Помоги проекту - поделись книгой:
Никто никогда не говорил обо мне, что «она трахается, как дышит», о чем я искренне сожалею, ведь я тем более охотно согласилась бы с таким утверждением, что применительно ко мне оно вполне может быть использовано и в прямом смысле. Обстоятельства, в которых я делала первые шаги в мире сексуального, убедительно доказывают — и это было блестяще подтверждено позднейшими опытами, — что кислород действует на меня как сильнейший афродизиак.[23] На открытом воздухе — вне зависимости от температуры — я острее чувствую свою наготу, а когда дыхание ветра касается обычно недоступных ему поверхностей — как влагалище, например, — тело распахивается вверх, к небесам, и перестает оказывать сопротивление ветру, который пронизывает его насквозь и делает более податливым, открытым, чувствительным. Когда могучий ветер, разгуливающий по всему миру, обнимает мое тело, мне кажется, будто я опутана тысячами невидимых присосок, одна из которых расположилась прямо во влагалище и растягивает и раскрывает его все шире и шире, доставляя мне неимоверное наслаждение. Ветер щекочет большие губы, которые кажутся в такие минуты действительно очень большими и тугими от распирающего их воздуха. Впрочем, более подробно об эрогенных зонах речь пойдет несколько ниже, а сейчас скажу лишь, что наилегчайшее — удачное — прикосновение к нескольким всеми забытым миллиметрам кожи, что пролегают между анальной впадиной и перекрестком, на котором встречаются большие половые губы, к заповедной тропинке от ануса к влагалищу и обратно, способно полностью парализовать мою волю и лишить сил к сопротивлению, а если по этой дорожке пробирается ветер, то я неизбежно делаюсь точно пьяна и мне кажется, что я стою на самой высокой вершине мира. Мне нравится, когда ветер свободно гуляет у меня между ног и забирается между ягодиц.
Вообще, мне кажется, что между идеей путешествия, перемещения в пространстве и идеей спаривания должна существовать какая-то глубинная связь и не случайно для описания оргазма используется выражение «побывать на седьмом небе». Все описанные выше факторы действуют одновременно и приводят к тому, что на террасах, обочинах дорог, в полях, а также в местах (Марк Оже[24] называет их «не-места»), сотворенных для вечного их пересечения — холлах, автостоянках и т. п., мне нравится чувствовать себя по их образу и подобию — открытой.
Впервые мне пришлось полностью раздеться и предстать нагой перед несколькими парами любопытных глаз в саду, огороженном простой решеткой. Я рассказывала об этом. Я также упоминала выше еще один сад, заслуживающий внимания по причине своего курьезного местоположения — он прилепился к отвесной скале, нависавшей над морем. Вопреки архитектурным традициям юга Франции, в саду было очень мало деревьев, в тени которых можно укрыться от жары, и в наиболее удаленной от дома части, на плоских камнях, мы устроили солярий, где беспрерывно трахались невзирая на жару. Для гипотетического наблюдателя, наблюдающего за нами с высоты, сад представлял бы собой забавное зрелище, сродни тем удивительным сочетаниям несочетаемого, которыми нередко любуются пассажиры самолетов: когда мне удается одновременно окинуть взглядом бешено несущийся по городским улицам поток машин и недвижную безлюдность полей и лесов, лежащих окрест, меня неизбежно охватывает очень странное чувство. И дело не столько в том, что дорожная петля, охватывающая город, разрубает мир на две части, сколько в том, что разъединенные части на самом деле представляют собой две совершенно раздельные, почти антагонические целостности; кажется, что притянутые центростремительной силой мегаполиса машины, мчащиеся по окружной дороге, в высшей степени презирают одинокий автомобиль, бегущий прочь от города. Наш воображаемый летчик, пролетая над Сен-Жан-Кап-Ферра, мог бы подивиться на одинокую виллу и кучку людей в саду, которые непонятным образом казались расположившимися на обочине шоссе с весьма оживленным движением. Было бы нелегко заметить невысокую каменную стену, почти не отбрасывающую тени, служащую едва различимой границей между двумя мирами, и понять, что шоссе находится далеко внизу. В то лето у меня были две единомышленницы: моя подруга-лесбиянка и одна малознакомая девушка, из тех, что мы иногда случайно встречали на какой-нибудь вечеринке и, найдя умными и милыми, увлекали за собой. Виллой мы пользовались крайне редко и по необходимости — в основном для сна и приготовления пищи — и все остальное время проводили по неизвестной причине в нашем солярии, несмотря на то, что этот угол сада, выложенный камнями, было трудно назвать самым уютным местом в округе. Каждый день мы принимали гостей. Они охотно оставались с нами позагорать, и нередко сеансы загара принимали самые неожиданные формы. Солнце светило вовсю, лето было в самом разгаре, и мы развлекались. Для нас все это было чем-то вроде катания на яхте — безобидное и ни к чему не обязывающее летнее приключение. Юдифь, несмотря на явное предпочтение, отдаваемое женщинам, с равной благосклонной отрешенностью принимала в свои объятия и мужчин, никогда не теряя при этом доброго расположения духа. Она была довольно упитанной девушкой и принадлежала к тому типу, про представительниц которого нередко говорят, что они хороши собой оттого, что пропорционально сложены и словно бы являют собой увеличенные копии стройных красавиц. У нее были небольшие груди, в форме китайских шляп, ровно посередине которых красовались большие соски. Вторая девушка, напротив, являлась обладательницей весьма развитой груди, упруго покачивающейся над ее осиной талией и миниатюрным тазом, который при желании можно было бы охватить ладонями. Я помню, как, лежа на спине и вынырнув на минуту из-под мужского плеча, увидела в абрисе ее точеный силуэт и налитые груди, равномерно колышущиеся в такт движениям огромных размеров члена, принадлежавшего одному из наших гостей, и мельком подумала, что бедняжка никогда не сможет засунуть его себе целиком. Она была очень проста и покладиста, и мы прекрасно уживались втроем, постоянно выказывая здоровый и настойчивый сексуальный аппетит и избегая всякого рода эксцессов. Однажды у одной из приглашенных, особы весьма внушительных габаритов, по крайней мере, на голову выше нас всех, и трахавшейся по этой причине как бы немного скукожившись, словно желая оставить как можно больше места своему партнеру, который, будучи заметно меньше ростом, старался изо всех сил, усердно обрабатывая ее влагалище, вследствие прилива крови к шее порвалось жемчужное колье. Это был один из тех жарких, текучих дней, медленный неумолимый ритм которых задавался сонным бурчанием машин далеко внизу, растворенном в неторопливом гудении насекомых. Шелест раскатившихся по горячим камням жемчужин был едва слышен, да и стоны виновницы происшествия были едва ли громче, чем наши, но тем не менее я была поражена таким бурным проявлением испытываемого наслаждения и принялась размышлять на тему: «Возможно ли женщине испытать приступ удовольствия такой силы и интенсивности, что ее тело претерпело бы вследствие этого подобные трансформации?» У меня самой было достаточно времени, чтобы изучить застывающую на мужских лицах гримасу — или бесстрастную, безжизненную маску — в момент, когда тело достигает апогея напряжения и — возьмем для простоты примера классическую позицию, — изгибаясь дугой от поясницы до затылка, мощным движением разрывает контакт с телом партнерши, устремляясь вверх, подобно вырезанной на носу парусника фигуре. Женщин в подобные моменты мне приходилось наблюдать куда как реже, я была, таким образом, лишена зеркала и не умела — несмотря на то что мне всегда были свойственны нарциссические тенденции — нарисовать образ собственного тела в такой ситуации. Я знала, какую позу принять и какие жесты проделать, однако все, что следовало за этим, растворялось в ощущениях, никак не связанных для меня с какими бы то ни было внешними проявлениями. Я бы сказала, что мои ощущения никогда не воплощались, и это особенно верно для опытов на открытом воздухе, доставляющем мне столько удовольствия. Иногда мне случалось испытывать особенно непреодолимое желание дистанцироваться от остальных, и тогда я оставляла медленно копошащееся на матрасах, брошенных на камни, месиво тел и укладывалась на невысокую каменную стену, огораживающую сад. Палящее солнце не позволяло мне смотреть в небо и, отражаясь яркими бликами в раскаленных белых камнях сада, мешало наблюдать за коллегами. Мне ничего не оставалось, как повернуть голову в сторону моря, где прямо на уровне глаз передо мной открывался горизонт.
Выгнуться, подставить чьему-то члену влагалище, а самой утонуть в открывающейся перед глазами бесконечной перспективе — что за удовольствие! К счастью, Жак испытывает слабость к экспромтному траханью на лоне природы, так что мне жаловаться не приходится. На винодельческих землях вообще, и там, где мы нередко проводим отпуск, в частности, виноградники бывают изрезаны тропинками, неожиданно сходящими на нет и упирающимися прямо посреди виноградных полос в небольшие каменные стены. Обнаружив одну из таких тропинок, по которой уже целую вечность никто не ходил, мы добираемся до тупика, расположенного на вершине холма, и, осторожно пробираясь между кустами терновника, подходим к стене. Я не решаюсь снять кроссовки и осторожно, боясь запачкать, стягиваю с себя трусики, максимально растягивая ткань. Я расстегиваю пуговицы платья, а Жак задирает мне его на спину, после чего я тянусь вперед и, зажимая в кулаке скомканные трусики, опираюсь руками на шаткие камни. В таких условиях нередко приходится обходиться без предварительных игр и эротических ласк — Жак крепко ухватывает меня за бедра и начинает потихоньку засовывать член в неохотно поддающееся влагалище. Я опускаю голову, и передо мной открывается тускло освещенная галерея, образованная моим согнутым телом; я вижу болтающиеся в разные стороны груди, за которыми равномерно колышатся складки живота, и уже где-то вдалеке, в конце туннеля, где время от времени появляется свет, я замечаю сморщенную кожу его яиц и то появляющийся, то исчезающий член. Наблюдение за этими короткими, экономными движениями возбуждает меня едва ли не больше, чем сам поршень, трамбующий меня изнутри.
Жак увеличивает амплитуду и силу своего возвратно-поступательного движения, и мне, чтобы удержаться на ногах, приходится выгнуться посильнее и задрать голову повыше. Сначала перед моими глазами возникают какие-то кусты, по всей видимости, вытеснившие на вершине этого холма виноградную лозу, но по мере того, как мое влагалище становится все более чувствительным, я прикрываю глаза, и кусты, равно как и силуэт деревни Латур-де-Франс по правую руку, скоро делаются едва различимыми. Несмотря на это, я по-прежнему способна подумать: «Вот Латур-де-Франс» — и даже найти в себе силы полюбоваться — в который раз — ее живописным местоположением на вершине холма. Затем горизонт начинает шириться. Я хорошо знаю поворотный момент, следующий сразу за пиком наслаждения (какова бы ни была его высота), после которого волны удовольствия начинают неминуемо затухать, и тогда я даю Жаку — ритм его движений к этому времени также постепенно замедляется — возможность кончить, а сама погружаюсь в пучину удовольствия совсем иного свойства: я открываю глаза и начинаю полет сознания вокруг холмов и долин, чертя круги вокруг каждого склона, наслаждаясь каждым контуром и восхищаясь чернильными силуэтами гор далеко на заднем плане. Я люблю эту картину, люблю холмы, долины и горы, которые, словно по мановению волшебной палочки, выстраиваются перед моими глазами ряд за рядом, цепь за цепью, и мое счастье бывает полным, когда одновременно в глубине живота я чувствую потоки извергающейся в меня спермы.
