Том 4. Классические розы

Она кормила зимних птичек, Бросая крошки из окна. От их веселых перекличек Смеялась радостно она. Когда ж она бежала в школу, Питомцы, слыша снега хруст, Ватагой шумной и веселой Неслись за ней с куста на куст!

Озеро Uljaste

1923

«Моряна»

Есть женщина на берегу залива. Ее душа открыта для стиха. Она ко всем знакомым справедлива И оттого со многими суха. В ее глазах свинцовость штормовая И аметистовый закатный штиль. Она глядит, глазами омывая Порок в тебе, — и ты пред ней ковыль… Разочарованная в человеке, Полна очарованием волной. Целую иронические веки, Печально осиянные луной. И твердо знаю вместе с нею: грубы И нежные, и грубые нежны. Ее сомнамбулические губы Мне дрогнули об этом в час луны…

Озеро Uljaste

1924

Фиолетовое озерко

Далеко, далеко, далеко Есть сиреневое озерко, Где на суше и даже в воде — Ах, везде! ах, везде! ах, везде! — Льют цветы благодатную лень, И названье цветам тем — Сирень. В фиолетовом том озерке — Вдалеке! вдалеке! вдалеке! — Много нимф, нереид, и сирен, И русалок, поющих рефрен Про сиренево-белую кровь, И названье тем песням — Любовь. В той дали, в той дали, в той дали, — Где вы быть никогда не могли, — На сиреневом том озерке, — От земли и небес вдалеке, — Проживает бесполая та — Ах, не истинная ли Мечта? — Кто для страсти бесстрастна, как лед… И полет, мой полет, мой полет — К неизведанному уголку, К фиолетовому озерку, В ту страну, где сирени сплелись, И названье стране той — Фелисс!

1923

Закаты одиночества

Если с нею — как храм, природа. Без любимой — она тюрьма. Я за марку улов свой отдал: Без обеда — не без письма. Я пишу ей, что трижды встретил Без нее — и я жив? — закат, Что не надо рождаться детям, Если ждет их, как нас, тоска. Что для счастья большой и белой И единственной, как земля, Я не знаю, чего не сделал, Но я знаю, что сделал я!

Озеро Uljаste

1925

И тогда

В альбом Б.В. Правдину

Я грущу по лесному уюту, Взятый городом в плен на два дня. Что ты делаешь в эту минуту Там, у моря теперь, без меня? В неоглядное вышла ли поле В золотистых сентябрьских тонах? И тогда — сколько радости воли В ненаглядных любимых глазах! Или, может быть, легкой походкой Ты проходишь по пляжу сейчас? И тогда — море с дальнею лодкой В зеркалах обожаемых глаз… Или в парк по любимой тропинке Мчишься с грацией дикой козы? И тогда — ветрятся паутинки Женской — демонстративной — косы… Не раскрыт ли тобою Шпильгаген? Книга! — вот где призванье твое! И тогда — моя ревность к бумаге: Ты руками коснулась ее… Неизвестность таит в себе смуту… Знаю только — и это не ложь! — Что вот в самую эту минуту Ты такой же вопрос задаешь…

Юрьев,

17 сент. 1926

Зеленое очарованье

Распустилась зеленая и золотая, Напоенная солнечным соком листва. Грез весенних вспорхнула лукавая стая, И опять — одряхлевшие юны слова. Снова — необъяснимо и непостижимо, Обнадеженно, опыту наперекор — Все разлюбленное стало нежно-любимо, Очаровывая разуверенный взор. И недаром ты в парке вчера щебетала О давно не затрачиваемой любви: Ведь на то и весна, чтобы все, что устало, Зазвучало, как тихие губы твои…

1928

В снегах

Глубокий снег лежит у нас в горах. Река в долине бег остановила. Вся белая, слилась со снегом вилла. И мы одни идем в своих снегах. В устах медлительное: «Разлюбила…» «Всегда люблю!» — поспешное в глазах. Ну да, всегда… Я знаю, снег растает, Под звон литавр взломает лед река. В ней снова отразятся облака, И в рощах жемчуг трелей заблистает. Ну да — всегда! Об этом сердце знает! Иначе снег лежал бы здесь — века!

