А новый ветер подул – бороду сбрил, усы отрастил попышней. В духе времени.
Когда в центре города с нового памятника брезент стянули и песню спели, поняли все: не знаем, кого ставили, но на постаменте – Бикила. Он, Бикила, с бандурой, в длинном пальто.
Бикила загордился. Бандуру, списанную из музыкальной школы, выпросил. Ему говорят: «Ты ж не умеешь». А Бикила пальцем на памятник: «А он умел?»
Как иностранцев приведут (канадцы повадились) – Бикила тут как тут. Переводчице говорит: «Дай рупь. А то на бандуре играть буду. Ты ж меня знаешь. Международный скандал будет». А канадцы: «Оу! вау!» – фотографируются с ним, сувениры дарят. А он в блокнотиках им автограф пишет: «Абебе Бикила».
А бронзовый Бикила смотрит на все это сверху – сурово так, с подозрением, мол, как дам вам сейчас бандурой по башке…
А что памятник! Подумаешь… Зато у Бикилы бизнес. Уже и стихов пару выучил. Декламирует под бандуру – дрын-дрын…
Однажды бывший марафонец Бикила пошел с мужиками на охоту. Побегали они по лесу, покомандовали друг другом, парочку зайцев подстрелили и занялись непосредственно тем, за чем и приехали. Разложились. Костерок. Хорошо!
Бикиле говорят: ставь ружье в горку, нельзя его рядом с собой держать, особенно когда выпиваешь. А Бикила не хочет. Во-первых, ружье не его. А зятя. Но главное: а вдруг заяц на горизонте? А Бикила – бабах! – и все. Его, Бикилин, заяц!
Сидит Бикила, ест, выпивает и нервирует всех. Потому что с ружьем не желает расстаться. И все вдаль смотрит. Руку козырьком прикладывает к бровям и смотрит, смотрит…
Час сидят. Другой. Никто отдыхать нормально не может – у Бикилы ружье на коленях. Потом стали бегать по очереди куда-то, шептаться, интриговать. Вдруг кто-то: заяц! И да! Заяц на пригорке сидит, застыл, не шевелится. И все как-то вяло: мол, да, ну и что? И никто к ружьям не спешит. А Бикила вскинул ружье – и бабах! Оглядел победно компанию и пошел на пригорок за добычей. Медленно так шел, будто нехотя. А у самого сердце от радости выскакивает. А остальные ему в спину смотрят. Злорадно. Завидуют. Не знает Бикила, как и дошел.
А заяц лежал себе под елочкой. В сложенных лапках – бумажка. Бикила развернул записку недоуменно. А там корявыми печатными буквами: «Граждане! Убил меня Бикила! Негодяй! Говорили же тебе, ставь ружье в горку!»
Больше Бикила на охоту не ходил. Да его и не брал никто.
По специальности он был биолог. По призванию Столяр был строитель. Дешевая игра слов – так скажет редактор. Отвечаю. Конечно, не всегда так. Вот, скажем, Школьники – музыканты? Он – скрипка, она – флейта, сын (балда, природа на нем отдыхает) – треугольник и то не попадает? А Садовник, физик-секретчик, – как? Хотя какие секреты могут быть между соседями. Вот Портной – да. Портной – портной. Но это редкость. Так что если Столяр обожает строительство, так это даже рядом. А никакая не игра слов. А судьба. Потому что дом он построил сам. Два этажа. Два! Три антисейсмических пояса. Хоть Везувий во дворе – и ничего.
Мечтали Столяры: вот дети, внуки, друзья соберутся на пару недель летом. Пруд рядом, лесок, воздух звенит, слушай… Дети: «Равлик-павлик, высунь рожки, кто не спрятался – я не виноват». А Лиля, жена: «Ку-у-шать!» И все на большой кухне за столом… Едят, едят… Хвалят… Во дворе – надувной бассейн, стол для домино, гамак. А вы говорите – игра слов. Сам! Все сам!
В начале августа съехались. Дети, внуки, друг старшего сына экстрасенс Павлик. Тихий. Ничего. Разместились. Компьютеры, музыкальные центры. Три автомобиля во дворе. Обуви в коридоре – на хороший магазин. Смех. Музыка. Носятся вниз-вверх по лестнице, как кенгуру. Хорошо! Сердце радуется!
Но проблемы начались. Во-первых, зарядили дожди. Во-вторых, совместной трапезы – «едят-хвалят» – не получалось. Лиля кричала: «Ку-у-шать!..» Стягивались часа три. Лиля каждому грела, подавала. Экстрасенс не ел ничего. Смотрел снуло. Просил дистиллированной воды. Или пива. Брал свежее яйцо – выкатывать головную боль. И уходил к себе. Загадочный. Но тихий, и ладно.
Завтрак тянулся до обеда, обед – до ужина. Собрать всех за одним столом не удавалось. На Лилин зов – ответ: «Идем!» И никто не идет. Лиля кричит: «Де-ти!» Еле-еле сползаются внуки. Дети остаются наверху, режутся в карты-нарды.
Стала звать по именам. Становилась внизу у лестницы и выкрикивала: «Ге-на! Ко-тя! Сла-вик! О-ля! Со-ня! Ми-ра! Ди-ма!» Кого пропустила – обижался и не шел. Особенно невестки. Приходилось идти наверх, извиняться, звать еще раз. Пробовала читать все имена с листа.
– А может, гонг? Как в Англии, – предложила невестка Мирочка. Умная.
Столяр поехал, одолжил в местной спортивной школе. И что? Кто его слышит, этот гонг? Сквозь их музыку, компьютерные игры и завывание полицейских сирен по видео?..