Сере — город, который чудесным образом сохранил благородную физиономию посреди пейзажа, имеющего довольно дикий вид. В Сере помимо прочего — прекрасные рестораны. К сожалению, мы прибыли туда слишком рано и, чтобы убить время до ужина, решили прогуляться по холмам, куда вела довольно широкая, хорошо утрамбованная гравийная дорога, поднимающаяся в гору под совсем небольшим углом, так что мне даже не пришлось переобуваться, и я осталась в черных лакированных босоножках, в которых приехала. В сгущающихся сумерках казалось, что светлый гравий дороги, обрамленный высокими темными кустами, светится приглушенным светом. Иногда кусты расступались, и в просветах можно было видеть расстилающиеся внизу бесконечные ряды черепичных крыш, типичный деревенский пейзаж, столь контрастирующий с благородными фасадами восемнадцатого века, осененными высокими платанами, встречающими приезжающих при въезде в город. Казалось, море, словно огромную баржу, вынесло на берег равнину и заставило город прилепиться в страхе к склону горы. Мы остановились и, обнявшись, потехи ради попытались найти и расставить на расстилающейся перед нашими глазами живой карте другие города и деревни. Предусмотрительные и опытные мужчины знают, что делают, и для начала легонько обнимают вас за плечи, нежно проводят рукой по груди и тихонько прикасаются губами к основанию шеи. Жак первым делом завладевает ягодицами. Так он поступает и на этот раз, после чего у него не остается ни малейшего сомнения в том, что под платьем на мне ничего нет. От платья я избавляюсь в мгновение ока, выскользнув из него, как змея из старой кожи или бабочка из кокона. Жак проскальзывает мне за спину, и через секунду его самонаводящаяся головка безошибочно отыскивает вход, не спеша, однако, поразить цель. Он ждет. Я прижимаюсь к нему покрепче. Температура воздуха идеальна. Между окружающим нас безбрежным пространством и широкими жестами, которыми Жак гладит мне грудь и живот, устанавливается что-то вроде гармоничного соответствия, таинственной соразмерности. Несмотря на все это, я увертываюсь от ласки и, освобождаясь из его объятий, поворачиваюсь к нему лицом, потому что, каким бы твердым ни был член, я никогда не засуну его себе во влагалище, предварительно не отсосав хотя бы самую малость. Наконец я поворачиваюсь спиной, оттопыриваю задницу, немного сгибаю ноги — необходимо оказаться точно на заданной высоте, где меня поджидает обильно смазанный и готовый к действию поршень, — и опираюсь руками на колени. Сохранять равновесие в таком положении вовсе не легко. Но зато как я была славно оттрахана в тот вечер! Как сильно Жак мял, растягивал и тискал мою задницу, резкими толчками заставляя меня нагибаться вперед и нависать над исчезающей в сумерках равниной Русийона! Нередко в моменты пароксизма удовольствия меня накрывает острая, режущая волна трезвого осознания, кристаллизирующая наслаждение, и я хорошо помню, что именно в такую минуту ясности мыслей на вершине холма в тот вечер я сказала самой себе, что рано или поздно мне придется найти слова, чтобы выразить кипучую радость, овладевающую мной от ощущения двух слившихся тел, распахивающихся навстречу вечернему небу. Можно было бы дополнить объяснение образом, хорошо знакомым всем тем, кто видел фильмы, посвященные красотам и чудесам природы: благодаря кадрам, прокрученным с повышенной скоростью, видно, как дышат, ритмично расправляясь и опадая, лепестки розы.
На нас давят социальные законы, наша жизнь регулируется семейными обычаями и правилами, не так давно появилась «корпоративная культура», и даже в интимной глубине сексуальных отношений нам не удается избежать тяжкого ярма навешанных нами самими на себя кодексов поведения, «корпоративной культуры для двоих». Корпоративная культура корпорации «Жак и я» включает в себя регулярные совокупления на пленэре. Мне не раз случалось, вооружившись булавками, увенчанными разноцветными головками, отмечать на планисфере города, в которых мне довелось побывать. Точно так же я могла бы отметить на карте руины, скалы, повороты дорог и перелески, где внимательный наблюдатель, наставив свой бинокль, смог бы разглядеть сотрясаемую хаотическими движениями крохотную двуглавую фигурку. Вот я на фоне гор цвета топленого молока, как обычно, согнувшись под углом в девяносто градусов, удерживаю равновесие, уцепившись за худосочное деревцо; через несколько мгновений к нам приближается незнакомый мужчина — я едва успеваю натянуть шорты, — и нам приходится отвечать на его расспросы, кто мы и не потерялись ли мы. Наконец он откланивается, и нам остается только гадать, кто он такой и откуда взялся. В конце концов мы сходимся на том, что это хранитель, специально приставленный к небольшому скиту — который, собственно, и является истинной целью нашего восхождения — и следящий за порядком. Вот еще одна часовня, вернее, то немногое, что от нее осталось, — стены без крыши, возвышающиеся среди плоского пейзажа, и множество невысоких перегородок вокруг, режущих пространство на квадраты, — остатки ризницы, среди которых, как среди развалин Помпеи, хочется неспешно прогуливаться, грезя о ее бывших обитателях. Мы проходим небольшой неф, залитый солнцем, мимо скрытых в тени хоров и останавливаемся у прекрасно сохранившегося алтаря черного камня, где я ложусь на спину. Алтарь слишком высок для того, чтобы Жак смог засунуть в меня член, и он принимается полушутя лизать мне влагалище. Я в это время гляжу вверх, на прямоугольник неба, вырезанный черными стенами, и мне кажется, что я лежу на дне колодца. Мы приходим к финишу, как обычно, стоя, в тесноте, укрывшись в каком-то небольшом углублении в стене, где нам едва хватает места для двоих. Назначение этой выемки осталось неизвестным. Площадка? Ниша для скульптуры?
Еще руины, развалины небольшого замка на краю отвесного склона нависают над неохватной равниной, которую они, похоже, все еще силятся защищать. Необходимо уточнить, что еще одним немаловажным элементом нашей с Жаком корпоративной культуры являются долгие фотосеансы, заключительным аккордом которых бывает страстное совокупление. В тот раз сеанс получился в особенности длинным и запутанным. Я притащила с собой целую кучу разных нарядов, среди которых попадались весьма деликатные вещи, а вокруг были только колючки да острые камни. Непросто переодеваться в таких условиях, особенно когда у вас в руках полощется на ветру длинное тонкое муслиновое платье. Жак охотится за световыми контрастами и помещает меня во все неровности окружающего ландшафта. Острые скалы угрожают целостности туфель на высоком каблуке, к тому же мне приходится с предельной осторожностью выбирать место, куда можно поставить ногу, так как эти развалины манят не только любителей художественной фотографии, но также и местных коз, оставивших повсюду продукты своей активной жизнедеятельности. Часто мне приходится вскарабкиваться на особенно интересные Жаку стены босиком, после чего он протягивает мне туфли для позирования. Каждая поза — горький плод множественных компромиссов между строгими требованиями моего фотографа, домогающегося точного соблюдения своих подробных — расстояние между разведенными бедрами или приподнятым платьем и полоской лобковых волос дается не иначе как в миллиметрах — инструкций, и суровыми требованиями окружающей природы: камней, немилосердно впивающихся в ноги, и колючек, грозящих ягодицам. Следовать указаниям становится все труднее, и я подчиняюсь все с меньшей охотой. Моему телу не хватает свободы: я замираю на узких карнизах и боюсь пошевелиться в микроскопических нишах стен, в то время как мой взгляд свободно кружит над расстилающейся внизу равниной. В конце концов я прошу Жака использовать последние несколько кадров для того, чтобы запечатлеть, как я свободно шагаю без одежд по широкой дороге вниз, к машине, оставленной посреди равнины. Мне просто необходимо расправить члены и после часов вынужденной скудости движений некоторое время передвигаться вольготно, вдыхая полной грудью жаркий воздух, подобно зверю в саванне.
Дверца джипа служит импровизированной ширмой, впрочем, совершенно бесполезной, ведь мы удостоверились, что рядом с единственным домом в округе нет машины, и это значит, что его обитатели в отъезде. Возможно, из-за двух часов, проведенных среди постоянных нападок местной флоры и фауны, но скорее всего из-за внезапно завладевшей мной навязчивой мысли о том, что, с большой степенью вероятности, Жак под прикрытием этой самой дверцы, и, может быть, совсем недавно, щупал совсем чужие задницы, мое влагалище отказывается функционировать должным образом. В таких печальных случаях я обычно прибегаю к помощи пальца, украдкой смоченного слюной, для того чтобы приоткрыть губы и позволить головке нащупать путь, и — после небольшого сопротивления — секреторная механика неминуемо начинает работать, и вскоре члену не составляет никакого труда с чавканьем погрузиться в хлюпающие бездны. Возможно, я поставила ногу на подножку, но это скорее всего с единственной целью облегчить вскрытие влагалища, так как, если я повернута к партнеру спиной, ничто не доставляет мне большего наслаждения, как нанизываться спазматическими движениями на его член, а для этого необходимо соблюсти два императивных условия: хорошо прогибаться в талии и стоять на плотно сдвинутых ногах. Чем активнее я работаю задницей, тем сильнее становится ощущение, что она живет собственной жизнью и превращается в моем сознании в некое подобие головы, в том смысле, что мы охотно приписываем голове свойства автономности, по той причине, что голова — фокус перцепции и храм независимо движущейся мысли. Именно в тот момент, когда я особенно активно насаживалась на Жаков фаллос, словно желая прицепить его ко мне навечно, а заодно и весь пейзаж за спиной, я на мгновение поймала свое отражение в зеркальце заднего вида. Во всех случаях, когда мне приходится видеть себя во время сексуального акта, перед моими глазами предстают лишенные какого бы то ни было выражения черты. Я не сомневаюсь, что моему лицу, как и всякому на свете, случается в такие минуты быть искаженным той или иной гримасой, однако всякий раз, когда в зеркале или стекле на секунду мелькает отблеск моей физиономии, я вижу перед собой образ, неизмеримо далекий от картинки, нарисованной воображением. На меня глядит мутный, обращенный в глубь себя взгляд — таким он мог бы быть, будучи направлен в некое беспредельное пространство, в котором не за что зацепиться, не во что упереться, но которое он настойчиво продолжает вновь и вновь обшаривать в неутомимом поиске реперных точек.
Совокупление на пленэре прочно вошло в круг наших привычек с самого начала моего знакомства с Жаком. К примеру, ни одно посещение его бабушки, обитавшей в ничем не примечательном городке в Бос, не обходилось без обязательных остановок по дороге. «2CV» оставалась дожидаться на обочине, мы перелезали через придорожную изгородь и, оказавшись в плавно уходящем краями к линии горизонта поле, бросались в траву. Я страшно боялась всяческих полевых букашек и клала себе под голову куртку, яростно брыкаясь, пытаясь избавиться от узких джинсов, в то время как Жак подкладывал мне под ягодицы свою рубашку. Будучи лишена в отрочестве простых радостей деревенской жизни, я упивалась бесхитростными объятиями полураздетых тел и незнакомыми доселе ощущениями: оголенные ноги и ягодицы отделялись от торса, жили другой жизнью, имели отличную температуру. Со своей стороны, Жак отчаянно сражался с путами трусов и ремня. Я испытывала детскую радость от возможности безнаказанно получать наслаждение, исходящее от заголенных частей тела, будучи в то же время частично одетой и вследствие этого как бы защищенной железным алиби.
Теперь несколько недель в году мы регулярно проводим в весьма пересеченном средиземноморском ландшафте, в котором, однако, непросто отыскать укромное местечко, где к тому же можно было бы прилечь с той или иной степенью комфорта: невысокие виноградники и выжженные известковые почвы делают такой поиск бессмысленным. Там днем с огнем не отыщешь пучка травы, не говоря уж о деревьях, так что мне нередко приходилось упираться в проржавевший остов автомобиля или в шершавую стену заброшенной часовенки, в которых, как правило, что-то постоянно гнило и откуда доносились ужасные запахи, заставлявшие меня только сильнее отклячивать задницу.
