О'Рейли работал так упорно, что доктору иногда казалось, не забыл ли его товарищ о главной цели их прибытия в Сельвент. Сам он постоянно думал о сыне, пытался обнаружить какие-нибудь следы его пребывания в городке, но тщетно. Ни разу не услышал доктор ни одного, хотя бы косвенного, намека или упоминания о присутствии в Сельвенте постороннего. Расспрашивать же окружающих было опасно — все они, искренне или нет, но действительно были преданы Маршану.

Доктор Орантес все глубже проникал в скрытые механизмы управления жизнью городка, и в первую очередь научными исследованиями. Хотя он чувствовал, что Маршан продолжает ему не доверять, тем не менее его стали приглашать почти на все важнейшие заседание ученого совета. Видимо, Маршан, полностью уверенный в надежности системы контроля за людьми в городке, стремился использовать знания, опыт и идеи доктора Орантеса в своих целях.

А однажды ему вообще пришлось отменить занятия и пойти на заседание ученого совета. На нем Маршан официально ввел доктора в состав совета и приказал максимально форсировать свои разработки. Теперь положение Орантеса в городке значительно упрочилось. Члены ученого совета обладали гораздо большими, в сравнении с рядовыми жителями Сельвента, правами и привилегиями.

Время шло. Маршан поставил перед доктором конкретную задачу — в короткий срок создать сверхмощный УМП. Но хитрый и коварный старик доверял только себе, и Орантес замечал, что, несмотря на новое высокое положение, за ним и О'Рейли продолжают следить, и не только с помощью технических средств.

А О'Рейли продолжал фанатично ломиться в науку, и это у него получалось уже неплохо. И в спорте ирландец преуспевал, он стал кумиром болельщиков Сельвента. Каждый день на борцовском ковре проходили схватки О'Рейли с несколькими соперниками сразу. В одиночку против него выходить уже никто не желал.

За много лет одиночества в сельве О'Рейли страшно соскучился по нормальной человеческой жизни и гнал теперь, насколько позволяли здешние правила и порядки, как говорится, „на полную катушку“. Он уже не проявлял особой инициативы в поисках способа вырваться отсюда, и это, в общем-то, даже устраивало доктора Орантеса, ведь в противном случае горячий и невыдержанный ирландец легко мог попасться на каком-нибудь пустяке, поставив их обоих в безвыходное положение.

Строжайшая дисциплина и какой-то просто нечеловеческий порядок, словно в муравьиной куче, где каждый знает свою тропку, царили в Сельвенте. Рабское повиновение жителей Сельвента любым приказам Маршана и его помощников, даже абсурдным, долгое время удивляло и поражало доктора Орантеса. Вначале он объяснял это исключительно особенностями воспитания в городке, однако позднее совершенно случайно узнал следующее. Человека, хотя бы однажды не выполнившего распоряжение Маршана, помещали в специальную „лечебницу“, расположенную в отдалении от городка, а после обработки особыми нервно-психическими препаратами выпускали. Такой человек уже больше не имел своего собственного лица, воля его была подавлена, он действительно становился рабом.

Около трети населения Сельвента побывали в этой лечебнице и вышли оттуда с клеймом „пятиразрядных“. Остальные испытывали перед ней смертельный ужас.

Однажды доктор Орантес поднялся, как обычно, в семь часов, время, когда все в Сельвенте обязаны вставать, и с удивлением обнаружил, что О'Рейли еще спит.

— Джон, подъем! — крикнул доктор из кухни, готовя завтрак.

Когда он вошел, О'Рейли сидел на кровати. Вид у него был болезненный: бледное, отекшее лицо, движения вялые, расслабленные. И это здоровенный, никогда не хворавший ирландец!

О'Рейли встал и вдруг покачнулся, едва удержавшись на ногах.

— Что с тобой, Джон? — озабоченно спросил доктор, поддерживая товарища.

— Дьявольщина какая-то. Голову еле от подушки оторвал. Сейчас вот голова закружилась, в глазах потемнело….

