Великий стагирит

Потом они поднялись на Акрополь и долго стояли у священных ступеней Парфенона.

— Вот образ порядка, создание чистого разума, — сказал Аристотель, продолжая думать о своем.

— Здесь хранятся все сокровища города, — не уставая говорил Никанор. — А там, — он указал на Эрехте́йон, — растет священная олива Афины, — прародительница всех олив, выросшая из камня.

— Где умер Фи́дий? — спросил Никанора Аристотель.

— О, Фидий! — воскликнул Никанор. — Платон, к которому ты пришел, называет Фидия демиургом, создателем и творцом.

— Где умер Фидий? — повторил свой вопрос Аристотель.

— Отсюда видна статуя Афины Парфе́нос, созданная вдохновенным Фидием, но не видна тюрьма, в которой он умер, не дождавшись суда. Его обвинили в хищении золота и слоновой кости, из которых он изваял богиню… Он принес Афинам вечную славу, Афины же хотели обречь его на вечный позор. Смерть Фидия и Сократа отольется кичливым афинянам слезами бесчестия…

— Ты о чем? — спросил Аристотель. Он взглянул на Никанора и не узнал его: лицо проксена было злым, глаза сощурены, губы плотно сжаты, как если бы Аристотель никогда не видел его восторженным и добродушным.

— Придет пора, — ответил Никанор, не глядя на Аристотеля, — многие поднимутся на Акрополь, чтобы увидеть Афины к лучах предзакатного солнца. — Он усмехнулся, и лицо его обрело прежнее выражение.

По мраморной широкой лестнице к Пропилеям все поднимались и поднимались люди. И по мере того, как все ниже опускалось солнце, все больше становилось людей в Верхнем Городе, они стояли в молчании и глядели на раскинувшиеся внизу площади и улицы Афин. Отсюда хорошо была видна агора, светящиеся розовым и лиловым колоннады нижних храмов и портиков, Одеон[16], пестрый изломанный ряд лавчонок в торговой части агоры, крыши жилых кварталов, почти черные в предзакатных косых лучах, В лиловой дымке одна вырисовывались башни Дипилона и Священных ворот. Обращенные к закату стены домов словно оторвались от земли, как вспугнутые чайки, и уже парили над черными и спи ими тенями.

Слава в Стагире — пустой звук, слава в Пелле — лишь отблеск славы, слава в Афинах — подлинная слава. Аристотель желал последней и стремился к ней.

— Афиняне горды, — рассказывал Аристотелю проксен. — И кажется, не в меру хвастливы. Для всех чужеземцев у нас одно имя — метек, себе же мы избираем имена, которые ставят нас рядом с богами. Мы полагаем, что вся земля — для нас. И что сделанное другими лишь тогда приобретает цену, когда достигает Афин. Страны, имеющие золото, богатеют, когда везут его в Афины. И те, что имеют медь, железо, лес, — тоже. И вся мудрость земли стекается в Афины — здесь кладезь мудрости, из которого черпают ее достойные.

Мимо Пестрого портика они проходили уже в сумерках. Торопились, чтобы попасть домой до наступления темноты. Более других настаивал на этом Нелей. Аристотель не возражал ему, а Никанор, догадываясь, что пугает Нелея — Нелею в каждом прохожем мерещился ночной грабитель, — посмеивался и, кажется, нарочно стал прихрамывать и плестись позади.

— Послушаем, — сказал Никанор, когда они оказались у Пестрого портика, откуда доносились голоса споривших. — Здесь собираются наши нынешние философы… Не те, что в Академии Платона, но тоже очень-очень мудрые люди.

— Придем завтра, — стал было возражать Нелей, но Аристотель остановил его и сказал:

— Послушаем.

Они не сразу уловили суть спора, хотя и подошли вплотную к говорящим, сидевшим и лежавшим на каменных скамьях.

— Все соответствует разумному — и это истина, — заговорил тот, что сидел спиной к Аристотелю, — широкоплечий и, судя по всему, высокий афинянин. — И с этим, кажется, все согласились. И вот, следуя этой истине, как можно говорить о шести лапках? Допустим, что лапок шесть, тогда надо утверждать, что с каждой стороны по три. Так?