Раньше мы нередко ходили по дороге, поднимающейся к новым виноградникам, высаженным в измельченную в пыль горную породу белого цвета. Впрочем, с тех пор как мы перестали по ней ходить, дорога порядочно захирела. По мере наших прогулок мы эмпирическим путем определили несколько наиболее удобных точек. Примерно посередине пути, прежде чем из довольно ровного уезженного тракта превратиться в горную тропу, наша дорога образовывала что-то вроде плато, покрытого песком, среди которого возвышались выходы горной породы округлой формы. Здесь можно было дать волю воображению и превратить плато в грязную тропическую реку, а торчащие валуны — в спины плещущихся в воде гиппопотамов. Я, правда, никогда не могла удержаться и не вообразить также бултыхающихся в реке помятых бидонов и разбитых ящиков. На этих гладких камнях я имела возможность лечь, не опасаясь пораниться, а Жак, опираясь на руки и образуя надо мной что-то вроде портика, был в состоянии немного поработать членом. Однако в таком положении ему не удавалось проникнуть достаточно глубоко, и, как правило, мне приходилось разворачиваться, вставать на камне, как на пьедестале, раком и импровизировать эдакую римскую волчицу, ждущую оплодотворения избранным жрецом.
Поднимаясь выше, дорога делала резкий поворот, и тогда с одной стороны открывалась канава, служащая помойкой, таинственное обновление содержания которой мы с недоверчивым удивлением констатировали почти каждый раз (скелет комбайна, циклопическая башка стиральной машины и т. п.), а с другой стороны стеной возвышалась скала. Несмотря на то что солнце здесь жгло нещадно и, отражаясь от светлых камней, слепило глаза, мы выбрали это место в качестве обязательной стоянки в первую очередь потому, что я могла без опаски опереться о гладкую стену, а также потому — почему бы и нет, — что мы испытывали подсознательную потребность почувствовать, как наши тела отрываются от окружающего нагромождения хаоса. Ни травы, ни листьев, которые можно было бы использовать в качестве салфеток, в округе не было, и мы не всегда выказывали достаточную предусмотрительность для того, чтобы захватить с собой средства гигиены, и поэтому мне часто приходилось замирать на несколько минут, упершись носом в камни и раздвинув ноги, наблюдая, как из влагалища лениво вытекает вязкая струйка светлой спермы, лужицей растекаясь по почти таким же белым камням. Вскарабкавшись на плато, дорога заканчивалась в небольшой рощице, где среди остатков чьих-то пикников мелькали даже пучки сухой травы. Несомненно, что там, под сенью деревьев, мы бы нашли и долгожданную прохладу, и, возможно, немного больше комфорта, но мы останавливались там крайне редко, по той причине, что, прежде чем туда попасть, дело чаще всего бывало уже сделано. Жак не выдерживал дразнящего движения бедер и качающихся у него перед носом ягодиц, едва прикрытых тканью юбки или шорт, а я, со своей стороны, во время нашего восхождения не могла думать ни о чем другом, как только о его взгляде, прикованном к моей заднице, и мне не было нужды подготавливать влагалище, которое, словно голодный птенец, жадно раскрывало губы, требуя немедленного заполнения.
По неизвестным мне причинам основополагающие истории нашей с Жаком корпоративной культуры протекают главным образом в пасторальных декорациях. С другой стороны, трахаться на пустынных дорогах безопаснее, чем на лестницах многоэтажек. Несмотря на это, Жак с другими партнершами, так же как и я с другими партнерами, никогда не обходили вниманием урбанизированные зоны. Но Жак бывал со мной в переходах метро (где служащий метрополитена незаметно гладит мне ягодицы, приглашая навестить его в подсобке, среди швабр и ведр) или в пригородных кафе (где мрачные мужики обрабатывают меня по очереди в задней комнате) только в фантазиях и только по моей инициативе. Долгое время у меня была привычка заполнять нашу комнату этими фантасмагориями, медленно перебирая ситуации, в которых я могла бы оказаться, и позиции, в которых мне хотелось бы находиться, — все это с едва приметными вопросительными интонациями, ведь мне необходимо было получить согласие и одобрение Жака, выражаемое последним со спонтанным безразличием человека, у которого много других важных дел; у меня, однако, есть причины полагать, что безразличие это деланное, потому что его член в это время продолжал неспешно трахать меня широкими мягкими движениями. Из вышесказанного я делаю два заключения.
Первое состоит в том, что в палитру сексуальной жизни каждый привносит свои желания и фантазии, которые, приноравливаясь друг к другу и частично видоизменяясь, смешиваются, переплетаются и — в зависимости от индивидуальных ожиданий каждого партнера, — ничуть не теряя в интенсивности наполняющей их энергии, пересекают границу между грезами и реальностью и воплощаются в общих привычках. Моя собственная одержимость количеством реализовалась в сеансах группового секса с Клодом и Эриком, потому что именно таким образом их желания привились к моим. Необходимо добавить, что я ни разу не ощутила ни малейшего дискомфорта или фрустрации от того, что Жак и я никогда не принимали участие в одной и той же оргии (даже тогда, когда он признавался, что делал это без меня). Думается, точка пересечения или, вернее, зона взаимного наложения наших двух «сексуальностей» находилась совсем в другом месте. Для меня было достаточно просто рассказывать ему о моих похождениях и чувствовать, как повествование находит отклик в мире его эротических фантазий, точно так же как он не требовал от меня большего, чем служить послушной моделью бесконечных фотосеансов в буколических пейзажах различной степени загрязненности и в достаточной мере испытывать эксгибиционистские наклонности, чтобы получать удовольствие от наставленного на меня объектива (несмотря на то, что нарциссическая часть моего «я», без всякого сомнения, предпочла бы более выгодные декорации и идеализированные портреты).
Второе заключение можно резюмировать следующим образом: пространство природного ландшафта питает фантазии, весьма отличные от тех, что просыпаются в антропогенном, урбанистическом пейзаже. Хотим мы того или нет, но последний с неизбежностью является социальным пространством и, следовательно, благодатной почвой для стремлений так или иначе переступить черту дозволенного, нарушить правила и различных проявлений дихотомии эксгибиционизм/вуайеризм. Такое пространство предполагает наличие чужих, посторонних взглядов, в любой момент могущих проникнуть в интимный кокон, свивающийся вокруг частично обнаженного тела или двух слившихся воедино тел. Обладатели тех же тел, соединившихся в объятиях под бескрайним небосводом, где только Господь Бог им судья и наблюдатель, охотятся за почти противоположными ощущениями: вместо того чтобы втянуть весь окружающий мир в свой поцелуй, одинокая, как Адам и Ева, пара стремится занять собой всю безбрежность пространства вокруг. Именно так создается иллюзия, что испытываемое удовольствие соразмерно этой безграничности, а бренное тело, темница души, расширяется беспредельно. Рискну сделать предположение, что ощущение полной аннигиляции, наступающее во время оргазма — не случайно оргазм нередко сравнивают со смертью, — охватывает все наше существо тем сильнее, чем ближе мы к кишащей миллионами невидимых жизней земле, куда всем нам суждено вернуться.
Несомненно, большинство моих мастурбационных фантазий протекают в городском пейзаже, и я привыкла к обочинам шумных шоссе и подземным гаражам. (Мне хотелось бы добавить к уже рассказанным сценариям еще один, довольно часто используемый сюжет: в набитом под завязку вагоне метро ко мне прижимается незнакомец и, потеревшись членом о ягодицы, каким-то чудом задирает мне юбку и вставляет свой инструмент, после чего в вагоне начинается некоторое бурление и образуются ламинарные течения, так как пассажиры разделяются на две оппозиционные группы — мужчины, спешащие на смену смелому незнакомцу, орудующему у меня во влагалище, и возмущенные остальные… Возможно ли отыскать более «парижскую» эротическую фантазию?) Тем не менее по зрелом размышлении мне кажется, что я предпочитаю широко раскинувшееся пространство, иллюзию которого, кстати, создает ночной город. Когда мы только начинали нашу совместную жизнь с Клодом, нередко, возвращаясь поздно вечером в нашу маленькую квартирку на окраине, мне случалось, шагая перед ним по пустынной улице, внезапно задрать юбку, обнажив ягодицы — вовсе не для того, чтобы пригласить его отыметь меня на месте (мне кажется, что этого не случилось ни разу) или спровоцировать гипотетического прохожего, — нет, мне просто было необходимо вдохнуть улицу полной… задницей, прицепить ее сияющий фонарями, напитанный свежестью шлейф к моим трепещущим ягодицам. Иногда я даже задаюсь вопросом: а не сотканы ли все те мужчины, бесчисленными тенями окружавшие меня на обочинах бульваров и гаражей, из той же тончайшей материи, что и само пространство, и не были ли их набухшие ширинки просто плотными сгустками воздуха? Еще я никогда не встречала никого, кто смог бы лучше и быстрее меня определить нужное направление в незнакомом месте. Возможно, способность постоянно менять партнеров во время оргий и — как случалось со мной неоднократно в определенные периоды моей жизни — курсировать между несколькими любовниками принадлежит к тому же типу психологических феноменов, что и чувство ориентации.
ГОРОДА И МУЖЧИНЫ
Сексуальные опыты первых лет моей взрослой независимой жизни неразрывно связаны с императивной потребностью выйти пройтись, подышать, избавиться от давящего груза четырех стен. Эта потребность, впрочем, нередко служила сексуальным катализатором. Я рассталась с девственностью, когда первый раз сбежала из дома. В тот день, едва успев в бесчисленный раз в пух и прах разругаться с родителями, я услышала звонок в дверь, открыв которую обнаружила Клода — тогда совершенно незнакомого мне юношу, — посланного сообщить, что молодой человек, с которым у меня было назначено свидание, к сожалению, на него прийти не сможет. Передав сообщение, Клод недолго думая предложил себя в качестве замены. Его автомобиль рулил не останавливаясь до самого Дьеппа, где мы разбили палатку на пляже.
Некоторое время спустя я влюбилась в берлинского студента. Несмотря на то что мы ни разу не занимались любовью (осторожный юноша никогда ничего не просил, и я не напрашивалась), его длинное, крепко сбитое тело, вытянутое рядом с моим, и большие белые ладони повергали меня в состояние, близкое к обмороку. Мне хотелось переехать в Западный Берлин. Несмотря на его островное, осадное положение, я была очарована широким Кудамом.[25] Потом было письмо студента, в котором он объяснял мне, что мы слишком юны и неопытны для того, чтобы брать на себя серьезные обязательства. Послание спровоцировало еще один побег из дому снова в компании Клода, с которым я продолжала встречаться. На этот раз его автомобиль мчался на Берлин, на встречу с вероломным немцем. Необходимых для пересечения границы Западной и Восточной Германии бумаг у меня, естественно, не было, и после моей идиотской попытки тайно пересечь границу студент прибыл к заставе для переговоров лично. Таким образом, моя первая любовная история завершилась в кафе посреди необъятной парковки в каком-то лесу, где длинные очереди людей и машин выстраивались перед деревянными будками.
К моему огромному сожалению, привычка исчезать без предупреждения сопровождала меня еще долгие годы, что, конечно, было в высшей степени некорректно как по отношению к тому, чью жизнь я в тот или иной момент разделяла, равно как и по отношению к тем, кто увозил меня куда-нибудь либо ожидал меня где-то, так как я исчезала с одинаковой легкостью в обоих направлениях — из дому в гости и из гостей домой. В этой неутолимой занозе в заднице было что-то от почти болезненного стремления — которое я разделяла с Клодом, Генри и еще несколькими молодыми людьми — к эротическим путешествиям, к Новому Сексуальному Свету, стремление, которое выгоняло нас время от времени из дому, превращало в майских котов и толкало на поиски приключений за пределами братства. Неписаный закон требовал от возвратившегося шпиона рассказать о своих приключениях, каковое требование, естественно, выполнялось не всегда. Таким образом, наши хаотические желания и либертарный дух, соединяясь, образовывали нечто вроде эмульсии воды и масла. Пропасть с глаз долой на два дня в компании почти незнакомого мужчины или, к примеру, поддерживать интимные отношения с коллегой, проживающим в Милане (я поддерживала их много лет), сулит многогранные удовольствия: это не только предвкушение приключения, радость путешествия и наслаждение незнакомыми запахами чужой страны, но также эйфория от того, что вас укладывают, ласкают, ощупывают и трахают совершенно неизвестными доселе способами. Мне бы очень хотелось — к сожалению, по ряду объективных причин это невозможно — каждое утро упираться едва пробудившимся глазом в незнакомую текстуру нового, еще не обследованного потолка и, сев на кровати, на несколько мгновений испытывать головокружение, потерявшись среди
Несмотря на все вышеизложенное, я никогда не использовала многочисленные путешествия, возможность осуществлять которые мне предоставляет специфика моей работы, для умножения числа любовников. В условиях гибкого распорядка дня и наличия благоприятных обстоятельств, позволяющих сполна наслаждаться беззаботностью кратковременных, ни к чему не обязывающих связей, я трахаюсь неизмеримо меньше, чем дома, в Париже. Изо всех сил напрягая память, могу припомнить только двух мужчин, которых встретила во время путешествия и с которыми во время этого путешествия у меня случился сексуальный контакт. При этом я не случайно говорю о «контакте» — в обоих случаях это был один-единственный контакт: между завтраком и первой деловой встречей с одним и между ужином и тем, что оставалось от ночи, — со вторым.
