Смятение праведных

Таким он не был двадцать лет назад —

Прекраснейший из городов Герат.

Столица и держава расцвели

По воле властелина сей земли.

Разумен, тверд во всех своих делах

Победоносный справедливый шах.

Ануширван — прославленный в былом —

Стал ныне бы его учеником.

Пусть в справедливости он преуспел,

Но светочем ислама не владел.

Закон, без света истины святой,

Негоден в управлении страной.

Забыто все… Лишь тем в столетьях жив

Ануширван, что был он справедлив.

Знай: справедливость громче славных битв

И выше догм, религий и молитв.

Султан, что справедливость утвердит,

Свой век бессмертной славой озарит.

Пока стоят земля и небосвод,

Пусть благоденствует любой народ.

Благоустраивай лицо земли,

Добру и справедливости внемли.

В твоих руках — народ и мир земной,

Не только этот — но и мир иной!

ГЛАВА LX

Рассказ о царе Бахраме

Когда из мира Язди-Джирд ушел, Бахрам воссел на отческий престол. Но вместо управления страной, Он затевал вседневно пир горой. Коль царь умеет только пить и спать, Враги начнут державу разрушать. Бахрам, в угодьях рыская степных, Не видел горя подданных своих. Его вазиры грабили казну И разоряли славную страну. Охотился Бахрам в глухих степях. Отстала свита; заблудился шах. Шалаш разрушенный увидел он, Услышал чей-то тихий плач и стон. Дом обвалился, словно дом души, От всех таящей боль свою в тиши. В стене торчали стрелы, след вражды, Насилия или другой беды… В руину царь вошел и видит в ней Ограбленных, измученных людей. Хозяин бедственной лачуги той Принес Бахраму хлеб, кувшин с водой. «Как ты живешь?» — спросил его Бахрам. Ответил: «Как живу, ты видишь сам». Бахрам сказал: «Всю правду мне открой,— Что здесь случилось с ними и с тобой?» Ответил: «Прежде лучше нам жилось, Пока гонение не началось. Наш новый царь вино беспечно пьет, Не видит он, как мучится народ. Царь спит, а слуги царские в тот час Идут и грабят беззащитных нас. Вся эта столь богатая страна В пустыню мертвую превращена». Руины замка увидал Бахрам, Спросил: «Скажи, что прежде было там?» Ответил: «Это был богатый дом, Прекрасный сад старинный рос кругом. Цвели там розы, зрели там плоды, Журчал поток каризовой воды. От тех живых неистощимых вод У земледельца множился доход. Насильники, что грабить нас взялись, Разрушили, засыпали кариз. Сады погибли, высохли поля, Мертва неорошенная земля. Край обезлюдел, рушатся дома, Как будто здесь у нас прошла чума. Сам погляди — что с этих взять людей? А слуги шаха все лютей и злей. Мы — нищие, все отняли у нас, Нам нечем жить. Пришел последний час!» Все понял шах: мучительным огнем Душа, скорбя, воспламенилась в нем. Меч состраданья грудь его терзал, От горя ком под горло подступал. От сердца прочь беспечность отошла, Увидел ясно он все корни зла. Решил он — притеснителей казнить, Добро и справедливость утвердить. Великую он в этом клятву дал… Тут кто-то с вестью доброй прибежал: «Как мы взялись раскапывать кариз, Воды прозрачной струи полились!» Хозяин молвил: «Милостив творец! Видать, наш царь-пьянчужка наконец Над нашим горем сжалился душой. Вода! — К добру, наверно, знак такой!» Встал царь, дикхана поблагодарил И щедро всех несчастных одарил. Он истребил насилие и гнет, От лихоимства защитил народ. И правда им была утверждена, И снова расцвела его страна. Великий шах живет — известно мне — Заботой о народе и стране. За то и раем Хорасан зовут, Что люди в благоденствии живут.

* * *

Мой шах? Мечты да сбудутся твои! Да будет радость в том и Навои! Эй, кравчий, поспеши фиал налить, Хочу достойно шаха восхвалить! Душа моя скорбит, угнетена. Я смою гнет живой водой вина.

