Умерла — поберегись!

Ким Харрисон

Умерла — поберегись!

Посвящается Эндрю и Стюарту.

Пролог

Все это делают. В смысле, умирают. Это я выяснила на свой семнадцатый день рождения, когда в ночь школьного бала погибла в странной аварии. Только это была не авария. Мою душу срезали по тщательно продуманному плану — это был всего лишь крошечный эпизод в битве светлых и темных жнецов, рая и ада, выбора и предопределения. Но я не умерла окончательно, как большинство людей. А по ошибке застряла здесь, мертвая, на земле. Лишь ангел, который не сумел меня защитить, и амулет, который я украла у своего убийцы, не дают мне попасть туда, куда хотели затащить меня темные жнецы. То есть умереть совсем.

Меня зовут Мэдисон Эйвери, и я здесь, чтобы рассказать вам о многом таком, чего вы не можете видеть, слышать, к чему не в силах прикоснуться. Потому что я вижу, слышу, касаюсь. Живу этим.

1

Злая как черт, я прислонилась плечом к валуну. На кроссовках пестрели пятна солнца, ветер трепал волосы, и они щекотали шею. Неподалеку в озере плескалась детвора, но от счастливых воплей у меня только сильнее сжималось все внутри. Пусть себе Барнабас старается за каких-нибудь двадцать минут успеть то, на что мы впустую потратили четыре месяца.

— Бесполезно, — пробормотала я, глядя через тропинку на жнеца, который стоял с закрытыми глазами, прислонившись к сосне. Может, Барнабас и старше, чем сам огонь, но джинсы и черная футболка на его долговязой фигуре смотрятся отлично. Крыльев, что принесли нас сюда, не видно, но вообще-то они есть. Кудрявый кареглазый ангел смерти в драных кроссовках.

«В святых драных кроссовках?» — подумала я, раздраженно перекатывая ногой шишку.

Барнабас почувствовал мой взгляд, открыл глаза и спросил:

— Мэдисон, да ты хоть пытаешься?

— А то! — пожаловалась я, хотя и знала, что дело это пропащее. Я взглянула на свои кроссовки. На носках черепа и кости, а сами желтые с пурпурными шнурками, под цвет моих коротких волос — светлых с выкрашенными в пурпурный кончиками. Правда, никто этого соответствия не замечал. — Слишком жарко, не могу сосредоточиться, — возмутилась я.

Жнец, недоверчиво подняв брови, оглядел мои шорты и майку. Вообще-то мне было не жарко, но очень тревожно. Когда я выскользнула из дома и поехала на велике в школу на встречу с Барнабасом, то знать не знала, что попаду в летний лагерь. Но несмотря на все мои жалобы, выбраться из Трех Рек было все-таки здорово. Университетский городок, в котором живет мой папа, конечно, ничего, но вот быть в нем новенькой — полный отстой.

— Температура воздуха тут ни при чем, — нахмурился Барнабас, и я завозила шишкой еще быстрее. — Почувствуй свою ауру. Я прямо перед тобой. Давай, а то отнесу тебя домой.

Я пнула шишку, отбросив подальше, и вздохнула. Если мы отправимся домой, тот, кого мы должны спасти, умрет.

— Стараюсь, — я снова прислонилась к валуну и дотронулась до черного камня на серебряном шнурке, что висел у меня на шее. Барнабас нетерпеливо покашлял, я закрыла глаза и попробовала представить туманную дымку вокруг себя. Мы пытались говорить без слов, одними мыслями. Если я разгляжу туман вокруг Барнабаса и сумею придать своим мыслям тот же цвет, они проникнут в ауру жнеца, и он их услышит. Не так-то просто, ведь я даже его ауры в упор не вижу. Четыре месяца этой странной учебы, а я и первой ступени не осилила.

Барнабас — светлый жнец. Темные жнецы убивают людей, если те в возможном будущем пойдут против главных законов судьбы. Белые жнецы стараются остановить черных, чтобы у людей оставалось право выбора. Барнабас должен был предотвратить мою смерть, а теперь, наверное, считал меня одной из самых впечатляющих своих неудач.

Но той чудной ночкой я была не такой уж кроткой. Ныла и возражала против ранней гибели, а потом украла амулет у своего убийцы и вроде как спаслась. Амулет создает иллюзию тела. Но где мое настоящее тело, я по-прежнему не знаю. И это меня немножко беспокоит. И еще я не знаю, почему выбор пал на меня.