Тому имеются два объяснения. Давным-давно, на заре моей профессиональной карьеры, умудренная коллега предупредила меня, что всякого рода семинары, коллоквиумы и прочие собрания людей, на некоторое время полностью отрезанных от привычного течения жизни, являются питательной средой для взрывного роста количества ночных хождений по коридорам гостиниц. Это — а также то, насколько бесформенные и отталкивающие туалеты могут напяливать на себя обычно следящие за своим внешним видом люди только потому, что они в отпуске, — меня по-настоящему шокировало, несмотря на то, что я к тому времени прилежно посещала места гораздо более высокой степени специализации с сильнейшей концентрацией сексуальной активности. Я, как и подобает непримиримо принципиальному новобранцу, полагала, что траханье — под траханьем я подразумевала траханье частое, регулярное и осуществляемое в хорошем расположении духа вне зависимости от пола, возраста и прочих качеств партнера(ов) — это образ жизни. В противном случае, если спокойно совокупляться можно было только в определенное время в специально отведенных местах, траханье превращалось в карнавал! (Здесь я чувствую необходимость открыть скобки и немного релятивизировать такую суровую позицию. Думается, нет нужды долго доказывать, что сексуальные наклонности и пристрастия могут сыграть с нами шутку не хуже старого зонта и что то, что надежно прикрывает нас, пока дует ветер реальности, может с легкостью вывернуться наизнанку, когда ветер подует с другой стороны, и оставить нас мокнуть под ливнем фантазий. На этих страницах я неоднократно сравнивала реальность и грезы, и вот еще одна забавная антиномия из этого ряда: несмотря на строгие принципы, изложенные выше, одна из моих самых сексуальных фантазий имела следующий сюжет: группа нервных, озабоченных бизнесменов, съехавшихся на какой-то конгресс, прячась друг от друга и таская меня по всей гостинице, немилосердно имеют меня во все дыры — то в темном углу бара, а то даже и в телефонной будке, одной рукой придерживая у уха трубку, в которой продолжается принципиальный разговор с законной супругой («Все в порядке, рыбка моя, кормят вот только не очень…»). Это была моя самая эффективная «фантазия-унижение».)
Пора, однако, вернуться к встреченным во время странствий мужчинам и рассказать подробнее — в хронологическом порядке — о двух казусах секса на выезде — случаях для спелеолога, не вылезающего из парижских подземных гаражей, беспрецедентных. Мой помощник, который столь театрально привлек меня к себе прямо посреди огромного холла шикарного отеля, действительно разбудил меня поутру, как и обещал. Это был смышленый молодой человек, хорошо понимавший, что мне был необходим отдых, чтобы оправиться от наших бесчисленных нескончаемых поездок предыдущих дней, в результате которых мы избороздили всю Канаду вдоль и поперек. Он не торопясь двигал тазом, а я, хоть и не вполне убежденная, что делаю действительно то, что мне хочется делать, не оказывала никакого сопротивления, но даже, наоборот, подбадривала его, как могла бы делать на моем месте профессионалка — с той лишь разницей, что вместо скабрезной лексики я пользовалась романтически-любовным словарным запасом. Когда все было кончено, он прямо сообщил мне, что думал об этом много дней, но, заботясь о сохранении нормального рабочего ритма, решил не торопить события. Впоследствии мы неоднократно работали вместе, но ни он ни я больше ни разу не возвращались к этому эпизоду и не сделали ни малейшей попытки продолжить опыт. Впервые в жизни сексуальные отношения, завязанные с мужчиной, которого мне неминуемо было суждено встречать вновь и вновь, не получили продолжения и ни в малейшей мере не затронули фундамент профессиональных и дружеских связей. Здесь, однако, необходимо отметить, что я в тот момент переживала особенный период моей жизни, в течение которого пыталась если не быть верной, то по крайней мере, по возможности, сдерживать свои порывы. Тогда я подумала, что именно так, должно быть, выглядят мелкие грешки тех, кто не является распутником по призванию. Это был единственный на моей памяти раз, когда я смутно испытала сожаление о совершенном половом акте.
Бразильское приключение оставило в моей душе более глубокий и неоднозначный след. Это случилось в мой первый приезд в Рио-де-Жанейро, где я очутилась, снабженная довольно длинным списком телефонов, из которых смогла дозвониться лишь по одному. Так случилось, что единственный рио-де-жанейрский художник, поднявший трубку, прекрасно знал особенно интересовавший меня период истории французской культуры, и мы проболтали добрую половину ночи на мрачной террасе где-то в Ипанеме.[27] Прошли годы, он приезжал в Париж, я еще пару раз бывала в Бразилии. В Сан-Паулу, после праздника, посвященного окончанию биеннале, мы оказались в одном такси. Он назвал таксисту адрес моего отеля. Я не поворачивая головы пихнула его в бок. Он назвал таксисту адрес своего отеля. Кровать помещалась у большого окна, и отсветы огней неоновых вывесок разрезали ее на желтые полосы а la Хоппер.[28] Он парил надо мной, его тело осыпалось на меня нежным дождем, едва касаясь губами, лбом, подбородком, руками, плечами, ногами. Мне было хорошо, в то время как я погружалась в бездны мигрени, которая сводила его с ума. Я слышала, как он шепчет что-то о времени, обо всем этом времени. С ним также не было второго раза. Много позже, снова в такси, на этот раз катившем по парижским улицам, я, почти не слушая его ласковых слов, целиком поглощенная созерцанием его лица, внезапно испытала сильнейший прилив какого-то неопределимого радостного чувства: я думала об огромной пропасти километров, лежащих между нами, и о долгих месяцах разлуки, протекающих между нашими — несмотря ни на что регулярными — встречами (иногда, будучи проездом в Рио, я ограничивалась коротким звонком), я думала об уникальной безупречности этого мимолетного сочленения времени и пространства, рождающего прекрасное, законченное целое.
Второе объяснение малому объему моих «Сексуальных заметок путешественницы» относится к вопросам, затронутым в первой главе. Я любила открывать новые горизонты — при условии наличия доброго провожатого. Меня вполне устраивало положение, при котором один мужчина знакомил меня с другим. Вместо того чтобы беспрестанно анализировать собственные желания и нескончаемо искать способы их удовлетворения, я предпочитала доверчиво опереться на прочную паутину их отношений. К тому же иметь сексуальные контакты и испытывать желание значило для меня далеко не одно и то же: я способна вожделеть мужчин, с которыми любая конкретизация желания заведомо невозможна, не испытывая при этом абсолютно никакого дискомфорта. Я была талантливой мечтательницей, мастерицей на сексуальные выдумки, и значительная часть моей эротической жизни прошла в королевстве грез, пришпоренная судорогой клитора, сдавленного между большим и указательным пальцами. Совокупление в реальности удовлетворяло потребность более общего характера: свободное скольжение среди вещей этого мира. Я уже говорила о том, что моя жизнь текла в уютной, почти семейной атмосфере сообщничества. Той атмосфере, что днем с огнем не сыщешь, высадившись в чужом городе на другом конце земли (без особенных рекомендаций).
Дом, квартира, одним словом, жилище — вот первое, что нередко приходит в голову, когда я вызываю в памяти образы тех или иных мужчин. Это вовсе не означает презрения к прочим воспоминаниям, но они неотделимы от образов декораций, среди которых имели место породившие их действия, и, для того чтобы в памяти всплыл образ тел, расположившихся в той или иной позе на постели, или вспыхнула реминисценция минуты непередаваемого словами взаимопонимания двух влюбленных, необходима предварительная ментальная реконструкция окружающей обстановки. Возможно, читатель уже обратил внимание на то, что я с большой сноровкой и скоростью устанавливаю декорации. Раздвигая ноги, я широко открывала глаза. В юности с помощью этого метода — среди прочих — я ориентировалась в Париже. Один из моих приятелей, архитектор, принимавший меня в своей квартире, расположившейся на последнем этаже недавно отстроенного здания, достаточно высокого, чтобы, повернув голову и поглядев в окно, не поднимаясь с постели, упереться взглядом в облака, как-то обратил мое внимание на тот факт, что, для того чтобы попасть из моей квартиры (правый берег, улица Сен-Мартен) в его квартиру (левый берег, улица Сен-Жак), нужно просто идти по прямой, никуда не сворачивая. Я научилась любить Инвалиды, сопровождая приятеля — зубного врача, — регулярно навещавшего одну свою знакомую — популярную в пятидесятые годы певицу варьете. Она напоминала мне не лишенные своеобразного шарма выцветшие, чопорные обложки виниловых пластинок той эпохи, и, пока она без особенной страсти трахалась с моим дантистом, я, дабы развлечь саму себя, играла в эстета из Парижа и, с презрением отвернувшись от нагроможденных на одноногих столиках бесчисленных фарфоровых и прочих черепах, глядела в окно, наслаждаясь идеальными пропорциями зданий эспланады. Каждый дом диктует свои правила движения любопытному взгляду. В квартире Эрика кровать была распределительным центром, от которого разбегались в разные стороны многочисленные камеры, фотоаппараты, экраны, линзы и зеркала. В доме Брюно, как в мастерской Мондриана, ваза с цветами была единственным фокусом цельного пространства, сформированного плоскостями и объемами дверей, балок, шкафов, столов и стульев, казавшимися слитыми воедино, словно построенными из одного и того же повторенного множество раз объема — так, большой стол казался приподнятой репликой кровати.
Во мне живо нежное ностальгическое чувство воспоминаний о просторных квартирах больших итальянских городов. Когда я только начинала работать с Энзо, он жил в Риме, в квартале, казавшемся мне окраиной, заставленной домами цвета охры, разделенными пустырями непонятного назначения. Я сама выросла на окраине большого города и, вспоминая район, в котором прошло мое детство, поражалась наличию такого количества не застроенного пространства, которое можно было объяснить исключительно наличием неких законов феодального урбанизма, требовавших, чтобы каждый дом мог беспрепятственно отбрасывать вечерами тень. Квартиры в этих домах были значительно больше, чем во французских домах соотносимой категории. В ванной комнате голос отражался от стен гулким эхом, а плитка, которой был покрыт весь пол квартиры, своей чистотой и ясностью — словно кто-то только что тщательно вымыл ее, в ожидании вашего посещения, — делала задачу приручения пространства приятно простой. Спустя год или, может быть, два Энзо переехал в Милан, где дома были старше, комнаты шире, потолки выше, но количество мебели осталось прежним. Как приятно было раздеться донага — животворный ветер пронизывал мое тело, как только я сбрасывала свитер и скидывала юбку, — и гулять по полупустой квартире, прикасаясь свежей кожей к свежевыкрашенным стенам и чувствуя себя равной самой себе, по образу пустынной комнаты, в которой нет ничего, кроме кровати да раскрытого чемодана на полу.