— Я позову врача.

— Не надо, зачем мне врач. Пройдет…

Доктор Орантес, удивленный тоном О'Рейли, глянул ему в глаза и поразился. В них был страх.

— Я с детства боюсь врачей, — простодушно сознался О'Рейли. — Давай подождем, Хуан. Если уж станет совсем невмоготу, тогда зови…

К вечеру состояние О'Рейли улучшилось, и он даже, как всегда, отправился на спортплощадку. Однако в этот раз победа над постоянным соперником мордастым Сорро — досталась ирландцу очень и очень нелегко.

А на следующее утро О'Рейли не поднялся с постели. Врач, осмотрев его, сказал, что у больного общее ослабление организма, и необходимо обследование в клинике.

В клинику доктор Орантес отправился вместе с товарищем, которого несли на носилках.

Состояние О'Рейли катастрофически ухудшалось. Видя, что лекарства не помогают и Джон все слабеет, Орантес улучил момент, когда они остались одни, и дал другу захваченный с собой препарат СИС, резко стимулирующий работу иммунной системы. Порошок СИСа ему вернули вместе с прочими вещами, приняв за обычное лекарство, после согласия доктора работать на Маршана.

Он рисковал: препарат был плохо проверен, но иного выхода не было.

Вскоре вошел врач и с тревогой сообщил, что анализы показали сильное отравление неизвестным ядом.

„Кто бы это мог сделать?“ — забилась мысль в голове доктора. И вдруг ему отчетливо вспомнились горящие ненавистью глаза поверженного на ковер Сорро. Доктор решил тотчас же проверить свои подозрения.

О'Рейли прямо на глазах стало заметно лучше, и его можно было на время покинуть. Доктор пошел к Стальскому.

При встрече они, будто добрые приятели, пожали друг другу руки. После того как Орантес был введен в ученый совет Сельвента, Стальский стал вести себя еще более подобострастно. Сам он не был членом совета, но, по всей видимости, ужасно этого желал.

— Я вот по какому вопросу зашел, — сказал доктор Орантес. — У тебя, насколько помнится, работает один парень. Здоровый такой, как медведь.

— Да-да, это Сорро. Он у меня работает. Очень-очень талантливый молодой человек!

— А чем он занимается?

— Это вообще-то служебная тайна, но вам, доктор Орантес, как члену совета, я, конечно же, скажу. Он занимается ядами. Да-да, ядами.

— Умеешь молчать, Стальский? — прервал его доктор.

— Любое ваше желание, доктор Орантес, для меня закон, закон для меня. Разумеется, если оно не противоречит законам Сельвента.

— Так вот, Стальский, этот самый Сорро отравил Джона ядом. Джон едва не умер… Что скажешь? — спросил доктор Орантес, наблюдая за реакцией Стальского.

Лицо поляка вытянулось. Он долго молчал, не решаясь ответить.

— Ну что тут скажешь, господин Орантес! Сорро, безусловно, не прав, он поступил как мальчишка. Это все из-за борьбы, я знаю. Сорро очень честолюбив, а О'Рейли несколько раз здорово побил его. Сорро можно понять, понять можно… — заюлил Стальский.

— Что будет, если я сообщу про этот случай Маршану? — спросил доктор Орантес, продолжая внимательно следить за быстро изменяющимся выражением лица Стальского.

— Понимаете, доктор Орантес, Сорро, разумеется, погорячился, разумеется… И все-таки вашему другу следовало бы быть с ним поаккуратнее. Над Сорро все смеялись, а он честолюбив, очень честолюбив…

— Что ты несешь, Стальский?! — не в силах сдержать себя, взорвался Орантес. — Ты что, не понял? Сорро пытался подло убить О'Рейли!

— Больше такое не повторится, не повторится. Я гарантирую вам это, я клянусь…

— Да ты никак с ним заодно? — Еще мгновение, и Орантес ударил бы Стальского.