— Так, — ответили ему несколько голосов.

— И вот что получится, если это так: муха должна с каждой стороны всякий раз, чтоб не упасть на бок, опираться на две лапки. Не станете же вы утверждать, что она будет опираться только на одну лапку?

— Не станем, — согласились другие.

— Значит, — голос философа зазвучал с особой торжественностью, — значит, она опирается одновременно на две лапки с каждой стороны. И стало быть… Следите за моей мыслью! И стало быть, она опирается одновременно либо на первую и последнюю, либо на первую и среднюю, либо на последнюю и среднюю. Обратите внимание: средняя лапка работала дважды. Дважды! Тогда как первая и последняя — только по одному разу. Это неразумно, потому что средняя лапка быстро устанет! Если это будет не средняя, то либо первая, либо последняя.

— О чем они? — шепотом спросил у Аристотеля Нелей.

— Помолчи, — попросил Аристотель.

— И вот вывод! У мухи не шесть лапок, как здесь говорил Гиппа́рх, а восемь. Восемь! Не по три с каждой стороны, а по четыре! И тогда муха опирается поочередно на пару лапок с каждой стороны!

Присутствующие зашумели, одни — поддерживая говорящего философа, другие — возражая ему.

— А мне кажется, что у мухи все-таки шесть лап, — сказал Нелей, трогая Аристотеля за локоть. — Жаль, что уже темно: можно было бы поймать муху и сосчитать…

— Разум дан человеку для того, чтобы кратчайшим путем достигать истины, не занимаясь пустяками, — ответил Аристотель. — Глупец станет отрывать мухе лапки, чтобы сосчитать их, мудрец лишь силою разума и мгновение ока найдет истинное число…

Они остались бы еще, но философы прекратили спор сразу же, как только кто-то из них объявил:

— Диафо́нт уже давно ждет нас у Трифе́ры! У прекрасной Триферы! Самый щедрый из всех Диафонтов!

Все вскочили с мест и шумною толпою углубились в темноту ближайшей улицы.

— Трифера — самая дорогая флейтистка, — объяснил Пикапор. — Она сто́ит две драхмы. Там всегда подают хиосское вино, — вздохнул Никанор. — Каждый день астиномы[17] бросают жребий, чтобы определить, с кем из богатых афинян будет прекрасная Трифера.

— Нельзя ли и нам пойти к ней? — спросил Аристотель. — Я уплачу за вино и за пищу, которые принесут к ней твои рабы, Никанор.

— Господин, — испугался Нелей. — Что ты говоришь, господин? В нашей Стагире, где каждый знает каждого, не любят параситов[18]. Здесь же, где тебя никто не знает…

— Это не так, — возразил Никанор. — Среди тех, кто сейчас отправился к Трифере, мой юный друг Эсхи́н. И если я могу пойти к Трифере по праву друга Эсхина, то Аристотель может пойти к ней по праву моего друга. И значит, никто не назовет его параситом.

— Тогда к Трифере! — обрадовался Аристотель.

— Да, — сказал Никанор, — но сначала домой, чтобы отдать распоряжение рабам, которые пойдут с нами, мой юный друг. И деньги твои, конечно, не при тебе…

— Аримнеста, если помнишь, наставляя тебя, говорила, чтобы ты не ходил на пиры к гетерам, — напомнил Аристотелю Нелей. — И если ты прокутишь деньги, как мы будем жить, господин?

— Успокойся, — сказал Аристотель. — Забудь обо всем, что говорила тебе Аримнеста. Теперь ты должен делать только то, что говорю я! — повысил он голос.

— Да, — склонил голову опечаленный Нелей. — Конечно.

Пир у флейтистки Триферы, устроенный для друзей Диафонтом, еще не начался, когда Аристотель и Никанор, сопровождаемые рабами, несшими амфору вина и корзину с фруктами, постучалась у ворот ее дома, над которыми были зажжены факелы.

Никанор — проксен македонский с другом Аристотелем из Стагиры, — представился Никанор, когда появились рабы-привратники. — Приглашены Эсхином, другом Диафонта.