НА ПОРОГЕ
Я выросла в трехкомнатной квартире, в которой проживала вся моя семья из пяти человек. Думается, теперь читателю будет проще понять, почему физическая любовь для меня столь настойчиво ассоциировалась, с завладением дополнительным пространством. Мой первый побег из дому можно смело описать глаголом «съебать» — не успев удрать, я уже еблась. Первый раз в жизни. Я сбежала не для этого, но так уж получилось. Те, кому в жизни повезло больше, у кого в детстве была отдельная комната, в которой можно было по крайней мере укрыться от нескромных глаз, или те, кто, на худой конец, наслаждаясь прелестями деревенской жизни, могли найти укромное убежище в кустах, — эти счастливцы и счастливицы, возможно, избежали подобного опыта. Постепенное открытие тайн собственного тела для них не находилось в столь тесной зависимости от необходимости максимально расширить заключающее тело пространство. Мне же приходилось перемещаться на значительные расстояния — в географическом смысле слова — исключительно для того, чтобы добраться до себя самой. Для того чтобы понять, что где-то во мне, невидимое глазу и до поры до времени недоступное даже силе моего воображения, скрыто некое жерло, устье, невероятно податливая и неизмеримо глубокая пропасть, способная поглотить отросток плоти, который делает мальчика мальчиком — и чье отсутствие на моем теле навсегда лишает меня всякой надежды когда-либо стать одним из них, — мне пришлось проделать переход Париж–Дьеп и проспать всю ночь на берегу моря.
Прилагательное «невинный» («невинная») ныне почти вышло из употребления, но в старину этим эпитетом награждали юношу или девушку, которые, по общему признанию, не имели никакого или почти никакого представления о том, каким же именно образом продолжается род человеческий. Я оставалась «невинной» практически вплоть до того самого момента, когда приняла непосредственное участие в первом акте этого процесса. Месячные начались, когда мне было двенадцать лет. Мама с бабушкой всполошились и позвали доктора, а отец, просунув голову в дверь, весело поинтересовался, не из носа ли у меня случайно пошла кровь. Вот, пожалуй, и все, что можно записать в актив моих домашних в графе «сексуальное воспитание». Я имела весьма смутное представление о том, откуда именно течет кровь, и не смогла бы внятно объяснить техническую разницу между месячными и мочеиспусканием. Однажды врач тактично объяснил мне, что ежедневных гигиенических операций, которые я проделываю при помощи мочалки, недостаточно и что мне следует мыться более тщательным образом, потому что в противном случае — тут он поднял палец руки в резиновой перчатке и принюхался — «все это пахнет довольно противно». Последней каплей стал скандал, спровоцированный каким-то рок-концертом, после которого я окончательно утвердилась в своих подозрениях. События, имевшие место во время и после концерта, сопровождавшегося драками, беспорядками и вмешательством сил правопорядка, активно обсуждались в моем присутствии матерью и ее подругами, и в ходе обсуждения выяснилось, что распоясавшиеся девушки «дошли до того, что, завладев дубинками полицейских, начали их себе засовывать…». Засовывать куда? Почему именно дубинки? Эти безответные вопросы точили меня еще долгое время спустя, когда злополучное представление было давно забыто.
Будучи подростком, я по-прежнему пребывала в неведении, примерно соответствующем уровню моего детского онанизма. Маленькой девочкой я поняла, что некоторые игры доставляют мне ни с чем не сравнимое наслаждение, поэтому я играла в куклы по специальному сценарию. Я скручивала трусики в некое подобие плотного жгута, прилегающего к щелке между ног и немного врезающегося между ягодицами, после чего усаживалась таким образом, чтобы жгут осуществлял ощутимое давление. Затем я брала пластмассового пупсика и его крохотной ручкой начинала водить по обнаженному телу Барби. Немного позже я заменила скомканные трусики прямым сжатием припухлостей, обнаружившихся в начале расщелины, и перестала играть в куклы — вместо этого я закрывала глаза и сама становилась раздетой, ласкаемой Барби. Возможно, потому, что эта деятельность доставляла мне настолько интенсивное удовольствие, я никогда не пыталась углубить мои познания в вопросе взаимоотношения полов. Вот, однако, самое интересное: в то время как воображаемая «я» принимала ласки множественных мальчиков, реальная Катрин лежала скорчившись, в почти полной неподвижности, словно парализованная, прикованная к постели, если не считать едва заметного — с амплитудой в несколько миллиметров — движения ладони, зажатой в паху. Уже много лет отец и мать не делили брачное ложе — отец остался в бывшей супружеской спальне, а мать перебралась в комнату, где, кроме меня, жил также мой младший брат, и спала со мной на большой кровати. Невзирая на отсутствие явных запретов ребенок прекрасно понимает, о каких занятиях родителям лучше ничего не знать. Я развила поистине поразительную ловкость рук для решения парадоксальной задачи: доставить себе удовольствие при минимальном количестве движений и почти не дыша — мать, перевернувшись на другой бок и случайно прикоснувшись ко мне, не должна была ни в малейшей степени почувствовать трепетание детского тела. Необходимость возбуждаться скорее при помощи мысленных образов, чем посредством откровенной ласки, возможно, сыграла немаловажную роль в развитии моего воображения. Однако бывало всякое: иногда мать, заподозрив неладное, встряхивала меня хорошенько и награждала всяческими нелицеприятными эпитетами («маленькая развратница»). К тому времени когда в дверях появился Клод и предложил увезти меня к морю, я уже перестала спать в одной кровати с матерью, но сохранила привычку — я хранила ее долгое время — мастурбировать в постели, свернувшись калачиком. В общем, можно сказать, что, прежде чем раздвинуть ноги, мне пришлось научиться разворачивать плотно свитый клубок моего тела.
Пространство редко раскрывается сразу и целиком. Даже в театре — там, где еще сохранился занавес, который можно поднять, — это трудный процесс: тяжелая ткань нехотя ползет вверх и нередко, обнажив лишь половину сцены, запинается на полпути, с трудом преодолевая невидимое сопротивление и отдаляя на несколько секунд столь ожидаемый зрителями момент, когда они наконец смогут мысленно принять участие в разворачивающемся действе. Хорошо известно, что мы придаем особенное значение понятию перехода, будь оно связано с определенным местом или с определенным отрезком времени. Очень может быть, что томное наслаждение, обволакивающее меня в зале ожидания аэропорта, звучит дальним отзвуком того далекого сегодня акта освобождения самой себя от самой себя, совершенного в день, когда я приняла приглашение Клода и, открыв дверь, перешагнула порог, не зная, что ждет меня снаружи. Но пространство слишком похоже на гигантский воздушный шарик — дуньте в него чуть посильнее, и вы рискуете оказаться перед скукожившейся двухмерной тряпочкой.
Мне было, наверное, тринадцать или четырнадцать лет, когда со мной наконец приключилась изрядно подзадержавшаяся «примитивная сцена»: выйдя как-то в неподходящий момент в коридор, я увидела в дверном проеме маминого приятеля, заскочившего навестить маму, когда отца не было дома. Он, должно быть, уходил и целовал маму на прощание — в этом не было бы ничего предосудительного, если бы она не опускала при этом веки и не прогибалась в талии. Мне это не понравилось. Ей не понравилось, что мне это не понравилось. Три или четыре года спустя все в том же дверном проеме я увидела Клода. На дворе стоял июнь. Прибыв в Дьеп и отыскав свободное место, мы разбили палатку. В то время среди студентов было модным ночами в преддверии экзаменов принимать амфетамины, подстегивающие нервную систему и позволяющие обходиться без сна. Чтобы не уснуть за рулем, Клод решил прибегнуть к помощи маленькой чудодейственной таблетки, предложив мне вторую за компанию. Он не уснул за рулем, да и ночью в палатке мы не сомкнули глаз. Когда он шепотом спросил разрешения ввести член, меня охватила дрожь. Я не в состоянии определить, что послужило причиной — принятые таблетки или происходившие события, но, как бы то ни было, я никак не могла понять, что же со мной происходит. Несколько месяцев до этого я довольно смело флиртовала с одним юношей, и кульминационной сценой этого флирта явился его член, положенный на мой обнаженный живот. Там он и кончил. А на следующий день у меня начались месячные. Мои познания в области женской физиологии были настолько фрагментарны, что я сделала предположение о том, что, весьма вероятно, кровь проистекала из разорванной девственной плевы. К тому же, словно этого было недостаточно, следующих месячных пришлось ждать непривычно долго (у совсем молодых девушек регулярность циклов может быть нарушена и нередко зависит от эмоционального состояния), и я вообразила себя беременной! Я ответила Клоду, что я согласна при одном условии: он должен повторить свой вопрос, назвав меня по имени. Он немного удивился такому странному требованию, но не заставил себя упрашивать и несколько раз произнес «Катрин». Когда он вышел из меня, я увидела едва заметный коричневый штрих на внутренней стороне бедра.
Весь следующий день мы практически не вылезали из маленькой палатки, где нам двоим едва хватало места. Мы лежали обнявшись, отделенные от бродящих снаружи людей лишь тонкой материей, сквозь которую просачивался бледный свет солнца, окрашивающий наши тела песчано-желтым. В соседней палатке природой наслаждалась целая семья, и я помню, как жена раздраженно говорила мужу: «Но чем они там занимаются?! Они же не спать сюда приехали». Умиротворенный супруг с ленцой вставал на нашу защиту: «Ребята устали, оставь их в покое». Голод не тетка, и нам пришлось-таки в конце концов выбраться на свет божий, для того чтобы поесть на небольшой террасе. Голова у меня была как в тумане. По дороге назад к палатке я обратила внимание на то, что пляж и палатки находились в тени огромной скалы, располагающейся перпендикулярно морю.
Я не помню, как именно родители заполучили меня обратно, но точно знаю, что не обошлось без драм и что это было ненадолго. Не прошло и нескольких недель, как случился эпизод в саду, неподалеку от Лиона, рассказанный в начале книги, а спустя еще некоторое время я ушла из дома, чтобы жить с Клодом. Побег в Дьеп «сделал меня женщиной» и даровал неотъемлемое от этого титула право гулять самой по себе. Несмотря на это, оглядываясь назад и вспоминая наши упражнения в палатке на пляже, приходится признать, что они сильно смахивали на детские игры. Они напоминают мой излюбленный прием бегства из мира взрослых, когда, ребенком, я натягивала на голову простыню и создавала таким образом тесное, но в полном смысле слова «жизненное» пространство моего собственного маленького домика. Тяга предаваться запрещенной деятельности в общественных местах, будучи весьма ненадежно защищенной какой-нибудь хлипкой перегородкой, полупрозрачным занавесом листвы или, скажем, частоколом мужских ног, имеет с этим детским методом что-то общее. Эта элементарная конструкция нарушения заведенных обществом правил имеет, как ни странно это может показаться на первый взгляд, больше отношения к экстравертизму, чем к интровертизму: речь не идет о том, чтобы эксгибиционистически выставиться напоказ, но, напротив, о том, чтобы свернуться ежом, изо всех сил пытаясь скрыть свое наслаждение, и делать вид, что вы и ведать не ведаете об опасности того, что оно в любой момент может, как чертик из табакерки, выскочить навстречу ничего не ожидающим зрителям, способным к тому же помешать ему осуществиться.