Когда я заявила, что амулет мой, камень словно превратился в лед и пламя, из простого серого стал черным, глубоким, как космос, и, казалось, поглощал свет. Но с тех пор… ничего не происходило. Чем старательнее я училась с ним обращаться, тем больше он становился похож на самый обыкновенный камень.

Барнабас теперь защищает меня на случай, если мой убийца придет за амулетом, а я, насколько это возможно, вернулась к обычной жизни. Я посягнула на амулет, но моя душа не обратилась в пыль — вероятно, и этот камень, и я — особенные. Однако присматривать за мной было совсем не в духе Барнабаса, и я знала, как ему не терпится вернуться к своей душеспасительной работе. Мне бы только разобраться с этим чтением мыслей! Тогда бы Барнабас занялся своими делами, а меня оставил дома в относительной безопасности. Вернись темный жнец — я бы связалась с Барнабасом. Но пока ничегошеньки не получается.

— Барнабас, — я уже устала от всего этого, — ты уверен, что мне вообще такое под силу? Я ведь не жнец. Может, я не в состоянии соприкасаться с тобой мыслями, потому что мертвая? Ты об этом думал?

Барнабас молча устремил взгляд на окаймленное соснами озеро. Думал, поняла я по тому, как обеспокоенно он пожал плечами:

— Попробуй еще разок.

Я вцепилась в камень так, что шнурок впился в пальцы, и попыталась представить себе Барнабаса, его непринужденное изящество, которого так недостает большинству старшеклассников, симпатичное лицо, притягательную улыбку. Я не схожу по нему с ума, честно, просто все ангелы смерти, которых мне довелось видеть, были красавчиками. Особенно тот, что убил меня.

Несмотря на долгие ночи тренировок со светлым жнецом на моей крыше, я не могла ничего поделать с мерцающим черным камнем. Барнабас столько околачивался поблизости, что папа думал, он мой парень, а мой начальник из цветочного магазина — что мне уже пора обращаться за защитой в суд.

Я оттолкнулась от валуна.

— Прости, Барнабас. Иди, занимайся своим делом. Я посижу здесь и подожду тебя. Все будет хорошо.

Может, потому он меня сюда и принес. Здесь я в большей безопасности, чем в одиночестве за несколько сотен миль отсюда. Не уверена, но, по-моему, Барнабас наврал своему шефу о моих успехах, чтобы снова вернуться к работе. Ангел врет — н-да, видимо, и такое случается.

— Нет, — Барнабас поджал губы. — Плохая мысль. — Он перешагнул через тропинку и взял меня за руку. — Пошли.

Я вырвалась.

— Ну не могу я говорить с тобой мыслями, и что с того? Не хочешь оставлять меня здесь — пойду с тобой и постою в сторонке. Черт возьми, Барнабас! Это же летний лагерь! Что со мной может случиться?!

— Много чего, — ответил он, и его юное лицо исказила гримаса.

Кто-то шел по тропинке, и я отступила на шаг.

— Буду держаться в стороне. Никто даже не узнает, что я здесь, — сказала я, а Барнабас тревожно прищурился.

Люди приближались, и я беспокойно топталась на месте.

— Ну же, Барнабас. Не для того ты меня сюда притащил, чтобы потом просто отнести домой, правда? Знал же, на что четыре месяца потрачено — за двадцать минут не наверстаешь. Мы оба этого хотим. Я и так мертвая. Что мне сделается?

Он взглянул на идущую по тропинке шумную компанию.

— Знала бы ты, не стала со мной спорить. Спрячь амулет. Кто-то из них может оказаться темным жнецом.

— Я не боюсь, — сказала я и засунула камень под майку. Но это была неправда. Нечестно — я мертвая, но сердце все равно стучит, а дыхание прерывается от страха. Барнабас сказал, чем дольше я пробуду мертвой, тем слабее станут ощущения, но пока все оставалось по-прежнему, и это меня смущало.

Я опустила глаза и посторонилась, пропуская трех девчонок и троих парней. Они все были в шортах и шлепанцах, спускались по склону холма к пристани, и девчонки так увлеченно болтали, будто им больше ни до чего на свете нет дела. Казалось бы, все хорошо — пока по мне не пробежала тень. Я подняла голову.