ГЛАВА LXI

ДВАДЦАТАЯ БЕСЕДА

Наставление царевичу Бадиуззаману

ГЛАВА LXIII

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Когда я к этой книге приступил, Почувствовав прилив духовных сил, Я за живой водой пошел во тьму, В страданиях, не зримых никому. Я сталью острой очинил калам И дал исход стремительным словам. Страницы украшая, словно рай, Тростник мой зазвучал, как звонкий най. Звук, порожденный писчим тростником, Пел, нарастал, взывая, как маком. Приняв за пенье флейты этот звук, Запел и заплясал суфийский круг. Тот звук отшельничьих пещер достиг, Всех девяти небесных сфер достиг; Он поднял смуту среди толп людских, Смятенье в сонме ангелов святых. И праведники стали горевать И вороты одежды разрывать. И этой звонкой флейты перелив Внимали пери, крылья опустив. Под этот звук освободясь от мук, Больные позабыли свой недуг. Теперь, когда пленяющая взгляд Красавица одета в свой наряд И над землей, величия полна, Взошла, как двухнедельная луна, Стал виден весь Восток в ее лучах, И смута на земле и в небесах Вновь началась… Сломался пополам Секретаря небесного калам.[25] Сокровищницы неба казначей Слетел, кружась над головой моей. Меня дождем бесценных жемчугов Осыпал он из девяти ларцов.[26] Осыпал золотом и серебром В великом расточительстве своем. Как легкий вихрь кружился он, и пал. И пыль у ног моих поцеловал. Расставил он передо мной подряд Сокровища, которыми богат. Осыпал серебро моих седин Рубинами неведомых глубин. И стал я в удивленье размышлять, Стал в размышленье душу вопрошать: Ведь это все — написанное мной — С моею жизнью сходственно самой; Но это только тысячная часть Того, над чем души простерта власть. Пусть мой дастан достоинств не лишен, Но как далек от совершенства он. Он мыслями богат. Но где же строй? В нем нет системы строгой и прямой. Бывало — вдохновением дышу, Но лишь двустиший десять напишу, Зовут заботы; надо все бросать, И некогда затылок почесать. Как только тушь на небе голубом Рассвет сотрет сернистым мышьяком, И утро тьму ущелий, мглу и дым Сметет лучистым веником своим, И ночь знамена мрака унесет, А день свой стяг багряный развернет, И до поры, покамест этот стяг, Склонясь к закату, не уйдет во мрак, Покамест ночь наставшая опять Не станет с сажей киноварь мешать, Покамест над землею небосвод Опять свои светила не зажжет, — С рассвета до ночи душою всей Я пленник жалоб множества людей. Не остается ни мгновенья мне Побыть с самим собою в тишине. И кто в мой дом печальный ни придет, Сидит и забывает про уход. Тяжелый, долгий разговор ведут, Сидят, пока другие не придут. Толпится в доме множество людей, Сжигая зданье памяти моей. Задачи ставят, коих, может быть, Никто не может в мире разрешить. Прощенья просишь — дерзостью сочтут, Все объяснишь — обиду унесут. Будь с ними щедр, как небо, в их глазах Любая щедрость только тлен и прах. Тем, кто утратил в жадности покой, Нет разницы меж каплей и рекой. Все, что ты им даешь, они возьмут И на тебя же с жалобой пойдут. О, этот разнобой речей пустых! Лишь алчность — чувство общее у них. Будь ты могуч, как богатырь Рустам, Будь ты безмерно щедр, как был Хатам, Будь, как Карун, несметно ты богат, Останешься пред ними виноват. Хоть я от всяких служб освобожден, Хоть я своей болезнью угнетен, Но все же не решаюсь их прогнать, А слушаю, — и должен отвечать. Я в слабости души себя виню — И все-таки докучных не гоню. И это каждый день… в теченье дня Пересыхает горло у меня. Страдаю днем от глупости людей, А ночью — от бессонницы моей. И отдыха не суждено мне знать; Урывками я принужден писать. Прости погрешности стихов моих! Мне было некогда чеканить их. Мне сроки рой забот укоротил, Свой замысел не весь я воплотил. О, если б я, благодаря судьбе, В день час иль два принадлежал себе, То я не знал бы никаких препон, Всецело в море мыслей погружен, Я доставал бы перлы редких слов, Ныряя в бездну, как жемчуголов. Я добыл бы — силен, свободен, смел — Сокровищ столько, сколько я хотел. Я показал бы в наши времена, Какою быть поэзия должна. А так, возможно, тщетен был мой труд, И звуки этих строк навек замрут… Когда я так в печали размышлял, Мне друг мой, светлый разумом, сказал: «Что ты без сил склонился головой, О воин справедливости святой? Ты, честности пример среди людей, Не поддавайся слабости своей! Ты здесь достиг вершины красоты, Но можешь высшего достигнуть ты, Ты — языка творец — дерзай, твори! Свободно крылья раскрывай, пари! Твои созданья — редкостный товар, И вся вселенная — его базар. Звездой блистает этот твой дастан, Молва о нем дошла до дальних стран. Я «Украшением вселенной всей» Зову творение души твоей. Небесной милостью осенено, Блистает шахским именем оно!» О шах, твоею славой, как аят, Динары справедливости звенят. Согнулось небо пред тобой кольцом; И солнце — как твоя печать — на нем. Как я могу хвалу тебе слагать? Пылинке среди звезд не заблистать. И капля меру знать свою должна, Не может океаном стать она. Но то, что высшей волей суждено, Да будет человеком свершено. Сгорел в огонь влетевший мотылек, К огню не устремиться он не мог. Несчастный сумасшедший — для детей Посмешище, мишень для их камней. Подобьем тех камней, того огня, Поэзия, ты стала для меня. Хоть в мире слов свободно я дышу, Но нет мне пользы в том, что я пишу. И мысль меня преследует одна, Что эта страсть опасна и вредна; Поэзией зовется эта страсть, И горе тем, кто предан ей во власть. Нижи газель, как жемчуг; но лишь те Поймут ее, кто чуток к красоте. За истину в ней выдается ложь, И скажут все: «Как вымысел хорош!» Кто был стихописаньем увлечен, Мне кажется, что жил напрасно он. Да лучше в погребке небытия За чашей бедности сидел бы я! Сумел бы от мирских тревог уйти И думал бы о будущем пути! Когда бы зной степной меня палил, Я кровью сердца жажду б утолил… Платил бы я на пиршествах ночных Динарами телесных ран моих. Меня бы одевала пыль пустынь, Я не желал бы лучших благостынь. Зонтом от солнца плеч не затеня, Упорно к цели гнал бы я коня. Была б в ягач моих шагов длина, Моим венцом была бы седина. Я шел бы, к цели устремлен одной, Не чувствуя колючек под ногой. Все бренные заботы разлюбя, Я перестал бы сознавать себя. И был бы царский жемчуг слез моих Приманкой птицам далей неземных. И рана скорби на груди моей Была б святыней страждущих людей. Кровавые мозоли пят моих Дороже были б лалов дорогих. Из каждой капли крови этих ран В долине бед раскрылся бы тюльпан. Я искрами моих горящих мук тепной простор осыпал бы вокруг. И как весною, снова б зацвели Пески пустынной, выжженной земли. Когда бы я дорогой ослабел И отдохнуть немного захотел, Везде мне место — лечь, забыться сном, Везде мне небо — голубым шатром, Предгорий луг ковром служил бы мне, А изголовьем камень был бы мне. Едва прохлада сменит жаркий день, Я лег бы на землю легко, как тень. К моим ногам, измученным ходьбой, Фархад склонился б и Меджнун больной. И были бы ланиты их в крови От сострадания к моей любви; Хоть ни пред кем я не взывал о ней, Не плакал о возлюбленной моей. И поняли бы вдруг, изумлены, Два призрака глубокой старины, Что в области любви властитель — я, Что на века над ними — власть моя. …Когда б такой я степени достиг И стал душой в страданиях велик — Весь мир, подобный радостной весне, Прекрасный мир зинданом стал бы мне! Тогда б сурьмою пыль моих одежд Была для ангельских пречистых вежд, И мне любовь моя и божество Открыла б солнце лика своего, И жители небес, как стая птиц, Кружась пред нею, падали бы ниц… …И устремил свой взор духовный я Поверх небытия и бытия. Решил бесстрашно, как Сейид-Хасан, Преодолеть сей бурный океан. Меня душа, как птица, ввысь влекла, К земле тянули низкие дела. Вело веленье духа в райский сад, А низменная страсть бросала в ад. Лик этой страсти ангельски красив, Но в ней слились в одно шайтан и див И, каждый миг бесчисленно плодясь, Над слабым сердцем утверждают власть. Когда умножится зловещий рой, Всецело овладев живой душой, То человек, о правде позабыв, Становится коварным, злым, как див. Так говорю я, ибо я и сам — Увы! — подвластен гневу и страстям. Во имя бога вечного, душа, Воспрянь, опору зла в себе круша! Во власти этих дивов я томлюсь, Великой кары в будущем страшусь. Мой обиход — коль правду говорить — Так плох, что хуже и не может быть. А жизнь души нерадостной моей Еще печальнее и тяжелей… Пусть даже слез я океан пролью, Грудную клетку превращу в ладью, Но выплыть мне не даст в ладье такой Гора грехов — огромный якорь мой. Я внешне человек, но — видит бог, Как я от человечности далек… Меня — изгнанника — от Солнца Сил Поток тысячелетий отделил… Вот мудрецы беседуют в ночи — В своих речах они прямей свечи. Но змеи зависти в душе их те ж, От бури злобы в сердце их мятеж. И я, как все, вместилище страстей И недостоин похвалы людей. «Защитником народа» я слыву, Гласит молва, что правдой я живу. Слыву «плененным вечной красотой», Безгрешным и глазами и душой. Соблазн гоню от глаз… Но как в тиши Осилю вожделения души? Погибну, коль на помощь не придешь, Коль сам меня ты, боже, не спасешь! Всю жизнь мою, все прошлые года Я вспоминаю с мукою стыда. А весь мой труд — калам, бутыль чернил, Всю жизнь свою бумагу я чернил… Калам речистее, чем мой язык, Письмо чернее, чем мой темный лик. Коль милостью их не омоешь ты, Как им избавиться от черноты? Длинна, я вижу, цепь моих стихов; Стократ длиннее цепь моих грехов. О господи, раба не осуди! Меня над гранью бездны пощади, Коль хорошо сложил дастан я свой! А если плохо — то я весь плохой. Благоволеньем озари мой труд, Пусть эти строки сердца не умрут, И пусть глубины мысли в книге сей Откроются, сияя, для людей! Велик мой грех. Но что весь груз его Пред морем милосердья твоего? Пусть добрых дел моих ничтожен след, Но милости твоей предела нет!

РАССКАЗ О РАБЕ

Жил, знаменитый правосудьем встарь, В одной стране великодушный царь. Раб у него был верный, пазанда, Великий повар, славный в те года. Однажды царь с гостями пировал, А повар сам все блюда подавал. И в спешке вдруг, усердием горя, Горячим блюдом он облил царя. И все решили: нет прощенья тут, За грех такой его теперь убьют. Шах глянул на несчастного того И сжалился и пощадил его. Вазир сказал: «Ответь, владыка мой, — Как ты миришься с дерзостью такой?» А царь в ответ: «Взгляни — он весь дрожит, Он страхом и смущением убит. А ведь убитого — ты должен знать, Не принято повторно убивать. Он тягостным раскаяньем томим, И мы его невольный грех простим!» О боже, мир падет, хвалу творя, К стопам великодушного царя. Я трудно жил, в грехах свой век губя, Но жив одной надеждой на тебя! Измучен я, казнен моим стыдом, Но ты за муки воздаешь добром. Хоть недостоин я твоих щедрот, Но свет моей надежды не умрет. О море щедрости! Кто я такой? Из моря хватит капли мне одной. Я знаю — только с помощью творца Довел я эту книгу до конца. И я «Смятеньем праведных» назвал Свой труд, как только суть его познал. Пишу в благословенный восемьсот Восемьдесят восьмой — по хиджре — год.[27] Ты, переписчик будущего дня, Молитвой краткой помяни меня! И да исполнит бог мечту твою, Да уготовит сень тебе в раю. О Навои, вина теперь налей И чашу благодарности испей. Эй, кравчий мой, хранитель чистых вин, Не надо чаши! Дай мне весь кувшин. Сегодня я без меры пить хочу, На время сам себя забыть хочу!

Миниатюра из рукописи XV в.

«Смятение праведных».