3. СВЕРНУТОЕ ПРОСТРАНСТВО
НИШИ
Эйфория наслаждения открытым пространством, охватывавшая меня во время обхода моих сексуальных владений, расположенных на окраинах Парижа, следуя внутренним законам своего развития, неизбежно оборачивалась игрой в прятки. Помню, как однажды нашла пристанище на большой просторной улице, в двух шагах от посольства СССР, в маленьком грузовичке с надписью «Мэрия Парижа», предоставленным, очевидно, одним из участников, оказавшимся муниципальным служащим. Мужчины залезали внутрь по очереди. Я встречала их либо сидя на корточках с открытым ртом, либо лежа на боку и стараясь максимально облегчить доступ к моей заднице. Мэрия не оборудовала принадлежащее ей транспортное средство ничем, что могло бы хоть немного смягчить контакт с обитым железом полом, мужчины старались вовсю, и я страшно мучилась. Но несмотря на это, я могла бы пролежать так всю ночь напролет: меня не пугала перспектива окончательно одеревенеть от неудобной позы и прикосновений невыносимо жесткого железа — такое одеревенение было ничто в сравнении с высшей степенью оцепенения, происходившего просто от осознания того факта, что я лежу, скорчившись в три погибели, в узкой нише и каждый удар члена погружает меня в нее все глубже и глубже — так бывает в тягучих мутных снах, когда сновидящий видит собственное тело, погружающееся во мрак. Я была лишена всяческой инициативы — с регулярными интервалами открывалась дверь, мелькали два силуэта и происходила смена караула. Я лежала в маленьком дребезжащем грузовичке, словно застывший идол, равнодушно принимающий подношения вереницы паломников. Я была в точности тем, чем не раз воображала себя в некоторых эротических фантазиях, в частности в той, где я представляю себя лежащей на слишком короткой кушетке в каморке консьержа, в то время как к моей торчащей из-за занавески заднице выстраивается длинная очередь из переругивающихся нетерпеливых мужиков. Нужно сказать, что грузовичок ничем не уступал обители анонимного консьержа. В тот день, однако, мне пришлось покинуть мой громыхающий алтарь прежде, чем все поклонники получили удовлетворение. На следующий день Эрик, который стоял на стреме, объяснил, что церемонию пришлось прервать по двум причинам: во-первых, сверх меры возбужденные участники начали вести себя крайне неосторожно, а во-вторых, грузовичок просто-напросто грозил опрокинуться.
Грузовики в этом смысле куда как удобнее — они, среди прочего, снабжены кушеткой. Всякий раз, когда я замечаю на обочине эклектично полуодетых девушек (бюстгальтер высовывается из декольте блузки, блузка не достигает пояса мини-юбки, из-под которой торчат чулки, и т. д.), ожидающих клиента, то не могу не думать о легком упругом движении ноги, которое им неизбежно придется выполнить, для того чтобы вскочить на подножку остановившегося грузовика. Мне хорошо знаком этот толчок, возносящий вас навстречу крепким объятиям двух здоровяков, деликатно подхватывающих вас наверху осторожными жестами людей, привыкших соразмерять движение своих больших тел с узким пространством, в котором им приходится работать. Мне везло больше, чем девушкам на обочинах: я была избавлена от необходимости торговаться и ждать на холоде. К тому же мне не приходилось разоряться на наряды: как правило, на мне было только пальто или плащ, который я распахивала, словно пеньюар, взлетая ввысь. Однажды мне повезло настолько, что, лежа на кушетке в грузовике неподалеку от ворот Отей — так вышло, что грузовик принадлежал компании International Art Transport, одному из крупнейших перевозчиков предметов искусства, — я насладилась по-настоящему изысканными ласками. В тот раз мной занимался только один из двух водителей (второй лишь наблюдал, сначала немного повернув зеркало заднего вида, затем подвинувшись поближе), который по-настоящему поразил меня тем, что продолжал целовать и гладить меня уже после того, как кончил. Я засиделась с ними допоздна и прекрасно провела время.
Любая более или менее узкая кровать, на которой нам приходится лежать свернувшись калачиком, неминуемо уносит нас, как ковер-самолет, в мир детства. Однажды, возвращаясь из Венеции в вагоне второго класса, битком набитом пассажирами, пытающимися во что бы то ни стало вернуться домой невзирая на забастовки, почти полностью парализовавшие движение поездов, нам с Жаком пришлось тесниться на одной из разновидностей такой кровати — верхней полке купе. Многодетная семья взяла нас в заложники, и нам ничего не оставалось, как назваться добровольцами и полезть вдвоем на верхнюю полку, где всегда царит невыносимая жара и куда можно попасть только после демонстрации всем присутствующим серии нелепых акробатических упражнений, предоставив родителям занять две нижние полки и распределить потомство по трем оставшимся. Очутившись под потолком, мы устроились, прижавшись друг к другу, в одной из позиций, от которых ленивое человечество, возможно, не откажется никогда, даже если ему придется забыть о существовании Камасутры, — в положении двух вложенных друг в друга ложек, так что мои ягодицы грелись в выемке, образованной бедрами и животом Жака. Как только погас свет, мы недолго думая спустили штаны, и Жак резко и глубоко погрузил в меня член. Мы трахались долго, в полной тишине, не позволяя себе ни малейшего стона, будь он даже замаскирован под довольный вздох спящего, наслаждающегося прекрасным сном, и в абсолютной — если не считать неуловимых сокращений ягодиц — неподвижности. Всякий, кто хоть единожды пытался ценой неимоверных усилий получить наслаждение в условиях предельно сжатого пространства и навязанной тесноты (общая спальня в интернате или дома и т. п.), понимает, о чем я говорю: удовольствие может быть достигнуто только при условии полной абсорбции в нем гробовой тишины вокруг и недвижности тел, что делает его максимально интенсивным. Неудивительно, что впоследствии многие стремятся воссоздать подобную ситуацию тесноты, а некоторые выбирают для этого самые неожиданные уголки, причем нередко у всех на виду. Лежа на верхней полке, я внимательно вслушивалась в дыхание спящих и замирала всякий раз, когда вагон, резко вздрагивая, грозил нарушить регулярный ритм их сонного сопения. Я, которая без малейших колебаний могла бы задрать юбку на заполненном перроне, если бы Жаку взбрела в голову мысль меня об этом попросить, боялась, что дети, проснувшись, могут понять, чем мы занимаемся в темноте. Несмотря на то что по отношению к тому времени, когда я делила постель со своей матерью, я продолжала быть той, кто под покровом ночи тайно предается несанкционированной деятельности, теперь я играла совсем другую роль — взрослого, могущего позволить себе презрительно отнестись к реакции ребенка. Я не забыла мою детскую стыдливость, воспринимаемую самим ребенком как одно из доказательств своего превосходства над взрослыми и оттого тем более бескомпромиссную. Иначе говоря, я не опасалась неодобрения взрослых, я страшилась суда детей. Я не боялась показать им нечто такое, чего они не должны были видеть в их возрасте, я остерегалась раскрыть перед ними нечто очень серьезное, драгоценное, что-то такое, что не показывают всем подряд без разбора. Мне не раз приходилось иметь дело с отцами и случалось бывать в довольно опасных ситуациях, и дважды я была на волосок от того, чтобы предстать перед детскими глазами в гораздо более беспощадном свете, чем в свое время моя мать с ее поцелуем украдкой в дверном проеме. В первую же ночь, проведенную в доме Робера, — она оказалось, впрочем, последней, — я стала свидетельницей забавных манипуляций: Робер подпер дверную ручку спинкой стула. Помнится, я подумала тогда: «Гляди-ка, как в кино!» Наутро нас разбудила его дочка, сотрясавшая дверь и требовавшая немедленного свидания с отцом, прежде чем отправиться в школу. Дверь не была сломана исключительно благодаря тому, что Робер пообещал немедленно выйти. В другой раз — дело было на каникулах в доме Эрика — сын обратился к нему из-за ширмы, за которую мы укрылись на время сиесты. Реакция Эрика была дьявольски стремительной: он оторвался от моей груди, проворно повернулся на локте, словно откидывая крышку табакерки, и в ярости проорал: «Убирайся немедленно, и чтоб я больше тебя здесь не видел!» Нужно сказать, что оба раза я была на стороне выдворенного ребенка.
Тот, кому на трассе приходилось на мотоцикле обгонять грузовик, знает, что при наличии даже совсем несильного ветра рано или поздно наступает момент, когда воздух сгущается, становится плотным и сжимает вокруг вас свои объятия. Точнее, этот момент наступает, когда, поравнявшись с кабиной грузовика, вы готовитесь вернуться на полосу впереди. Возникает тяга, и завихрения воздушного потока скручивают вас в спираль: то одно, то другое плечо поочередно выворачивается вперед и откидывается назад. Вы превращаетесь в хлопающий на ветру парус. Несколько секунд назад вы без усилий разрезали легко поддающееся пространство, разлетающееся по обе стороны дороги, и вот неожиданно это пространство начинает густеть, оказывать сопротивление, принимается вас теребить и пытается задержать. Я люблю эти ощущения и в состоянии распознать их под самыми разными личинами при самых различных обстоятельствах. Главное — это прикосновение к бьющемуся сердцу сжимающегося и разжимающегося пространства. В таком пространстве — подобном резиновому жгуту, который, податливо растягиваясь в любом направлении, будучи по неосторожности отпущен, может больно ударить держащую его руку, — мы подчинены стремительному переменному ритму и можем лишь на короткое мгновение стать субъектом, обнимающим — пусть только взглядом — окружающий мир, прежде чем снова превратиться в обнимаемый объект. Так происходит, как ни странно это может показаться на первый взгляд, в секс-шопе. Я особенно любила ходить в секс-магазин с Эриком. Пока он занимал продавца своими исключительно детальными — Эрик всегда был в курсе дел и не обходил вниманием ни одну новинку (в особенности это относилось к видеокассетам) — расспросами, я гуляла среди выставленных экспонатов. Первый же образ, первая бросившаяся мне в глаза картинка — вне зависимости от конкретного содержания, будь то лежащая красавица, которая, слегка приподняв голову и оглядывая свое тело, словно раненый на носилках, силящийся разглядеть, не ампутировали ли ему ноги, раздвигает ярко накрашенными ногтями алую плоть; или сидящая на корточках красавица, в классической позе
Пип-шоу проходит в отдельном зале, вход в который находится позади стойки, и всякий раз, попадая туда, у меня складывалось ощущение, что я приехала в театр с опозданием. Переступив порог, мы попадаем в тускло освещенный кольцевой коридор, по всей длине которого находятся двери, ведущие в «ложи». Отличие от театра заключается в том, что нам нет необходимости давать мелочь на чай билетерше, а, напротив, билетерша — то есть билетер — меняет нам купюры на монеты, необходимые для поддержания в рабочем состоянии окна-экрана, выходящего на сцену, которая располагается в центре круглого зала и где с какой-то потусторонней неторопливостью извивается тело очередной девушки (иногда на ее месте работает пара «мужчина-женщина»). В кабине всегда так темно, что мне ни разу не удалось разглядеть там абсолютно ничего — даже стен, — и это вызывает у меня ощущение, что я парю в пустоте, если не считать едва различимого голубоватого света, один из лучей которого падает прямо на основание члена, верхняя часть которого находится у меня во рту, — таким образом, мое поле зрение ограничено этим морщинистым, усеянным волосами отростком, регулярно погружающемся мне в горло. Иногда Эрик зовет кассира, чтобы обратить очередную купюру в десятифранковые монеты. Я продолжаю наблюдать за тем, что происходит на сцене. Некоторое время спустя до моего сознания постепенно доходит понимание того, что руки, гуляющие по моим обнаженным ягодицам, мне совершенно незнакомы. При этом мне кажется, что и ягодицы, и ласкающие их чужие руки пребывают где-то в отдалении, словно бы также за каким-то экраном. Как только мы закрываем за собой дверь нашей «ложи», то немедленно пускаем в ход руки, ноги и губы, при этом ни на секунду не отрывая глаз от экрана и не прекращая подробного комментария того, что происходит на сцене. Мы сходимся на том, что у девушки исключительно красивое влагалище, а ее партнер не в меру смазлив. Эрик размышляет вслух, и эти рассуждения приводят его к мысли о том, что неплохо было бы посмотреть, как я и наша артистка лижем друг у друга. Я в принципе не против и, подходя к вопросу с практической стороны, интересуюсь возможностью организации такого сеанса после окончания выступления и т. д. Некоторое время спустя в наших собственных топках становится жарко, наша машина дает полный ход, два тела за стеклом постепенно развоплощаются, превращаются в смутную проекцию пляшущих на границе сознания трахающихся в темноте образов.
Наконец склонившаяся за мной тень, резко выдохнув: «Ха!» — наваливается мне на спину.