Черное крыло. Я сдержала дрожь. Живым — если их вообще замечают — они кажутся обычными воронами. Сбоку эти склизкие черные лоскуты почти не разглядеть — просто до странности яркая, мерцающая полоса. Они падальщики, питаются душами людей, которых забирают темные жнецы, и, если бы не защита украденного амулета, добрались бы и до меня. Светлые жнецы остаются рядом со срезанной душой и защищают покойного, пока не проводят с земли.

Я взглянула на Барнабаса. Тут и без мысленного разговора понятно: кого-то из этой компании подстерегает безвременная смерть. Чтобы выяснить, кого именно, Барнабас руководствуется примерным описанием от своего шефа, собственной интуицией и способностью видеть ауры.

— Знаешь, кто жертва? — спросила я.

Со слов Барнабаса я поняла, что возраст человека определяется по мерцанию ауры — это отчасти объясняло, почему он не сумел защитить меня. Дело было на мой день рождения, а Барнабас работает только с семнадцатилетними. До того как машина перевернулась, мне было шестнадцать, а когда мне официально исполнилось семнадцать, я уже умерла.

Жнец прищурился, и в миг приближения к божественному глаза его стали серебряными. Пугающее зрелище, скажу я вам.

— Нет, — произнес он. — Им всем по семнадцать, кроме девушки в красном купальнике и того низенького темноволосого паренька.

— Ну а жнец?

Амулета ни у кого не было, но это не имело значения — камню можно придать любой вид. Этого я тоже не умела.

Барнабас пожал плечами, не сводя глаз с компании.

— Может, жнеца пока нет. У него — или у нее — тоже будет семнадцатилетняя аура, как и у нас с тобой. Я не знаю всех темных жнецов в лицо, и не узнаю наверняка, пока он или она не вытащит меч.

Вытащит меч, воткнет в человека, вжик! — душа срезана. Отлично. Когда станет ясно, кого опасаться, будет уже поздно.

Я смотрела, как черные крылья чайками носятся над причалом. Барнабасу не стоялось на месте.

— Хочешь пойти следом? — спросила я.

— Да.

Перепоручать это дело кому-то еще слишком поздно. Сердце по старой памяти застучало быстрее — призрачный след былой жизни, от которого мой разум никак не мог избавиться, — и я схватила Барнабаса за руку.

— Так давай же!

— Нет, — возразил он уже на ходу, и я обратила внимание, что, спускаясь с холма, мы шагаем точно в ногу.

— Я просто посижу тихонько. Что такого?!

Наши шаги отдались глухим эхом от досок причала, Барнабас остановил меня и повернул к себе лицом.

— Хватит с меня ошибок, Мэдисон. Уходим. Сейчас же.

Я посмотрела мимо него, щурясь от яркого света и свежего ветра — и вздрогнула: один из склизких черных лоскутов устроился на столбе, выжидая. Ребята, ничего не замечая, спорили с начальником пристани. Стоит нам уйти — кто-то умрет. Никуда я не уйду. Я вздохнула поглубже и собралась уже переубеждать Барнабаса, как вдруг из будки начальника послышался голос:

— Эй! Ребята, вы не сильно заняты?

Барнабас прямо подпрыгнул, я же с улыбкой обернулась:

— А в чем дело? — и тревожно замерла.

— В лыжах, — ответил тот невысокий брюнет. В руках у него была пара водных лыж. — Нам не дают две лодки, нужно восемь человек. Не хотите в специальные наблюдатели?

Я вся задрожала. И решила за двоих:

— Конечно!

Барнабас хочет спасти этого человека. Я тоже. И мы это сделаем.

— Мэдисон… — он вцепился в меня.

Но все уже радостно забирались в лодки, и я притянула его поближе, изучая лица ребят. Кто здесь лишний?

— На какой лодке жертва? Я поплыву на другой.

— Это не так-то просто, — Барнабас сжал челюсти. — Целое искусство, не раз-два — и приказ выполнен.

— Тогда угадай! — взмолилась я. — Бога ради, даже если мы сядем в разные лодки, между нами будет… метров десять! Велика важность! Я просто крикну, ладно?

Он колебался, я прищурилась, глядя, как на его лице отражаются противоречивые чувства. Плохая это мысль или хорошая, — на кону жизнь. За моей спиной пронеслось черное крыло.

Барнабас хотел было что-то сказать, но тут к нам подошел парень в серых плавках. Он держал буксирный трос и улыбался.