Их тут же пропустили во двор, освещенный кострами, разложенными под треножниками, на которых стояли, извергая ароматы, котлы и жаровни. Под навесами, справа и слева, у кухонных столов толпились, стуча ножами и гремя посудой, повара, Аристотель успел увидеть на одном из столов тушу огромного кабана, другие были завалены фруктами, овощами. У входа в дом стояли, прислоненные к стенам, амфоры. Девушки у алтаря Зевса Геркейского плели венки для гостей — из фиалок, сельдерея, мирта и плюща.

Рабы остались во дворе. Никанор и Аристотель вошли в дом, дверь которого была завешена пологом из карфагенской ткани, расшитой зелеными, желтыми и красными узорами.

У Аристотеля захватило дух от густого запаха ароматных масел и духов, наполнявшего зал для пиршеств. Запах исходил не только от гостей, но и от стен, от пола, — все было пропитано им, все дышало им, одурманивая и пьяня.

Лампионы[19] на высоких подставках стояли вдоль стен, язычки пламени колебались, когда мимо них проходили люди, и от этого, казалось, качались не только тени, но и весь дом — стены, потолок, пол.

Никанор и Аристотель сняли у порога обувь, и раб-распорядитель указал им, куда пройти, чтобы вымыть ноги.

Они оказались в умывальне не одни: еще трое гостей сидели на скамьях, подняв до колен плащи, и молодые рабыни мыли им теплой водой ноги, черпая ее из медного котла, который только что внесли. Двоих из гостей Никанор узнал: это были Андротион — ученик Исократа и Эсхин — друг Андротиона и Никанора.

— Хайрэ! — приветствовал их Никанор. — Хайрэ, Андротион! Хайрэ, Эсхин! Я привел Аристотеля, стагирита, друга детских лет Филиппа Македонского!

— Хайрэ! — приветствовали их Андротион и Эсхин.

Никанор и Аристотель уселись рядом с ними на скамью, и рабыни Триферы, постелив возле них на пол соломенные коврики, принялись мыть им ноги.

— Как Филипп? — спросил Аристотеля Андротион. — Давно ли ты видел его?

— Давно. Он по-прежнему в руках фиванцев, но, говорят, полон сил и надежд. Он вернет себе македонский престол…

— Да! — воскликнул Андротион. — Афины должны помочь Филиппу! Мы все здесь надеемся, что он объединит всех эллинов и отомстит персам за наши страдания и позор. Иония гибнет под властью проклятых варваров, а Афины погрязли в роскоши и разврате. Мы уже мало в чем уступаем жителям Сибариса[20]. Мы поможем Филиппу!

Между Андротионом и Аристотелем сидел проксен, но Аристотелю не приходилось наклоняться вперед, чтобы видеть лицо Андротиона. Оратор Андротион был выше проксена на голову. Черноглазый, горбоносый и худой, он казался существом иного рода, чем круглоголовый коротышка Никанор. Тонкие губы его брезгливо изламывались всякий раз, когда он начинал говорить о пороках афинян. Эсхин же, друг Андротиона, смотрел на него с суровой решимостью защитить перед любым и в любой момент все сказанное им и бросал на Аристотеля испытующие и предупреждающие взгляды.

Между тем рабыни Триферы сделали свое дело и теперь стояли поодаль в ожидании новых гостей.

— Что же ты молчишь? — спросил Аристотеля Андротион. — Согласен ли ты со мной? И правда ли, что ты друг Филиппа?

— Виноград выжимают, когда он созреет, — ответил Аристотель, улыбаясь. — И прежде чем переплыть реку, стоит поискать брод. Это слова, которые любил говорить Филипп.

— Это слова, которые сказал Пи́ндар. — Эсхин, сидя рядом, положил Аристотелю руку на плечо. — Не будет ли для нас тесным одно ложе? — спросил он.

— Не будет, — ответил Аристотель.