Фантастический обмен между образами и реальностью в процессе пип-шоу, несомненно, лишен той особенной текучести, свойственной подобным обменам при просмотре видеоизображения в домашней обстановке, когда достаточно на короткое мгновение разжать объятия и, кинув взгляд на экран, найти там предлог для смены позы. Копошение пикселей на экране дробит границу между порожденным ими пространством и пространством, в котором вы реально находитесь, в то время как стекло экрана пип-шоу представляет собой материальную преграду, стену, разделяющую две симметричные вселенные, преодолеть которую возможно, но которая никогда не исчезнет полностью. Еще два фактора, способствующие созданию такого впечатления, достойны упоминания: во-первых, любой порнографический фильм имеет сюжет, каким бы примитивным он ни был, и этот сюжет волей-неволей притягивает внимание, тогда как происходящее за барьером пип-шоу почти не претерпевает изменений; во-вторых, фильм всегда можно запустить по кругу — или, скажем, провести всю ночь с включенным телевизором, — а бездонная кабина ограничена временем, отмеряемым щелчками механизма, приглашающего опустить очередную монету.
Чья память не сохранила воспоминаний о прожорливых ненасытных поцелуях и о сцепившихся в клубок алчных языках, неожиданно обратившихся в жадные мощные щупальца, с легкостью проникающие в самые отдаленные уголки рта, обнимающие губы и всасывающие друг друга в полном согласии с буквальным смыслом всем хорошо знакомого выражения «целоваться взасос»? Не слишком рискуя попасть впросак, можно смело предположить, что с большой долей вероятности с вами это также произошло в темном коридоре, или на тускло освещенной лестничной площадке, или, на худой конец, внизу, у входной двери, там, где обычно на стене висит выключатель, тот самый, кнопку которого вы решили не нажимать. Подросткам, редко располагающим собственным неприкосновенным пространством, особенно часто приходится прибегать к помощи этих полупубличных мест для того, чтобы выплеснуть скопившееся напряжение застоявшейся плоти. Выше я уже упоминала о том, как половозрелые особи, проживающие в высокоурбанизированных зонах, силятся распространить сферу своего интимного влияния на запрещенные для такого рода деятельности ареалы. Сексуальный инстинкт, настойчиво выселяемый многовековым цивилизационным процессом в область запретного и сокровенного, проявляется тем не менее самым неожиданным образом в самых неподготовленных для такого проявления, в высшей мере публичных, всеми посещаемых местах «общего пользования» — не за закрытыми дверями супружеской спальни, но перед открытыми дверями лифта, — там, где тысячелетиями выдистиллированные нормы этикета и правила вежливости достигают апогея прозрачной сдержанности («Добрый день». — «Добрый день». — «После вас». — «Покорнейше благодарю…»). Я сбилась со счета, пытаясь точно припомнить, сколько раз неуклюжие руки мяли мне грудь в точности на том самом месте, где воспитанные соседи придерживали дверь и пропускали меня вперед. По сей день, даже достигнув необходимого возраста и приобретя наконец статус эмансипированной взрослой женщины, я вполне способна временами выказать достаточно мазохистического нетерпения для того, чтобы, усевшись на врезающуюся в задницу рельефную батарею и подтянув колени к подбородку, на темной лестничной площадке, скупо освещенной жидким светом, сочащимся из узкой форточки, сотрясаться, словно мешок картошки, под ударами резвого члена. Принимая все вышесказанное во внимание, нельзя не задаться вопросом о том, не является ли эта взрослая страсть изо всех сил нарушать правила (выбирая для удовлетворения сексуального инстинкта самые неподходящие, неудобные и находящиеся у всех на виду места, среди которых, положа руку на сердце, лестничные клетки представляются мне наиболее безобидными) лишь проекцией более глубокого — назовем его «примитивным» — стремления к нарушению границ, к шалости и, глядя на проблему в таком свете, не представляется ли их «развратность» просто-напросто выражением безобидной инфантильности?
Много раньше того времени, когда мне довелось познакомиться с игрой в сексуально-спортивное ориентирование на тропинках Булонского леса или с развлечениями возле ворот Дофин, вылазки в сопровождении Клода и Генри позволили мне освоиться с практическими азами укромного петтинга — могущими иногда заходить довольно далеко — в подъездах и на лестницах парижских домов. Однажды, под покровом ночи, мы отправились в очередную экспедицию, целью которой было отыскать среди нагромождения неосвещенных зданий нужный дом и квартиру и нанести неожиданный ночной визит одной общей знакомой. Упомянутая знакомая, невзирая на свои художественные влечения и склонность к демонстрации передовых радикальных взглядов, — настоящая буржуа (дома, среди которых мы бродим в темноте, расположены на бульваре Экзельман) и к тому же подружка нашего с Генри «босса». Мы придумали совершенно ребяческий сценарий: отыскав нужную дверь и разбудив объект развлечения, попытаться заслужить прощение бурными ласками. В случае оптимистичного развития мы надеялись, что по крайней мере один из юношей сумеет засунуть в сонное влагалище заспанной хозяйки член и окончательно добиться отпущения грехов. Но для осуществления честолюбивых планов было необходимо выяснить, в каком именно доме проживает ничего не подозревающая жертва нашей экстравагантной выходки. Поначалу мы ищем все вместе, затем самоуверенный Клод, оставив меня и Генри — вне всякого сомнения намеренно — на лестнице только что обшаренного нами сверху донизу дома, переходит к следующему зданию и пускается на поиски в одиночку. Два свойства характеризуют тактильную часть личности Генри — у него чрезвычайно нежные движения и немного задубелые, неуклюжие пальцы, скорее предназначенные для того, чтобы указывать на вещи, чем брать их. Я, в свою очередь, привыкла действовать в лоб. В качестве увертюры мы выбираем поглаживание ягодиц (на мне юбка, под которой больше ничего нет). Генри не слишком отличается от меня телосложением, и мне доставляет удовольствие ухватить его за задницу. Мне вообще приятно иметь дело с малогабаритными мужчинами, которых легко обхватить, и я никогда не обходила их стороной (не стоит думать, однако, что я пренебрегала дюжими мужиками). Гармония масс и уравновешивающие друг друга векторы физических сил, задействованные в объятиях, доставляют мне особенное, ни с чем не сравнимое наслаждение, к которому, вполне возможно, примешивается желание феминизировать мужчину и даже — почему нет — мимолетные всполохи нарциссизма (и он и я получаем в точности эквивалентное удовольствие от поцелуя).
Я надеюсь, что ниже мне удастся адекватно передать состояние эйфории, накатывающей на меня всякий раз, когда мой рот распирает набухший фаллос. Одной немаловажной составляющей этого хмельного счастья является идентификация моего удовольствия с удовольствием, испытываемым партнером. Чем сильнее он корчится, чем громче становятся его стоны и сочнее подбадривающие эпитеты, тем сильнее становится мое впечатление, что он вербализует и проецирует в окружающий мир сладкие муки моего собственного, скрученного невыносимым желанием, влагалища. Сегодня, пытаясь восстановить всю сцену целиком, я вспоминаю комментарий Генри, который поведал, что моя пылкость изрядно его удивила. Но вследствие какого именно простого движения его член оказался в конце концов стиснутым моими губами? Возможно, я просто соскользнула вниз, не разжимая объятий, и упала к его ногам, чтобы затем — по заведенной мной в незапамятные времена привычке — потереться лицом, лбом, подбородком о настырно выпирающий из джинсов бугор, который в такие минуты непременно наводит меня на мысль о несоразмерно огромном штопальном яйце… Потом погас свет, и Генри присоединился ко мне на ковре. Мы устроились в углу лестничной площадки, напротив лифта, крепко прижавшись друг к другу. Я высвободила скрюченный объект из лабиринта пуговиц и застежек и несколькими неторопливыми, точными движениями руки придала ему должную форму. Подготовленный таким образом член приятно взять в рот, чем я без излишней спешки и занялась, склонившись над лежащим телом. Раздался щелчок, включился свет, и я замерла, не завершив движения, затаив дыхание, чувствуя, как испуганное сердце молотом колотится в висках, стучит в груди и разносит зараженную ферментом страха кровь по всему телу, вызывая ответную сладостную пульсацию где-то внизу живота. За вспышкой не последовало никакого движения, и, придя в себя, я обнаружила, что пытаюсь инстинктивно прикрыть рукой не влезающий обратно в штаны член моего сообщника. Ободренные тишиной, мы воспряли духом и поудобнее устроились на ступеньках. Иногда негласные правила траханья — особенно в случае нестандартных ситуаций, не слишком располагающих к бурным ласкам, — могут удивительным образом напоминать правила вежливости: каждый поочередно жертвует собой и целиком отдает свои силы для ублажения партнера, словно два благовоспитанных джентльмена, случайно столкнувшиеся в дверях и принявшиеся раскланиваться, расшаркиваться и расточать друг другу комплименты, которым не видно конца. Пальцы Генри довели мое влагалище до исступления, и я, запрокинув голову на ступеньку и жадно глотая темноту, лежала распластавшись, не в силах сделать ни малейшего движения рукой, все еще сжимавшей член. Затем, разумно полагая, что хорошенького понемножку, я в свою очередь приступала к активным действиям и, сдвинув ноги и повернувшись поудобнее, принималась усердно работать головой. Мы экономили пространство скупыми движениями. Свет на площадке зажигался и гас еще трижды. Всякий раз в обрушивающейся на нас темноте мне мнилось, что мрак накатывает лавиной и хоронит нас в какой-то щели, дыре на стенке бездонного колодца лестничной клетки, а режущий свет хлещет меня по лицу и заставляет отсасывать все быстрее и быстрее. Не могу вспомнить, когда кончил Генри — «днем» или «ночью». Помню только, что мы удивительно похожим образом поправляли и разглаживали помятые одежды — потирая и похлопывая. В тех случаях, когда мы с Клодом отправлялись навестить общих знакомых и мне непреднамеренно доводилось с кем-нибудь наспех перепихнуться, мне бывало трудно, почти невозможно предстать затем перед ним, не испытывая неуловимо-смутного чувства… стеснения. Кажется, мои партнеры также испытывали нечто подобное. Клод поджидал нас внизу, делая вид, что только-только закончил обход соседнего дома. Генри нашел его «странным». Мы отказались от дальнейших попыток отыскать нужную дверь.
БОЛЕЗНЬ, ГРЯЗЬ
Любая ниша, всякое углубление, пребывая в котором тело испытывает обратно пропорциональную объему окружающего его пространства благодать и тем более наслаждается, чем меньше у него остается степеней свободы, обладает свойством пробуждать в нас тоску по зародышевому состоянию. Высшая же степень наслаждения достигается тогда, когда, укрывшись в нашем тайнике, мы можем ясно ощутить непреодолимое биение физиологической жизни и целиком отдаться неведомой силе, которая тянет нас вниз, поворачивая процесс эволюции вспять. Над этим стоит поразмыслить: вовсе не правилами гигиены обусловлено превращение отхожих мест в изолированные «уголки уединения» — правила гигиены не распространяются столь далеко, чтобы требовать такой степени интимности, — и стыдливость — лишь предлог, не имеющий ничего общего ни с приличиями, ни с достоинством, ни с уважением к ближнему, но скрывающий истинную причину: укрываться от посторонних глаз нас толкает желание без помех, сполна насладиться удовольствием, получаемым в процессе дефекации, и радостью, испытываемой при вкушении чарующей вони выделений или созерцании собственных фекалий (Сальвадор Дали оставил нам образные, богатые метафорами описания подобных объектов). У меня нет ни малейшего намерения рассказывать читателям скатологические[29] истории, и моей единственной целью является попытка вспомнить детали вполне рутинных обстоятельств, в которых различные функции моего тела вступили в противоречие, а так как мне так и не пришлось встретить никого, кто открыто признался бы мне в любви к моим экскрементам и выделяемым моим телом газам — да и я, в свою очередь, не испытывала особенного пристрастия к таким проявлениям, — это противоречие приняло форму молчаливой борьбы между мукой и блаженством, наслаждением и страданием.