— Я Билл, — и он протянул руку.

Я повернулась к Барнабасу боком, пожала руку и застенчиво представилась:

— Мэдисон.

Этот точно не жнец. Слишком уж обычный на вид.

Барнабас пробормотал свое имя, Билл оглядел его с головы до ног и спросил:

— Вы оба умеете вести лодку?

— Я — да, — ответила я, пока Барнабас не придумал повода вытащить нас отсюда. — Но с лыжником на хвосте никогда не пробовала. Я просто посмотрю. — И взглянула на Барнабаса. Последние слова предназначались ему.

— Отлично! — Билл расплылся в озорной улыбке. — Не хочешь прокатиться в моей лодке? И посмотреть на меня?

Он заигрывал со мной. Я ухмыльнулась. Столько времени пряталась ото всех в компании Барнабаса, занималась этими мысленными контактами, что уже и забыла, как весело — и совсем в порядке вещей — флиртовать. А Билл заигрывал со мной — не с той девчонкой, которая сняла шорты и осталась в желтом бикини, чтобы похвастать своей попкой, и не с той сногсшибательной длинноволосой брюнеткой в шортах и блестящем пестром топе.

— Уж я посмотрю, — я шагнула за ним, но тут же споткнулась и остановилась — это Барнабас схватил меня за руку.

— Эй! — громко начал он, глаза его снова стали серебряными, и меня пробрала дрожь. — Давайте так: ребята на одной лодке, а девчонки — на другой.

— Класс! — весело отозвалась девушка в бикини. Она смотрела прямо на Барнабаса, но словно не замечала, что глаза у него как будто из металла. — Тогда мы в синей лодке.

Я вырвалась из Барнабасовой хватки. Мне было неуютно — замечать то, что наверняка не дано видеть никому из живых. Думаю, он и сам не знал, что я вижу. Ребята загалдели, пересаживаясь, моторы запыхтели, канаты были отброшены. Я, еще стоя на пристани, легонько подтолкнула Барнабаса и успела прошептать:

— Билл ведь не жнец?

— Нет, — раздался шепот мне в ответ. — Но что-то его затуманивает. Может, он и есть жертва.

Я кивнула, а Барнабас отвернулся и пошел к парню в синей рубашке, который по-хозяйски стоял у руля красной лодки. Я поздоровалась с девчонками и уселась на дно маленькой синей моторки. Барнабас собирался прикрывать жертву. Я посмотрела через пристань на Билла. Интересно, видит ли он темный туман вокруг себя, или это лишь мое воображение?

Вскоре мы уже мчались по маленькому озеру, за нашей лодкой скользила на лыжах девушка в красном сплошном купальнике, за лодкой ребят — Билл. Ритмичные глухие удары и шипение разбиваемых волн казались мне чудесной знакомой песней. Солнце жгло плечи, ветер обдувал их прохладой, трепал волосы. Черные крылья в замешательстве кружили над пристанью, но самые большие уже устремились за нами. Я взглянула на лыжников, и мне стало совсем не по себе.

Билл, похоже, был профи, да и девчонка, что катила за нашей лодкой, тоже. Если жнецы не они и не тот парень в серых плавках, то оставались трое, и двое из них со мной. Очень захотелось коснуться спрятанного под майкой черного камня. Но нет. Надеюсь, Барнабас посадил меня в нужную лодку. У девчонки в бикини на шее была цепочка.

— Ты хорошо катаешься? — крикнула я ей. Хотелось услышать ее голос.

Она повернулась, улыбаясь и придерживая длинные светлые волосы, чтобы не растрепало ветром.

— Ничего так, — она наклонилась ко мне, чтобы перекричать мотор. — Думаешь, она скоро упадет? Просто умираю — хочу в воду.

Улыбка так и примерзла к лицу. Надеюсь, девушка не предсказывает свое будущее.

— Может, и упадет. Им скоро прыгать.

— Ага, — она посмотрела на пурпурные кончики моих волос и перевела взгляд на сережки с черепами и костями. — Меня зовут Сьюзан.

— Э-э, Мэдисон, — я изо всех сил уцепилась одной рукой за борт, чтобы не потерять равновесие. На таком ветру особо не поговоришь, и, пока Сьюзан смотрела, как лыжница прыгает у нас в кильватере, я решила оценить девушку у руля.