Молодой купец Диафонт возвратился из Карфагена. Плавание его было удачным, сундуки пополнились золотом, и теперь он щедро угощал друзей в доме прекрасной Триферы, где все они бывали уже не раз: и Андротион, и Эсхин, и племянник Платона Спевсипп, и Никанор, и десятки других афинян, принявших приглашение купца Диафонта и приведших своих друзей.

Угощение было обильным — от дичи, мяса и колбас ломились столы. Не поскупился Диафонт и на вино. И слуги Триферы, кажется, не очень старались разбавлять его водой — или таков был приказ Диафонта? — гости быстро опьянели, в пастаде[21] стало шумно, как на рыночной площади. Соленые пирожки с пряностями, чеснок и лук быстро исчезали со столов, а слуги все подливали и подливали в кратеры вино. Несколько молодых людей уже играли в котта́б — плескали на стену красное вино целыми фиалами, выкрикивая имя Триферы. Другие бросали игральные кости, сдвинув ложа к мраморному столику. И оттуда то и дело слышались крики: «Хиосец! Собака! Житель Коса!» Реже: «Удар Афродиты!»

— О чем это они? — спросил у Эсхина Аристотель. — Что за странные слова?

— Вот и видно, что ты не афинянин, — ответил Эсхин, садясь на ложе. — Вот и видно, что ты ни разу не бывал в скирафи́и.

— В скирафии? — Аристотель тоже сел.

— Да. Так у нас называют игорные дома. А игорные дома хоть и запрещены законом, есть повсюду. Играют даже в храме Афины Скира́ды. Отсюда — скирафии. А слова, которые ты слышишь, означают количество очков на костях. Сторона с одним очком — «собака» или «хиосец». С шестью очками — «житель Коса». Когда на всех четырех бабках выпадают разные числа — это «удар Афродиты». Самый плохой удар — из четырех «собак». Не хочешь ли и ты сыграть? Новичкам всегда везет…

— Нет, Ответил Аристотель. — Не существует такого закона, по которому новичкам должно везти. Ты это знаешь. В игре всегда либо везет, либо не везет — там правит случай, Тихе[22].

— Тихе — единственная богиня, которая правит мирим, — сказал Эсхин. — К сожалению, разумеется. Все случайно, все непрочно, все изменчиво. Нет ни лучшего, ни худшего, ни истинного, ни ложного — все случайно. Мы не управляем даже собой.

— Есть в мире неизменное и вечное, — возразил Аристотель. — И то, что неизменно и вечно, происходит по необходимости. Вечно, например, солнце. И то, что оно завтра взойдет, — истина, Эсхин.

— Ты философ? — засмеялся Эсхин.

— Нет, — ответил Аристотель. — Но я хочу стать философом.

— Брось! — Эсхин придвинулся к Аристотелю и обнял его. — Брось эту затею. Философия — пустая трата времени. Нужно быть оратором, а не философом. Ораторы управляют миром, Аристотель. Не цари, не тираны, не архонты, а ораторы! Они управляют толпой, а толпа — единственная сила, с которой считаются даже боги… Философия — занятие для мумий. Живые мудрецы должны быть ораторами, — Эсхин сам зачерпнул вина и наполнил им чашу Аристотеля. — Выпьем за ораторов! Выпьем за учителей моих — Исократа и Андротиона! — выкрикнул оп.

— Я не откажусь выпить за Исократа и Аидротиона, они достойные люди. Но я хочу выпить за Платона, самого достойного из достойных, — сказал Аристотель. — И кто любит Платона, пусть выпьет со мной! — сказал он громко.

Его услышал лишь один человек — Спевсипп, племянник философа. Он подошел к ложу Аристотеля и Эсхина, улыбнулся и спросил:

— За что вы любите Платона, прекрасные юноши? И кто из вас произнес его имя?

— Я произнес его имя, — ответил Аристотель. — Ничего лучшего, чем это имя, я не знаю.

— Кто ты? — спросил Спевсипп.

— Аристотель из Стагиры. Я стучался сегодня у ворот Академии, по привратник не впустил меня, сказав, что ученики Платона празднуют день рождения учителя.

— Да, — сказал Спевсипп. — Мы праздновали день рождения Платона. Приходи завтра, и ты найдешь ворота открытыми. Спроси Спевсиппа — тебя проведут ко мне.