1927

Серебряная соната

Я стою у окна в серебреющее повечерье И смотрю из него на использованные поля, Где солома от убранной ржи ощетинила перья И настрожилась заморозками пустая земля. Ничего! — ни от вас, лепестки белых яблонек детства, Ни от вас, кружевные гондолы утонченных чувств… Я растратил свой дар — мне врученное богом наследство, — Обнищал, приутих и душою расхищенной пуст… И весь вечер — без слов, без надежд, без мечты, без желаний, Машинально смотря, как выходит из моря луна И блуждает мой друг по октябрьской мерзлой поляне, Тщетно силясь в тоске мне помочь, — я стою у окна.

1925

Не более чем сон

Мне удивительный вчера приснился сон: Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока. Лошадка тихо шла. Шуршало колесо. И слезы капали. И вился русый локон… И больше ничего мой сон не содержал… Но, потрясенный им, взволнованный глубоко, Весь день я думаю, встревоженно дрожа, О странной девушке, не позабывшей Блока…

1927

Поющие глаза

Над калиткой арка из рябины. Барбарис разросся по бокам. За оградой домик голубиный. Дым из труб, подобный облакам. Домик весь из комнаты и кухни. Чистота, опрятность и уют. Подойди к окну и тихо стукни: За стеклом два глаза запоют. Женщина с певучими глазами Спросит, кто любимый твой поэт, И, с улыбкой прислонившись к раме, Терпеливо будет ждать ответ. Назови какое хочешь имя: Будь то Надсон или Малларме, В дом, где облака таятся в дыме, Будешь вхож, назвать себя сумев. Если же ты скажешь: «Что мне в этом! Знать стихов я вовсе не хочу», — Женщина, рожденная поэтом, Вдруг погасит взоры, как свечу. И хотя бы кудри поседели Пред стеклом, скрывающим уют, О твоем тебя не спросят деле Те глаза, которые поют…

1927

На закате

…отдыхала глазами на густевшем закате…

Н. Лесков Отдыхала глазами на густевшем закате, Опустив на колени том глубинных листков, Вопрошая в раздумьи, есть ли кто деликатней, Чем любовным вниманьем воскрешенный Лесков? Это он восхищался деликатностью нищих, Независимый, гневный, надпартийный, прямой. Потому-то любое разукрасят жилище Эти книги премудрости вечной самой. А какие в них ритмы! А какая в них залежь Слов ядреных и точных русского языка! Никаким модернистом ты Лескова не свалишь И к нему не посмеешь подойти свысока. Достоевскому равный, он — прозеванный гений. Очарованный странник катакомб языка! Так она размышляла, опустив на колени Воскрешенную книгу, созерцая закат.

1928

Солнечный луч

В твою мечтальню солнце впрыгнуло С энергиею огневой, И, разогревшись, кошка выгнула Полоски шубки меховой. И расплескался луч в хрусталиках Цветочной вазы от Фраже, С улыбкой на диванных валиках Заметив томики Бурже… Луч попытается камелии Понюхать, в тщетном рвеньи рьян. Разглядывая рукоделия, Тебе покажет на изъян. Потом (пойми, ведь солнце молодо И пустовато, как серсо!) Чуть-чуть придать захочет золота Недопитому кюрасо… О, солнце марта любознательно, В нем шутка и предвешний хмель! Смотри, сосет оно признательно Развернутую карамель… И все стремится в сердце девичье Бесцеремонно заглянуть: Вместилась в грудь строфа ль Мицкевича, Строфа ль Мюссе вместилась в грудь? И напроказничав в мечталенке, Взглянув кокетливо в трюмо, Запрячется в конвертик маленький, В котором ты пошлешь письмо…

1926

Узор по канве

По отвесному берегу моря маленькой Эстии, Вдоль рябины, нагроздившей горьковатый коралл, Где поющие девушки нежно взор заневестили, Чья душа целомудренней, чем березья кора, По аллее, раскинутой над черной смородиной, Чем подгорье окустено вплоть до самой воды, Мы проходим дорогою, что не раз нами пройдена, И все ищем висячие кружевные сады… И все строим воздушные невозможные замки, И за синими птицами неустанно бежим, Между тем как поблизости — ласточки те же самые, Что и прошлый раз реяли, пеночки и стрижи. Нет, на птицу на синюю не похожа ты, ласточка, На палаццо надземное не похожа изба. Дай рябины мне кисточку, ненаглядная Эсточка, Ту, что ветер проказливо и шутя колебал…

Toila — Valaste

1928

Отличной от других

Ты совсем не похожа на женщин других: У тебя в меру длинные платья, У тебя выразительный, сдержанный смех И выскальзыванье из объятья. Ты не красишь лица, не сгущаешь бровей И волос не стрижешь в жертву моде. Для тебя есть Смирнов, но и есть соловей, Кто его заменяет в природе. Ты способна и в сахаре выискать «соль», Фразу — в только намекнутом слове… Ты в Ахматовой ценишь бессменную боль, Стилистический шарм в Гумилеве. Для тебя, для гурманки стиха, острота Сологубовского триолета, И, что Блока не поцеловала в уста, Ты шестое печалишься лето. А в глазах оздоравливающих твоих — Ветер с моря и поле ржаное. Ты совсем не похожа на женщин других, Почему мне и стала женою.

1927

Любовь коронная

Посв. Ф.М.Л.

Она, никем не заменимая, Она, никем не превзойденная, Так неразлюбчиво-любимая, Так неразборчиво влюбленная, Она, вся свежесть призаливная, Она, моряна с далей севера, Как диво истинное, дивная, Меня избрав, в меня поверила. И обязала необязанно Своею верою восторженной, Чтоб все душой ей было сказано, Отторгнувшею и отторженной. И оттого лишь к ней коронная Во мне любовь неопалимая, К ней, кто никем не превзойденная, К ней, кто никем не заменимая!

1929

Твоя дорожка

Свежей душистого горошка, И значит — свежести свежей, Немножко больше, чем немножко, Ты захотела стать моей… И к свежим я влекусь озерам В незаменимости лесной, Твоим сопровождаем взором, Сопутствуем твоей весной. Он сник, услад столичных демон, Боль причинивший не одну… Я платье свежее надену! Я свежим воздухом вздохну! Я — твой! Веди меня! Дорожка, Мне выисканная тобой, — Свежей душистого горошка: Свежее свежести самой!

1929

Ведь только ты одна!

Ни одного цветка, ни одного листка. Закостенел мой сад. В моем саду тоска. Взад и вперед хожу, по сторонам гляжу. О чем подумаю, тебе сейчас скажу. Ведь только ты одна всегда, всегда нежна, В печальной осени душе всегда нужна. И только стоит мне взглянуть в глаза твои — Опять весна пришла и трелят соловьи. И на устах моих затеплен юный стих От прикасания живящих уст твоих. И пусть в саду пустом ни одного цветка, И пусть в бокале нет ни одного глотка, И пусть в столе моем нет ни одной строки, — Жду мановения твоей благой руки!

1929

Любовница

1

«Любовница» пошло звучит, вульгарно, Как все позахватанное толпой, Прочти ли сам Пушкин свой стих янтарный, Сама ли Патти тебе пропой. Любовница — плоть и кровь романа, Живая вода мировых поэм. Вообразить себе Мопассана Без этого слова нельзя совсем… Любовница — дивное русское слово, И как бы ты смел на него напасть, Когда оно — жизни основа И в нем сочетались любовь и страсть?!

2

В этом слове есть что-то неверное, Драматическое что-то есть, Что-то трогательное и нервное, — Есть оправдываемая месть. В этом слове есть томик шагреневый, На бумаге веленевой станс. В этом слове есть тайна Тургенева И сиреневый вешний романс. Благодатно до гроба запомнится Озаряющее бытие Грустно-нежное слово «любовница», Обласкавшее сердце твое.

3

Если же слово это Может быть применимо К собственной — не другого И не к чужой — жене, Счастье тебе готово, Равное власти Рима В эру его расцвета, Можешь поверить мне!

1929

Стихи октябрьского заката

Ты чутко читала Сергея Волконского На синей тахте у стены голубой. Я только что кончил работу с эстонского, И мы говорили о книге с тобой. — Ведь это не часто, чтоб книга претолстая Была целиком и умна, и тонка, — Сказала так славно, и хлынули волосы Каштановым ливнем на край дневника. Луч солнца упал на склоненную талию, На женственный шелк старомодных волос. И нас, северян, потянуло в Италию, И южное в северном сердце зажглось! Ты вспомнил а строфы священные Блоковы, Шепнула: «И нашим бы музам на юг…» А луч западающий двигался около, Как будто обрадовался: «узнаю!»

1929

Как хорошо…

Как хорошо, что вспыхнут снова эти Цветы в полях под небом голубым! Как хорошо, что ты живешь на свете И красишь мир присутствием своим! Как хорошо, что в общем внешнем шуме Милей всего твой голос голубой, Что, умирая, я еще не умер И перед смертью встретился с тобой!

1928

На колокола

На колокола

Ко всенощной зовут колокола, Когда, в путь вышедшие на рассвете, Мы различаем в далях монастырь. Окончен лес, и пыльная бела В полях дорога к церкви, где на третьей Версте гора, вокруг которой ширь. Там, за полями, на горе собор В лучах печалящегося заката, И не печальные ли купола? Нам, проозеренный оставив бор, Где встретилась с утра одна лишь хата, Идти на нежные колокола. У башенки зубчатого кремля, Воздвигнутой над позаросшим скатом, Свернув с пути, через калитку мы Вступаем в монастырь. Его земля Озарена печалящим закатом, И в воздухе сгущенье белой тьмы. Монашенки бесшумны и черны. Прозрачны взоры. Восковые лики. Куда земные дели вы сердца? Обету — в скорби данному — верны, Как вы в крови своей смирили клики? Куда соблазн убрали из лица? Иль, может быть, покойницы на вид, Иных живых вы, девушки, живее, И молодость повсюду молода? И в ночь, когда сирень зашевелит Свой аромат и вас весной овеет, Не ищете ли повод для стыда?…

1927

Молитва

Достоевскому

Благочестивого монастыря Гостеприимство радостно вкушая, Я говорю: жизнь прожита большая, Неповторяемая на земле! Все находимое порастерял И вот, слезами взоры орошая, Я говорю: жизнь прожита большая… Проговорил — и сердцем обомлел: Большая жизнь, но сколького не знал! Мелькают страны, возникают лица Тех, о которых некому молиться, Кто без молитвы жил и постарел… Чем дольше-жизнь, тем явственней сигнал… С кем из безвестных суждено мне слиться? О всех, о ком здесь некому молиться, Я помолюсь теперь в монастыре…

Ночь под 1927 г.

Земное небо

Как царство средь царства, стоит монастырь. Мирские соблазны вдали за оградой. Но как же в ограде — сирени кусты, Что дышат по веснам мирскою отрадой? И как же от взоров не скрыли небес, — Надземных и, значит, земнее земного, — В которые стоит всмотреться тебе, И все человеческим выглядит снова!

1927

На монастырском закате

Если закат в позолоте, Душно в святом терему. Где умерщвленье для плоти В плоти своей же возьму? Дух воскрыляю свой в небо… Слабые тщетны мольбы: Все, кто вкусили от хлеба, Плоти навеки рабы. Эти цветы, эти птицы, Запахи, неба кайма, Что теплотой золотится, Попросту сводят с ума… Мы и в трудах своих праздны, — Смилуйся и пожалей! Сам ты рассыпал соблазны В дивной природе своей… Где ж умерщвленье для плоти В духе несильном найду? Если закат в позолоте — Невыносимо в саду…

1927

Черные, но белые

Белоликие монахини в покрывалах скорбно-черных, Что в телах таите, девушки, духу сильному покорных? И когда порханье запахов в разметавшемся жасмине, Не теряете ли истины в ограждающем Амине? Девушки богоугодные, да святятся ваши жертвы: Вы мечтательны воистину, вы воистину усердны! Но ведь плотью вы оплотены, и накровлены вы кровью, — Как же совладать вы можете и со страстью, и с любовью? Соловьи поют разливные о земном — не о небесном, И о чувстве ночи белые шепчут грешном и прелестном… И холодная черемуха так тепло благоухает, И луна, луна небесная, по-земному так сияет… Как же там, где даже женщины, даже женщины — вновь девы, Безнаказанно вдыхаете ароматы и напевы? Не живые ль вы покойницы? Иль воистину святые? — Черные, благочестивые, белые и молодые!

1927

Все они говорят об одном

С.В. Рахманинову

Соловьи монастырского сада, Как и все на земле соловьи, Говорят, что одна есть отрада И что эта отрада — в любви… И цветы монастырского луга С лаской, свойственной только цветам, Говорят, что одна есть заслуга: Прикоснуться к любимым устам… Монастырского леса озера, Переполненные голубым, Говорят: нет лазурнее взора, Как у тех, кто влюблен и любим…

1927

У моря и озер

У моря и озер

У моря и озер, в лесах моих сосновых, Мне жить и радостно, и бодро, и легко, Не знать политики, не видеть танцев новых И пить, взамен вина, парное молоко. В особенности люб мне воздух деревенский Под осень позднюю и длительной зимой, Когда я становлюсь мечтательным, как Ленский, Затем, что дачники разъехались домой. С отъездом горожан из нашей деревеньки Уходит до весны (как это хорошо!) Все то ходульное и то «на четвереньках», Из-за чего я сам из города ушел… Единственно, о чем взгрустнется иногда мне: Ни звука музыки и ни одной души, Сумевшей бы стиха размер расслышать давний Иль новый — все равно, кто б о стихе тужил. Здесь нет таких людей, и вот без них мне пусто: Тот отрыбачил день, тот в поле отпахал… Как трудно без души, взыскующей искусства, Влюбленной в музыку тончайшего стиха! Доступность с простотой лежат в моих основах, Но гордость с каждым днем все боле мне сродни: У моря и озер в лесах моих сосновых Мы с Музой радостны, но в радости — одни.

1927

На земле в красоте

Восемь лет я живу в красоте На величественной высоте. Из окна виден синий залив. В нем — луны золотой перелив. И — цветущей волной деревень — Заливает нас в мае сирень, И тогда дачки все и дома — Сплошь сиреневая кутерьма! Оттого так душисты мечты — Не сиреневые ли цветы? Оттого в упоенье душа, Постоянно сиренью дыша… А зимой — на полгода — снега, Лыжи, валенки, санки, пурга. Жарко топлена русская печь. Книг классических четкая речь. Нет здесь скуки, сводящей с ума: Ведь со мною природа сама. А сумевшие сблизиться с ней Глубже делаются и ясней. Нет, не тянет меня в города, Где царит «золотая орда». Ум бездушный, безумье души Мне виднее из Божьей глуши. Я со всеми в деревне знаком: И с сапожником, и с рыбаком. И кого не влекут кабаки, Те к поэту идут рыбаки. Скучно жить без газет мужичку… Покурить мне дадут табачку, Если нет у меня самого. Если есть — я даю своего. Без коня, да и без колеса Мы идем на озера в леса Рыболовить, взяв хлеба в суму, Возвращаясь в глубокую тьму. И со мной постоянно она, Кто ко мне, как природа, нежна, Чей единственный истинный ум Шуму дрязг предпочел синий шум. Я природой живу и дышу, Вдохновенно и просто пишу. Растворяясь душой в простоте, Я живу на земле в красоте!

1925