— Что вы, что вы, доктор Орантес! — испуганно вскрикнул Стальский и вдруг, с внезапно прорезавшейся железной ноткой в голосе, тихо сказал: — Я не советовал бы поднимать шум вокруг этого дела. Сорро — сын профессора Маршана. Это тайна. Ее не знает даже сам Сорро.

Ошеломленный неожиданной новостью, доктор Орантес медленно опустился в кресло. Гнев, ярость, ненависть кипели в нем. Но ведь нужно, нужно продолжать так осточертевшую игру с этими подонками…

— Что же ты предлагаешь, Стальский? — спросил он, взяв себя в руки.

— Никому не сообщать о проступке Сорро.

— Проступке?

— Да, проступке! Остальное я беру на себя. Такое больше не повторится.

— Ну что ж, спасибо и на этом. Увидишь, я тоже умею быть благодарным, заверил доктор Орантес.

О'Рейли вышел из клиники через три дня. Спустя две недели он как ни в чем не бывало по вечерам снова выходил на ковер.

Доктор Орантес во время одной из прогулок по парку рассказал товарищу о причинах его внезапной болезни и разговоре со Стальским. Взбешенный ирландец загорелся желанием немедленно расправиться со своим врагом, и доктору стоило больших трудов отговорить его от так не нужной им сейчас мести.

Однако на ковре О'Рейли с тех пор не упускал случая задать Сорро сильную трепку. Всякий раз, когда тот оказывался среди его противников, зрители плотным кольцом опоясывали ковер. Вскоре после начала схватки О'Рейли и Сорро оставались один на один — остальные соперники Джона обычно уклонялись от борьбы после одного-двух его жестких толчков и захватив. И тут начиналась не борьба, а жестокой бой с использованием Сорро совсем не борцовских приемов. Но могучий ирландец неизменно продолжал выигрывать все схватки, и Сорро всякий раз после очередного поражения провожал Джона мутным от злобы взглядом. В конце концов доктор Орантес категорически запретил О'Рейли выходить на ковер. Упрямый ирландец поспорил-поспорил, но потом все-таки согласился с разумными доводами товарища.

Сорро пока не предпринимал новых попыток навредить О'Рейли, но то, что у них в городке появился опасный и неукротимый враг, постоянно беспокоило доктора Орантеса. Рано или поздно безрассудный, яростно ненавидящий ирландца Сорро мог снова пойти на какую-нибудь подлость.

Любопытный народ проживал в лопающемся от довольства Сельвенте. Снисходительно почитывали тут классиков мировой литературы, слушали музыку, ходили в великолепную картинную галерею, собранную из скупленных у гангстеров краденых полотен. Но серьезного увлечения философией, искусством или литературой доктор Орантес здесь не замечал. Все подавляло болезненное, фанатичное преклонение перед наукой.

Члены правления городка методично и старательно вдалбливали в головы сельвентцев священные догмы: наука — это главное в жизни, наука — это будущее, наука — это смысл бытия. Если порой и. появлялись „смутьяны“, лечебница без труда вправляла им мозги, и самый отчаянный вольнодумец выходил из ее стен смиренным и покорным.

Доктор Орантес вглядывался в окружающих его людей, изучал их, даже ставил своего рода психологические опыты. Более других был интересен ему Ромеро. Какая-то внутренняя скованность, боязливость юноши иногда, правда, раздражали, но Ромеро все-таки порой думал и размышлял над вопросами, которых остальные перед собой даже не ставили.

Поэтому, когда Ромеро внезапно перестал посещать занятия, Орантес спросил Стальского, что произошло.

— Ромеро перевели в четвертый разряд. Он сейчас работает в энергоузле, ответил Стальский, неожиданно холодно и жестко глянув в глаза доктора.

Грустного Ромеро Орантес несколько раз видел на спортивных занятиях, но разговаривать с ним на глазах всего Сельвента не стал. Однако участие в судьбе своего самого талантливого ученика, желание найти еще одного товарища, помощника в борьбе за свободу, и, наконец, любознательность исследователя человеческих душ заставили Орантеса самого пойти в энергоузел.

Энергоузел размещался глубоко под землей. Доктор, спустившись на лифте, прошел в приборный отсек и увидел Ромеро, который сидел перед пультом и следил за показаниями датчиков.

— Здравствуй, Эрнандес! — сказал доктор.

— Добрый день, господин Орантес! — вскочил юноша. — Садитесь, пожалуйста, — засуетился он, подставляя доктору кресло.

Доктор Орантес сел, огляделся. Ромеро работал один, впрочем, наверное, и он был в энергоузле лишним, автоматы превосходно справлялись со своими задачами и без участия человека.

— Почему ты тут оказался? — спросил доктор. Ромеро опустил голову.

— Я провинился, и профессор Маршан перевел меня в четвертый разряд.

— И в чем же ты провинился?

— Профессор Маршан неделю назад вызвал меня для беседы и в конце сделал замечание, что я слишком много размышляю о не относящихся к работе вещах. После этого меня перевели в четвертый разряд и поручили работу в энергоузле.

— И ты не протестовал?! — Доктор Орантес надеялся увидеть в выражении лица Ромеро гнев, ярость, возмущение или хотя бы обыкновенное недовольство. Но увы…

— Я счастлив, что господин профессор не направил меня в лечебницу! воскликнул Ромеро и громко всхлипнул. Нет, это был не боец…

— Я поговорю о тебе с Маршаном, — сдержанно сказал доктор Орантес.

Ромеро упал на колени.

— Благодарю вас, благодарю вас, доктор! Я теперь слежу за собой. Я выбросил из головы все дурные мысли. Только работа, только работа!..

Доктор с трудом подавил в себе чувство брезгливости к ползающему у его ног человеку, сухо попрощался и ушел.

Длительное время доктор Орантес терпеливо и осторожно выяснял, где же хранится отобранный у него мини-УМП. В конце концов он это узнал, но надежда, что прибор снова станет его верным помощником, была очень мала. УМП держал у себя Маршан, а это означало, что захватить его практически невозможно: старика охраняли лучше, чем крупный банк. И тогда доктор Орантес более энергично взялся за изготовление нового, сверхмощного УМПа, заказанного Маршаном.

Однажды он только закончил занятие, вдруг без стука вошел Стальский.

— Добрый день. Вас немедленно требует профессор Маршан. Немедленно! повторил он.

— А что стряслось? Почему такая спешка? — спросил доктор Орантес. Маршан давно не вызывал его к себе.

— Не знаю, но вы должны пойти со мной. Сейчас же.

Маршан был один. Он не ответил на приветствие Орантеса, и доктор насторожился. Стальский, по знаку профессора, покинул зал.

— Доктор Орантес, когда вы заканчиваете установку? — тихо, но уже знакомым Орантесу зловещим тоном спросил Маршан.

— В следующем месяце.

— Почему же ваши ученики до сих пор не знают принципов ее действия?

— Устройство УМПа очень сложно, — ответил доктор Орантес. Он почуял опасность и тут же выбросил из головы все доводы, которые приготовил, чтобы вернуть в группу Ромеро. Теперь не до того.

— Вам дали самых талантливых молодых ученых Сольвента. Их отличная научная подготовленность неоспорима, и они безусловно способны разобраться в самой сложной установке. Я считаю, доктор Орантес, что вы сознательно мешаете им овладеть технологией изготовления УМПов, — устремил Маршан пронзительный взгляд на Орантеса.

— Вас ввели в заблуждение, господин профессор! — Доктор старался выиграть время, понять, в чем его просчет, и, возможно, придумать что-то в свое оправдание. — Я добросовестно учил ваших людей, но, быть может, я плохой педагог?..

— Вы плохой артист. И взялись играть не свою роль.

— Вас ввели в заблуждение, — повторил доктор Орантес.

— Прекратите! — брезгливо поморщился Маршан. — Вы умный человек и уже поняли, что проиграли. Отвечайте честно: зачем вы приехали в Сельвент и кто указал вам его местонахождение?

— Ну что ж! — Орантес махнул рукой на осторожность. — Да, я действительно не случайно попал в Сельвент. Я ехал сюда, чтобы спасти своего сына. А местонахождение Сельвента мне сообщил за приличную сумму один человек…

— Ну слава богу! — воскликнул Маршан. — Наконец-то вы заговорили о сыне. Признаюсь, я специально молчал о нем. Если мы обо всем договоримся, думал я, то ни к чему будет прибегать к угрозам. Честное слово, доктор, я надеялся, что мы договоримся… Увы, сделка не состоялась, а жаль. В вашем лице я желал бы иметь союзника, а не врага. Не получилось… Да, кстати, сына вашего здесь нет и никогда не было. Он в надежном месте, а вы… вы у меня в руках. Скажу больше, я вас и заманил сюда, и было очень интересно наблюдать за вашей игрой, за тем, с каким „интересом“ вы приняли мое предложение…

— Но оно действительно меня заинтересовало, да и потом, я же не имел другого выхода.

— Вот именно, — подчеркнул Маршан. — А теперь вы решили, что у вас есть выход?

— Нет, но… Если честно, господин профессор, я боюсь потерять свою монополию на технологию изготовления УМПов. Ведь тогда я сделаюсь вам не нужен. Это и заставило меня сдерживать процесс обучения ваших людей.

— А сын? Его судьба вам стала безразлична?

Доктор Орантес помолчал несколько минут и наконец произнес:

— Профессор Маршан, я предлагаю вам союз, но только вам. Какой смысл вовлекать в это дело юнцов. Освоив технологию, они наделают УМПов и тогда…

— Вы наивны, доктор Орантес, и до смешного самоуверенны. Вы снова хотите меня надуть. По своей воле вы не сделаете для меня УМП, это ясно. Но я заставлю вас сделать его. И как нелепо выглядит теперь ваше предложение, доктор Орантес! Он предлагает мне сотрудничество. Сотрудничество — человеку, в руках которого уже через год будет весь мир! Сейчас я скажу вам то, чего не знают даже старейшины Сельвента, — вы мне уже не опасны. Я создал Зет-поле. Зет-поле! — повысил голос Маршан. — Оно резонансным образом избирательно действует на важнейшие компоненты ядер клеток человека и разрушает их. В считанные секунды я смогу, если захочу, освободить от людей целые континенты. Вот что даст мне власть над миром, а не ваши УМПы.

Сегодняшние вандалы своими бомбами, огненными и радиационными лучами и прочей мерзостью грозятся погубить все живое на нашей многострадальной планете. Идиоты!.. Я же люблю, обожаю жизнь. Чудный цветок, дивный листик, робкая травинка и крохотный жучок бесконечно близки и дороги мне. Жизнь на Земле — это волшебное творение природы — должна сохраниться во всем ее многообразии. Гуманизм, высший гуманизм умер в сердцах современных людей. Глаза Маршана повлажнели. Он достал платок. — Я же спасу жизнь на нашей планете. Мое Зет-поле устранит из собрания прекрасных творений всевышнего только людей-чудовищ, людей, не пожелавших подчиниться моей воле. Я гуманист, великий гуманист. Я мечтаю о том, чтобы никогда не использовать свое Зет-поле. Но порядок, твердый порядок должен быть наконец установлен на Земле. Божественное преклонение перед природой и наукой должно подавить нынешнее безверие и цинизм…

„Он сумасшедший… — невольно закрыл глаза доктор Орантес. — О господи, и в руках этого маньяка такое оружие…“

А профессор уже почти сорвался на крик:

— … дикари, дикари, не принявшие моего порядка, должны будут уйти с планеты. Мое Зет-поле поможет им в этом. А я приду на их земли, и сказочные леса, луга, степи со своими милыми обитателями останутся целы и невредимы. Ваши же УМПы мне будут нужны для поддержания твердого порядка на Земле. И вы сделаете их! Молчите! Я не желаю больше ничего слушать!..