— Он еще подумает, кто станет его учителем, — сказал об Аристотеле Эсхин. — Исократ — вот человек, о котором мы начали говорить…

— Нет, — возразил Аристотель. — Я пришел к Платону.

— Но Платон в Сиракузах, — напомнил Эсхин.

— Дух его живет в Академии, — ответил Эсхину Спевсипп. — И этого достаточно для начала. Исократ — порождение суетного мира. И дорого стоит — тысячу драхм в год. Он продает свою мудрость за деньги, как Трифера продает свое искусство, как гончар — посуду. Искусство Триферы стоит две драхмы в день, а мудрость Исократа — три. Искусство Триферы приносит наслаждение, а мудрость Исократа — напрасные надежды.

— Все надежды — напрасны, — сказал Эсхин, пунцовея. — И те, которые дарит Платон. Быть может, они еще более напрасны, потому-то и не стоят ни обола. Исократ ведет учеников в мир людей и страстей, Платон — в мир теней и бездеятельного созерцания.

Эсхин соскочил с ложа и встал перед Спевсиппом, сжав руки в кулаки. И будь Спевсипп таким же безбородым и вспыльчивым, как Эсхин, не обошлось бы без драки. Но он поднял свой ритон, улыбнулся и сказал:

— За Пейто́, богиню убежденности. Кто верен ей всегда, тот прекрасен, Эсхин! Эриды[23] потешились нами! Хайрэ!

— Хайрэ! — Эсхин взял свой потэр и, хмурясь, все же выпил со Спевсиппом.

А тут и Трифера в сопровождении своих молодых нарядных рабынь спустилась в пастаду. И вот она уже поднесла к губам украшенную золотом и дорогими камнями флейту и своим горячим дыханием извлекла из нее чудные, завораживающие звуки танца. Девушки, как язычки светильников, закачались, двинулись по кругу. И гости замерли, не допив чаши, не договорив слова, не закончив жеста, очарованные музами.

Очарование — вот еще дивная способность мира. Очарования полон свет и лучи его. Очарования полны ночь и звезды. Высота и глубина очаровывают человека. Малое — своей малостью, великое — своим величием. Жуткое и нежное. Цветы и камни. Звук и тишина. Кристалл и вода. Жизнь и смерть. Очарование — что это? Не истина ли сама взывает к человеку и заставляет его замирать? Она так прекрасна, что человек бывает безумно счастлив лишь от одного ее зова, от одного ее приближения. И значит, надо преодолеть очарование. Нужно шире открыть глаза и заставить мысль работать. И тогда из очарования, как Афродита из пены, родится истина. Форма истины — гармония, красота. Бытие красоты — мир, полный переливчатого блеска. Истина же глубже. Она надежна, неизменна и вечна. Очарование — ее зов…

— Аристотель… — Эсхин коснулся его плеча. — Уж не заснул ли ты, Аристотель?

— Нет, — ответил Аристотель и открыл глаза.

— Ты совсем не пьешь, а между тем в нашем кратере прекрасное вино. Разве ты не знаешь девиз афинских пиров? «Пей или уходи!» — вот каков этот девиз. Обернись, и ты увидишь эти слова, написанные над дверью.

— Кто рядом со Спевсиппом? — спросил Аристотель.

— Со Спевсиппом? — Эсхин поморщился, произнеся имя Спевсиппа. — Друг атарнейского тирана, Гермий. Атарнея — в Мизии…

— Почему он здесь?

— Ты окажешься в одной компании с ним, если пойдешь в Академию. В одной компании с другом тирана… Впрочем, у него много денег. И если Платон не берет плату за обучение, он не отказывается от подарков. От дорогих подарков, Аристотель. — Последние слова Эсхин произнес намеренно громко, так, чтобы их услышал Спевсипп.

Спевсипп обернулся и сказал:

— Царь Кипра Нико́́клес заплатил Исократу за составленную для него речь двадцать талантов[24]. Об этом знают все!

— Сколько платит за уроки Платону тиран Сиракузский? — спросил Эсхин.