А дождь шел. Экстрасенс вообще перестал приходить на кухню. Сказали – ушел в астрал. Сын успокоил: мол, у него это бывает. «А его там покормят?» – волновалась Лиля. Ничего, проголодается – вернется. Пусть погуляет. Лиля уже и сама бы там гульнула. Но как? А кормить, подавать, мыть, варить, жарить, угождать? А они: не ем того, этого не ем. И «это» – у всех разное.
По ночам Лиля плакала. Шум не смолкал допоздна. Спускались на кухню, делали бутерброды, таскали наверх. Глубокой ночью на кухню приходил Павлик-экстрасенс. Вздыхал тяжело. Ел, что осталось. Лиля хотела вставать, разогревать… Но боялась вспугнуть. Тихий-то он тихий…
Так дальше продолжаться не могло. Все это понимали. Уговаривали: «Что ты волнуешься, мама, мы сами». А что – сами?! Колбаса, чипсы, пиво?! Отрава. А овощи? А жидкое? С хлебом. А про внуков кто думает? Прозрачные совсем… Что – лук с грядки?! Что – лук?! Они что – буратины вам, один лук кушать?
Как-то рано утром, экономно ступая, к даче Столяров пришел местный бомж-воротила. Бандит невероятный. Принес нечто в мешковине. Сменял на бутылку и удрал суетливо.
Столяр возился, прилаживал, вешал. А в девять утра забило. Это был звон! Соседи по дачам бежали к Столярам с ведрами: тушить, выносить, спасать! Хорошие люди. Ларочка Ковалева, врач, бежала с аптечкой, в белом халате. Эффектная женщина. Дети-внуки, лохматые, сонные, испуганно ссыпались вниз. Павлик-экстрасенс стоял посреди двора с чемоданом, в костюме, в шляпе, под зонтом. Свирепый такой. Молодец!
Мама и бабушка Лиля Столяр железным прутом лупила по куску ржавого рельса – так энергично, радостно, весело! Чтоб веселье не затягивалось, Столяр легонько похлопал жену по плечу. Лиля перестала бить в рельс и, оттирая руки, приветливо спросила:
– Все собрались? Кто будет блинчики?..
За ночь небо очистилось, посинело. В мокрой траве играли солнечные лучи. День в доме Столяров обещал быть чудесным…
Люди разные. Как песни. Как собаки. Как облака. Борисов, например, ученый с мировым именем, химик. Изобрел новые волокна для микрохирургии. Открытие XXI века. Во всех научных журналах печатают. На всех конференциях, симпозиумах он – первый гость. Всю Европу объездил. В Штаты звали трижды, Япония ждет очереди. И это при его чрезвычайной скромности, деликатности, интеллигентности.
И другой человек. Бывший прапорщик Бурага, мечтавший иметь маленькую автономную власть и бороться за порядок и справедливость.
И, подумать, как прихотливо судьба распорядилась, чтобы эти два абсолютно разных человека, два разных космоса, Борисов и Бурага, столкнулись.
Борисова пригласили на два месяца в академгородок, который назывался, ну, например, Ломоносовск. Поработать в новой лаборатории, почитать лекции, научных сотрудников взбодрить. Предоставили крохотную квартирку на втором этаже в аспирантском общежитии. А Бурагу только-только назначили в это общежитие комендантом.
Бурага взялся наводить порядок и осуществлять свою мечту.
– Это вы там себе ученые, аспиранты и прочие, – говаривал Бурага, – а тут вы нарушители, обманщики, проходимцы, тунеядцы, неряхи. Работу они пишут. Видел я – один тут – ничего он не пишет – ходит, лежит, ходит. Один раз подбежит к столу, напишет букву кривую. Типа доллар. И снова лодыря гоняет. Надо еще проверить, что это за ученый. А может – спекулянт! Деньги считает.
Случилось, что Борисову в то время исполнялось… какое-то количество лет. Ну не юбилей. Но ведь день рождения. Как раз к обеду приехала к Борисову тетя из Кутаиси. С подарками, домашними сладостями. А Бурага ее не пускает. Не положено. Борисова пускает, поскольку у того пропуск есть. А тетю Нино – нет. Поскольку у нее пропуска нет. А уже ночь. И тетя Нино хочет чаю и спать. А Бурага ей очень вежливо, обходительно. Он же умеет с женщинами: мол, вы, гражданочка, и не рассчитывайте у нас спать или тем более чаю. У вас, гражданочка, пропуска нету? Нету. Ну так и все.
Тетя Нино, большая, красивая, пленительная женщина, могла очаровать кого угодно, но только не Бурагу. Она уговаривала, предлагала разные подарки, даже всплакнула. Но Бурага был неумолим. Не положено, и все! Борисов – в отчаянии. Ну не беспокоить же по такому глупому поводу институтских профессоров. Объясняет, плюнув и затоптав свою скромность, что он ученый с мировым именем, что вот работы его в разных журналах, что… А Бурага ему в ответ, вы мне свои журналы и книжки иностранные не тычьте, гражданин. А уберите с дороги препятствия! (То есть тетю Нино.) А то если вдруг пожар или тревога воздушная. А вы тут, дама с чемоданами, расселись. Выход забаррикадировали.
Тетя Нино не выдержала, всплеснула руками и заорала:
– Такого, как ты, дорогой, у нас в Кутаиси…
– Едят, – закончил тираду внезапно появившийся аспирант Садовник, который вел с Бурагой перманентную осадную войну из-за своей невесты Танечки. У нее тоже не было пропуска.
– Почему едят?! – возмутился Бурага.
– Почему едят? – возмутилась тетя Нино. – Нет. Не едят. Разве такое можно есть, э? Такое у нас не едят!
Поделиться книгой: