На крутом перевале (сборник)

Вначале было недоумение. Как, мол, могло такое случиться именно с ним, который… Который по призыву партии ушел с железной дороги, стал партийным активистом, ходил из села в село, спал где придется, питался твердыми как камень баранками и колодезной водой. Летом к этому рациону добавлялись фрукты с деревьев, растущих по обочинам дорог. Уехал в школу по подготовке кадров в первую неделю после свадьбы. Принял район, в котором только за один год сменилось четыре председателя, самый тяжелый район в уезде, в период классовой борьбы, изоляции кулачества и привлечения беднейшего крестьянства и середняков к коллективизации хозяйства на добровольных началах. Семнадцать лет стоял во главе района. И выполнял свой долг хорошо. Район всегда был на виду, а однажды даже стал первым в стране. За семнадцать лет отец ни разу не брал отпуска, не был ни на одном курорте: он даже не знал, какого цвета Черное море. Так он трудился. С полной отдачей, готовый на самопожертвование.

Но сейчас на сессиях депутатов, на народных собраниях на различных уровнях обсуждались только вопросы будущего уезда, а доклады об истории района были редкими. Люди вошли во вкус дискуссий, с удовольствием выдвигали предложения и не упускали возможности открыто заявить, что некоторые проблемы можно было бы решить и раньше, если бы не определенная инертность со стороны местных Органов, самоуспокоенность, отсутствие инициативы и тому подобное. На одном из совещаний в области наглядно показали, что 92 процента плана капиталовложений замкнули на областной центр и только 8 процентов отвели районам. Выступивший на совещании отец убежденно критиковал вышестоящие инстанции, которые действительно начиная с 1950 года и до настоящего момента не внесли каких-либо существенных изменений в план развития нашего района.

— Мы не распоряжаемся даже доходами по местному плану. Пока даже налоги за рынок для скота тоже идут в область.

Но критика распространяется как снизу вверх, так и сверху вниз. Стало быть, соответствующий район не просил, не выходил с предложениями, не проявлял никакой инициативы, не отстаивал. Более того, когда какое-то министерство хотело построить в районе такой-то объект, местные власти, вместо того чтобы поддержать инициативу, опоздали с выбором места и представлением министерству предложений по строительству названного объекта, пока соответствующее министерство, поджимаемое сроками, не перевело капиталовложения на другую стройку, где не встретило никаких трудностей.

— Вас самого, товарищ председатель, устраивало до поры до времени положение, при котором не вносились коренные изменения, но так больше продолжаться не будет. Скажите нам открыто, в будущем вы лично…

— Я обязуюсь…

— Вы уверены в том, что обладаете необходимыми данными, чтобы возглавить выполнение стоящих перед районом задач? Ответа мы не требуем немедленно, надо чтобы вы тщательно все проанализировали!

— Следует ли это понимать, что вы во мне сомневаетесь? — спросил отец, сдерживая гнев, и, не ожидая ответа, продолжал: — Правда в том, что нашей основной целью было социалистическое преобразование сельского хозяйства и укрепление именно этого сектора. Однако прежде всех удовлетворяла наша деятельность. Никто не ориентировал нас и не одергивал: что же вы не занимаетесь другими проблемами? Возможно, были ошибки…

— Были. Без «возможно»!

— Но были ли это только мои ошибки? Надо мной стоят товарищ Первый, районный партийный комитет, его секретари, областное начальство. Я работал в соответствии с поставленными ими задачами и инструкциями, которые старался выполнить как можно лучше.

— Мы здесь не обсуждаем руководство. Мы говорим о будущем нового уезда.

— Сделаем, товарищи… Так же как до сих пор занимались сельским хозяйством, займемся теперь промышленностью. И планированием. И градостроительством. Правда, у нас нет опыта. Но откуда ему быть?

Он вернулся с совещания с настроем на большие дела. Но уже скоро появились первые признаки неуверенности в себе. Присутствуя на заседаниях различных комиссий и комитетов, которые перестраивали район в уезд, отец столкнулся с новыми, неизвестными ему методами работы, которыми тем не менее с легкостью оперировали некоторые из его подчиненных, ранее не замечаемые им. Любая ситуация, новая или старая, была предметом исследования. Масштабы деятельности, интенсивность — все переводилось в формулы и математические расчеты. Он впервые узнал, что принятие решения означает на самом деле выбор одного из наиболее оптимальных вариантов. Неужели все эти решения, которые он подписывал в течение семнадцати лет, основывались лишь на докладе, включавшем в себя единственное предложение и исключавшем любые другие?

Как же так? Если могут конкурировать столько вариантов, это значит, что ни один из них не совершенен! Однако эти парни продолжали утверждать, что даже само решение не лишено риска. Риска, который тоже надо было брать в расчет, чтобы нейтрализовать или смягчить его возможные последствия.

— Да вы что, с ума сошли? Зачем нам риск? Мы что, частные предприниматели, мелочная лавка «Моисей и сыновья»?

— Самый большой риск, товарищ председатель, это не учитывать риска. Именно этот риск мы отбрасываем в сторону.

— И ты думаешь, что до сих пор…

— Вы знаете лучше…

— Что я знаю? Что?

— А то, что мы рисковали много раз и каждый раз расплачивались за это.

— Да? А где вы были? Вы хоть раз пришли ко мне, чтобы положить на стол вот эти расчеты, которые вы делаете сейчас? Вы лишь ждали создания уезда, так как в районе, видите ли, для вас, умных, места нет…

— Я вносил разные предложения. Но до вас мы не дошли. Заведующий организационным отделом и заведующий плановым отделом высмеяли нас. Знаете, как они прозвали меня? Маглавид! Сейчас меня все так называют — волшебник Маглавид.

Я отчетливо регистрировал все состояния, через которые он прошел, — от недоумения к гневу, сомнениям, заблуждениям, неуверенности, слабости. И я даже пальцем не пошевелил, чтобы помочь ему. А ведь тогда он нуждался в чьей-то помощи, скорее всего, именно в моей.

Как-то вечером он почти свалился на стул в кухне, повернулся спиной к столу и позвал меня:

— Ну-ка подойди ко мне сюда!

Я подошел с нарочито безразличным видом.

— Поближе, я не съем тебя!

Он обхватил меня руками за бедра и притянул к себе:

— Хотя бы ты…

Я смотрел на него так безучастно, что он даже не окончил фразу, которая, я предполагаю, была бы сентиментальной. Его охватила бессильная, усталая ярость.

— Не делай из меня посмешища, или я убью тебя!

Было ясно, что он хочет с этого момента передать в мои руки честь и авторитет семьи. Но я не чувствовал себя готовым принять у него эстафету, а уж тем более облегчить его положение.

— Выйди вон, — оттолкнул он меня последними остатками своего авторитета, после чего отвернулся к столу и бессильно опустил голову на руки.

Свою драму он переживал в одиночестве. А я свою. Каждый в свое время. Я был жестоким ребенком!

* * *

— По какому праву мы судим родителей?

— Хочешь не хочешь, — говорит Горбатый, — а все равно к этому придешь. Все приходят. Каждый родитель хочет иметь идеального ребенка, но еще и дети хотят иметь бесподобных родителей.

— Думаю, ты прав.

— … И если первые могут согласиться на компромисс, то для вторых это невозможно. Родители могут надеяться, что семья, школа, время, общество, жизнь в целом внесут какие-то еще коррективы. Однако детям нечего ждать «повзросления» родителей.

— Что тебя беспокоит? Твой отец?.. — спрашиваю я Горбатого.

— Мой отец… Если ты меня и видишь таким, какой я есть, то это в некотором роде из-за него. Если бы он занимался своим делом, которому был обучен — смазывал подшипники паровозов, — был бы и я сейчас парнем, может, и некрасивым, не очень стройным, но зато физически здоровым. И в этой конкретной ситуации, когда я не поступил в институт, я легко нашел бы работу. Два месяца никто меня не брал, куда бы я ни обращался, а стучался я во все двери. Знаешь, что мне сказал директор одного предприятия, когда я стал убеждать его, что могу выполнять любую тяжелую работу, на которую способен человек? «Товарищ, мы тоже кое-что соображаем. Как мы можем поставить тебя на тяжелые работы?» — «Я не настаиваю, соглашусь и на что-нибудь полегче». — «Полегче у нас нет».

Мама-то знала, куда надо идти. А я продолжал стучаться в ворота предприятий, так как был убежден, что это мое право. Когда же моим устройством занялся первый секретарь уездного партийного комитета, сразу же нашлось много мест, но я выбрал, разумеется, городские оранжереи. Так что, как видишь, было в чем и мне упрекнуть старика. Но я не упрекаю его ни в чем!

Рассказ Горбатого о его отце похож на древнюю балладу с бесстрашными и неутомимыми витязями. В действительности, слушая его, я выстраиваю и мой собственный рассказ, который идет параллельно.

Прикрываю веки и вижу все как на экране. Вот он, Горбатый-старший (я не могу представить себе его иначе как моим другом). Вот железнодорожное депо, сортировочная. Цеха, железнодорожные линии, рельсы, стрелки, поезда, много поездов с боеприпасами, войсками. Горбатый-старший ходит между железнодорожными путями, что-то делает у масляных крышек колес, у тормозных колодок…

Его ловят, подозревают, допрашивают, бьют. Когда его перевозят в вагоне для заключенных, он выламывает доску из пола вагона. Железный грохот колес, стремительно летят назад рельсы, стрелки, шпалы. Все как в то мгновение, когда ты ударился о землю и прилип к ней, хотя боль от падения разрывала на части. Выдержать, оставаться распластанным на земле, пока над тобой не пронесется последний вагон.

Ему вслед стреляли, но не попали. Гнались с собаками, но не было времени ловить его.

Доброволец на Западном фронте, одно время в рабочих бригадах, которые помогали крестьянам ремонтировать сельскохозяйственный инвентарь, затем служба в органах государственной безопасности…

Вначале он был саботажником и партизаном, которою преследовали. Затем все словно перевернулось, и уже он сам выслеживал саботажников и диверсантов. Жена просила его не рисковать жизнью.

— Кто-то же должен рисковать ею, — успокаивал он. — Если мы все будем бегать от опасности, то она раздавит каждого на пороге собственного дома.

Я вижу Горбатого-старшего, вижу, как он наклоняется над детской люлькой, как подбрасывает под потолок Горбатого-младшего и спрашивает, не боится ли он. Ребенок не боится, он гордится своим отцом.

Вооруженная банда, которая терроризировала несколько сел, нападала на проходящий по шоссе транспорт, орудовала и на железной дороге. Несмотря на преследование, ядру банды удалось спастись, и она начала сводить кровавые счеты с крестьянами, которые подозревались в сочувствии новой власти, надеясь, что террор заставит их молчать.

Отец Горбатого, Горбатый-старший, предложил свой план — пойти на операцию одному. Мне кажется, я вижу, как он идет по лесу, где знает каждый ручеек, каждый куст, каждую пядь земли, каждый камень и все тайники, которые служили ему убежищем в те времена, когда он спрашивал себя: наступит ли когда-нибудь тот день, когда можно будет идти здесь, не прислушиваясь и не ища глазами засаду, не подвергая себя риску получить пулю. Мечтал о дне, когда можно будет здесь прогуливаться, заложив руки за спину, с цветком в уголке губ, невооруженным, да, именно так: руки за спиной и цветок во рту. И чтобы пахло сеном, и пели птицы, и не тер плечо ремень автомата. А главное — не ползти по траве и по камням, как змея, меряя землю локтями, коленями, грудью, ребрами. После побега из поезда он не мог лежать вниз лицом.

Вот и овечий загон. Здесь среди пастухов у него были друзья. Он так и шел к ним: руки за спиной и цветок, во рту.

Необычно рано возвращались в тот день стада.

После дойки, пока еще не стемнело, овец отпустили попастись возле загона. И они пошли, неторопливо пощипывая траву, в сторону темных и глубоких оврагов.

Бандиты следили за отцом Горбатого. Они держали загон под наблюдением. Наконец наступила ночь — время, когда бандиты любили сводить счеты.

Загон окружен. Пальцы на спусковых крючках. Несколько человек вошли в хижину и увидели… связанных пастухов с кляпами во рту. Откуда чабанам знать, куда девался тот мерзавец-чужак? Вот пусть только попадется! Ответит за то, что связал их и поиздевался над ними. Он должен быть где-то рядом, он не мог далеко уйти. Это хорошо знали и бандиты: здесь и птица не могла пролететь незамеченной. Но где он мог спрятаться? На всякий случай они подожгли хижину…

Овцы идут в загон для дойки. Бандиты ощупывают их одну за другой, так как только среди них мог спрятаться тот, кого они ищут. Но дело идет медленно. Сонные и ленивые животные не понимают, зачем понадобилось доить их еще раз. Блеют, пытаются стать поперек выхода, натыкаясь друг на друга. Бандитам это начинает надоедать, и они, теряя терпение, то зевают, то шлют проклятия, пиная овец ногами, как мячи. Наконец одному в голову приходит, что можно действовать по-другому. И он дает на всякий случай очередь из автомата. Так-то будет быстрее. Какое имеет значение, что враг не попадет им в руки живым?! Может, быть, так и лучше: пусть подыхает, втоптанный овцами в навоз. Автоматы бьют перекрестным огнем… Прыгают на высоту человеческого роста бараны и выгибаются в воздухе с огненными глазами. Мечутся одуревшие овцы. Пахнет паленой шерстью и порохом.

Но земля начинает гореть под ногами бандитов от сухих разрывов.

— Мины! По нас бьют минами!

Это все так неожиданно. Как они, черт возьми, приблизились, ведь всюду часовые?! Они бы дали знать.

— Нас будут держать под заградительным огнем мин, а затем вытащат, как из горшка. Что будем делать, капитан?

Капитан приказывает бандитам разделиться на две группы и попытаться вырваться из кольца. Может, хоть одной группе удастся спастись. Назначаются командиры.

— А ты, капитан?

— Я остаюсь, чтобы прикрывать вас огнем.

— Чепуха, капитан. Хочешь отвлечь их огонь на нас, а когда с нами будет покончено, сам смоешься. Дураков нет!

Они вжимаются в землю, сливаясь с травой и кротовыми холмиками. Земля грохочет под ними, как будто мчатся табуны лошадей, взрывая ее копытами.

— Если вы не выполните приказ, я вас всех перестреляю, — предупреждает капитан.

— Пристрели себя, а нас укокошат они!

На мгновение наступает тишина, затем слышится голос неизвестного:

— Бросайте оружие! Собирайтесь у колодца. Руки за голову!

Один пытается скрыться, но расплачивается за это — утыкается лицом в землю. Остальные теснятся у колодезного сруба.

— Ты представляешь, как он это сделал? — спрашивает меня Горбатый, этот Горбатый, младший, завернувшись в военную шинель на еще теплой крыше сарая. — Отец спрятался, набросив себе на спину крестьянскую бурку, среди овец, когда тех отпустили пастись рядом с загоном, и расставил повсюду взрыватели. А когда стадо достигло края оврага, он там и остался с бобиной и детонирующим шнуром. Что касается пастухов, то они сами себя связали, чтобы их не заподозрили в соучастии.

Я был ошеломлен. Подумать только, ничего похожего я даже не мог вообразить. Мне даже не верилось, что он мог спастись. Горбатый-старший, Горбатый-младший — все равно, для меня они были как один человек. И этот человек находится здесь, рядом со мной, закутанный в военную шинель.

— Однажды вечером мы остались дома одни. Отец редко бывал вечерами дома. А на этот раз мы были вдвоем… Мама, к счастью или к несчастью своему, ушла к тетке, которая была при смерти.

Отец стоял у печки, курил и дул на огонь. Он был в рубахе и кальсонах, а на плечи почему-то набросил свитер. Не знаю почему, но ему нравилось именно так. Пижаму он надевал только под нажимом мамы. Он оправдывался обычно перед мамой, что в таком виде ему быстрее собираться в дорогу, если вдруг потребуется. Последняя его дорога… в рубахе и кальсонах, с босыми ногами… На этот раз мама ушла к умирающей тетке, и мы были вольны делать что хотели. Мы играли, переворачивая все вверх дном. Сейчас он выкурит папиросу, и мы продолжим игру. Ему нравилось подолгу смотреть на огонь в печи. Это создавало ощущение покоя и напоминало о крестьянской семье, где отец вырос. Неожиданно, сорванная с петель, распахнулась дверь и ворвались двое с пистолетами наготове.

— Бросай оружие!

— У меня его нет.

Обыскали. При нем действительно не было оружия. Один из незнакомцев снял фуражку и положил ее на стол. У него был большой лоб и пышные седые волосы, а вид усталый, даже какой-то печальный.

Поразительно, как я мог сохранить в памяти такие подробности. Если бы я был художником, думаю, что и сейчас мог бы передать в точности увиденное тогда. У меня эта сцена всегда перед глазами. Второй был лысым верзилой с густыми бровями и перекошенным ртом, как будто ел кислое яблоко.

— Ты приговорен к смерти, — сказал лысый.

— Кем приговорен?

— Нами. И мы пришли привести приговор в исполнение.

Он говорил усталым, скучным, казенным голосом собирающегося на пенсию нотариуса… Это сравнение пришло мне на ум, конечно, только сейчас. Я точно помню не только о чем говорили, но и тембр голосов.

— Если у вас есть свои трибуналы, почему бы нам не иметь свои? Единственное, что мы не можем себе позволить, — это держать заключенных. Обстоятельства заставляют нас быть более оперативными. «Пуф-пуф» — и готово.

А я засмеялся. Я был маленьким и глупым. Только несколько минут назад отец рассказывал сказку о козе и семерых козлятах. Он был то козой, то волком, то каждым козленком в отдельности. У него был невероятный дар импровизации. Отец обещал мне, что после того, как выкурит сигарету, мы сыграем еще в одну сказку. Я думал, что все происходящее и есть та сказка, о которой говорил отец. Знаешь, если ребенок очень глупый или слишком умный, он может вообразить что угодно, в то время как обычный просто испугается. Мне кажется, что и со взрослыми происходит то же самое. Так что для меня это было невиданное развлечение.

— Тебе не страшно? — спросил отца тот, с высоким лбом и седыми волосами.

— Нет.

— Почему тебе не страшно? — спросил широкоплечий бандюга со сросшимися бровями.

— Потому что вы тупицы. Через четверть часа вас схватят.

— Капитан, позволь мне куснуть его разочек! — Глаза детины с нависшими бровями налились кровью.

Тот, кого назвали капитаном, сделал знак своему спутнику, и лысый успокоился, злобно рыча, как овчарка.

— Мы этой ночью все равно умрем, — сказал бесцветным голосом, но решительно капитан с высоким и бледным лбом. — Мы остались одни. Я болен, очень болен, мой дьявол, похоже, выходит из-под контроля.

— Если вы пришли предложить мне торг, то знайте, мне нечем откупаться.

— Да нет, мы отправили слишком много ваших на тот свет… Я не сожалею… Мы ничего не можем предложить тебе, кроме горсти свинцового гороха, и без всякого торга.

Ну как же тут не лопнуть от смеха? Тот, здоровый, хотел казаться страшным и поводил усами, как будто ему кто-то щекотал ноздри.

— Кусну его разочек.

И голос у него был такой, что мне хотелось, как в сказке о козе и козлятах, послать его к кузнецу, чтобы тот выковал ему голос, язык, зубы.

— Тебе не любопытно будет узнать, почему я пришел лично? Конечно, обычно я избегаю этого, но сейчас мне некого послать. Большинство наших вы выловили, а те, кто остались, не хотят уже мне подчиняться, некоторые даже пытались меня связать и выдать. Кое-кого мы заставили замолчать, так мы поступаем только в исключительных случаях, другим удалось скрыться. Со мной остался только этот кретин, которого я повысил в звании и наградил… Это во-первых. Во-вторых, очень хотелось посмотреть, как же выглядит сверхчеловек, который уничтожил мой отборный отряд. И так как мне уже нечего терять, я пришел лично, чтобы получить удовольствие. Последнее удовольствие…

Глаза мужчины с седыми волосами и высоким бледным лбом горели лихорадочным огнем.