Я страдаю мигренями. Прибыв в Касабланку самолетом, я, мучаясь от жары и обливаясь потом, долго жду в аэропорту багаж, но путешествие на этом не заканчивается: Базиль, пригласивший меня приятель-архитектор, сажает меня в машину и везет в построенную им туристическую деревню. У него там небольшой домик. Остановка посреди пути на обочине. Вокруг очень красиво, прозрачная листва купается в лучистом свете. Стоя раком на заднем сиденье, я, как обычно, старательно отставляю задницу наружу, так, что для меня не составляет большого труда представить, как она выглядит: я вижу ее в образе большого белого шара, вот-вот готового оторваться и улететь. В то время как один из самых острых членов Франции немилосердно пронзает мой шар, к голове подбираются первые симптомы. Перед глазами начинают плясать сполохи, которые, в соединении с дрожащей в ясном свете листвой, усиливают впечатление всеобщего трепетания атмосферы. С последним ударом члена тело — за исключением задницы — высыхает, скукоживается и, окончательно лишившись жизненных соков, подобно сухому листу, перестает существовать, растворившись в мерцающем потоке света. Точнее говоря, между черепом, окаменевшим в тисках невыносимой боли, и кожей ягодиц, по которой еще бродят заблудившиеся ласковые пальцы, нет больше ничего. Пустота. Невозможно вымолвить ни полслова. Добравшись до места назначения, я уложила свое одеревеневшее тело в большую высокую кровать. Между двумя неподъемными гирями, разделенными пустотой, в которые обратилось мое тело (одна наполненная болью, другая — застывшим удовольствием), вклинилась третья — кишащая тошнотой и рвотой, этими непременными назойливыми спутниками сильной мигрени. Так я лежала: видимость тела, расчлененная на три части и пригвожденная ими к постели, вокруг которой в тишине суетилась встревоженная тень. Когда мигрень приковывает меня к постели и я сутками лежу в темной комнате, полностью лишенная способности пошевелиться и откинуть пропитанные потом простыни, когда единственным элементом, продирающимся сквозь атрофировавшиеся рецепторы моих органов чувств, является тонкий смрад блевотины, мне случается, мобилизовав остатки душевных сил, воображать, что я — серые лужицы зрачков, плескающиеся в глазницах, нос, вдавленный в уголки глаз, — выставлена на обозрение посторонних глаз. Жак слишком хорошо меня знает, а врачи смотрят слишком профессиональным взглядом. Мне бы хотелось, чтобы Жак однажды сфотографировал меня в таком состоянии и чтобы читатели моих статей и книг смогли бы увидеть эти фотографии. Мне кажется, что, когда страдания становятся невыносимыми и лишают меня последних сил, я могла бы испытать что-то вроде компенсации, довершив дело полного распада и разложения моего физического тела выставлением этого процесса на всеобщее обозрение. Ничем не омраченная радость сексуального общения с Базилем являлась логическим продолжением наших легких, воздушных отношений, омрачать которые у меня не было ни малейшего желания, и, если уж мне приходилось болеть в его присутствии, мне бы хотелось, чтобы болезнь протекала в обстановке такой же непринужденной простоты, с какой он, бывало, имел меня после хорошего обеда, не обращая внимания на время от времени испускаемые моим набитым животом газы. Он обладал веселым, проницательным умом, был превосходным собеседником, занятным рассказчиком и однажды совершенно покорил меня, сделав комплимент форме и размерам моего довольно крупного носа — неиссякающего источника комплексов, который, по его мнению, придавал моему лицу особенное обаяние. Базиль предпочитал кончать в задницу, не забывая, однако, при этом предварительно энергично простимулировать уверенными движениями указательного пальца главную точку моего тела. Так как я не могла больше быть ни хорошим собеседником, ни чувствительной любовницей, мне не оставалось ничего другого, как преподнести ему то единственное, что еще оставалось в моем распоряжении, — удивительное зрелище съеживания и распада моей личности.
Людям, страдающим сильными головными болями, хорошо известно, насколько сложно точно определить конкретную причину болезни, и это, некоторым образом, снимает с них ответственность, неминуемо присутствующую в случае, когда болезненные ощущения вызваны определенными действиями страдающего лица (злоупотребление алкоголем или перегрев на солнце, например). За всю жизнь я серьезно напивалась два или три раза, один из них — в компании Люсьена (женатый Люсьен рухнул на меня, я рухнула на ковер — мы спровоцировали всеобщее веселье), который тогда, помнится, увез меня из Парижа на ужин к каким-то своим знакомым, где я выпила слишком много шампанского. Знакомые Люсьена — молодая пара — жили в большом доме, войти в который можно было только через кухню, служившую также столовой. В глубине виднелись две двери, ведущие в разные комнаты. По намеченному сценарию веселье должно было продолжиться в их комнате. Дальнейшие воспоминания довольно путаны: Люсьен, коварно заручившись поддержкой молодого человека, тащит меня на кровать; оба принимаются мять меня и ощупывать, я в свою очередь стремлюсь обнаружить местонахождение ширинок. На кровати, не принимая никакого участия в разворачивающихся событиях, немного в отдалении сидит хозяйка дома, на которую ни уговоры, ни объятия, ни поцелуи ее сожителя не оказывают ни малейшего эффекта; в конце концов они оба исчезают в ванной комнате, откуда юноша появляется некоторое время спустя в одиночестве и заявляет, что «это все не для Кристины, но все в порядке, и мы можем делать все, что заблагорассудится». Я гляжу на это дело совершенно отстраненно, как могла бы слушать трансляцию футбольного матча, льющуюся из распахнутых окон соседа жарким летним днем. Наверное, из уважения к покинувшей нас Кристине — что-то она поделывает? Печально смотрится в зеркало? Сидит в нерешительности на краю ванны? — мы перемещаемся в соседнюю комнату.
Не могу вспомнить, трахал ли меня приютивший нас молодой человек, но точно знаю, что мной, несмотря на мою полную апатию, плотно занимался Люсьен. Я медленно тонула в перинах. Голова, плечи и раскинутые крестом руки, сдавленные каким-то парализующим грузом, еще держались на поверхности, но живот с агонизирующим, заполненным членом Люсьена влагалищем — который, нужно отдать ему должное, видимо, понимая, что со мной не все в порядке, действовал довольно аккуратно — без сомнения шел ко дну. Несмотря на все это, я находила в себе силы подняться. Сколько раз? Не помню. Пять? Шесть? В чем мать родила, я пересекала кухню и направлялась в сад, где блевала прямо на центральной аллее. Дождь лил как из ведра. Каждый скручивавший мое тело спазм, казалось, довершал работу молота, без устали кующего кусок железа на стенках моей черепной коробки — с каждой судорогой этот кусок разлетался на мелкие капли, впивавшиеся в мозг. Мне чудилось, что все мое тело обратилось в гигантскую руку, что эта рука целиком помещалась у меня в голове и ловила там, корчась от боли, стекающие по стенкам раскаленные капли. Холодные струи дождя немного смягчали боль. На обратном пути я делала остановку в кухне и полоскала рот в раковине. Утром, когда все было кончено, когда волшебник аптекарь прописал чудодейственную пилюлю и когда я смогла адекватно воспринимать окружающий мир, Люсьен заверил меня, что за ночь отымел меня не раз и не два и что, по его мнению, мне это доставляло немалое удовольствие. Таким образом, это был один из редких моментов в моей жизни, когда я делала что-то, не отдавая себе отчета в своих действиях. Несколько месяцев спустя девушка — Кристина — нанесла мне визит и рассказала ужасную историю о том, как она и ее приятель попали в аварию, после которой в живых осталась только она, и о том, что семья молодого человека выгнала ее из дома, в котором они принимали нас тем памятным вечером. Мне было ее по-настоящему жаль, и в то же время я не могла отделаться от странного ощущения — словно бы ночной кошмар неожиданно ожил, обрел плоть и получил продолжение в реальной жизни.
Все эти воспоминания воскресили в памяти еще одно: в один прекрасный день у меня случилось расстройство желудка — в отличие от эпизода с Брюно причиной этого был не обильный роскошный обед, а, наоборот, неосторожно съеденная несвежая пища, — и Люсьен выбрал именно этот день для того, чтобы всенепременно засунуть мне свой член в анус. Ничто не могло его остановить — ни отговоры, ни объяснения, ни предпринятый мной в качестве последнего средства лихорадочный минет: Люсьен хотел анального секса и, ухватив меня покрепче, погрузил пальцы в задний проход. Я со стыдом почувствовала, что он окунает их в жидкую среду, но было поздно — Люсьен сменил пальцы на член. Нет никакого сомнения, что удовольствие, получаемое посредством анального отверстия, родственно сладкому чувству, охватывающему вас в короткий момент, предшествующий непосредственному извержению фекалий, однако сплав этих двух ощущений превратился для меня в настоящую пытку. Скатологические игры остались за горизонтом моего чувственного опыта: ни волею обстоятельств, ни под влиянием мужчин, имевших определенный навык в этой области, ни разу я не принимала в них участия. Таким образом, относительно только что описанных казусов мне приходит на ум только одно — оба случая произошли в обществе мужчин много старше меня, при этом и тот и другой, по различным, впрочем, причинам, могли быть восприняты мной в качестве «отцовских» образов. Вынув из моей задницы грязный член, Люсьен отправился в ванную комнату, довольно пробормотав лишь что-то в том смысле, что «и надо было ломаться…». Я успокоилась.
Нередко случается, что, испивая, так сказать, чашу наслаждения, мы целиком и полностью отделываемся от своего тела, сбрасываем его, как змея кожу, и без остатка вверяем его партнеру, упиваясь следующим за этим ощущением полноты и радости бытия; некоторые аспекты этого ощущения могут отыскаться и при совсем иных обстоятельствах частичного распада тела: в отвращении, унижении или свирепой боли. Выше я уже касалась вопроса об открытом пространстве, которым мы пытаемся безраздельно завладеть, и о наготе, выставляя которую напоказ мы стремимся привлечь посторонние взгляды. Впрочем, в этих случаях нагота играет роль украшения, и выставление ее на обозрение возбуждает в точности так же, как и в случаях прямо противоположных, когда одеваемое и накрашиваемое тело готовится стать орудием соблазнения. Я не случайно употребила термин «возбуждает», так как речь идет именно о возбуждении, пришпоренном жгучим желанием добиться от окружающего мира ответа. Однако оцепенение, наступающее немедленно после опорожнения кишечника или мочевого пузыря, или погружение в темный колодец боли уже не позволяют говорить о возбуждении: притихшее тело, не в силах пошевелиться, тонет в углублении матраса, блевотина стекает по пальцам ног, а дерьмо тонкой струйкой сочится между ягодицами. Если к этим чувственным данным примешивается ощущение тонкого удовольствия, то происходит это не оттого, что окружающая тело огромность, кажется, выпивает его до дна, но, напротив, от чувства, что само тело не имеет ни дна, ни границ и что посредством выворачивания самого себя наизнанку можно впитать в себя окружающее пространство.
Если утверждение о том, что одним из значений слова «пространство» является «пустота», а само это слово, употребленное без эпитета, чаще всего вызывает в памяти образ голубого неба или пустыни, верно, то также верно и положение, согласно которому упоминание об
Не нужно быть великим психологом, чтобы обнаружить в таком поведении очевидную тягу к самоуничижению с некоторой примесью развратного желания втянуть в эту игру партнера. Однако в моем случае на этом дело не заканчивалось — я была убеждена, что на мою долю выпала редкая возможность пользоваться фантастической свободой, и была очарована этим обстоятельством. Совокупление по ту сторону восхищения и отвращения становилось не только актом самопоругания, но, выворачиваясь наизнанку, превращалось в восходящее движение, возносившее меня над предрассудками. Есть смельчаки, нарушающие такие исполинские хтонические табу, как инцест. Я скромно довольствовалась свободой не выбирать партнеров, каким бы ни было их число (учитывая обстоятельства, в которых это происходило, я не узнала бы и отца родного, будь он «из их числа»), пол (я положительно вправе сделать такое утверждение), физические и моральные качества (точно таким же образом, как я не избегала мужчину, который не знал, что такое мыло и мочалка, я, в здравой памяти и трезвом рассудке, посещала трех или четырех дряблых идиотов), ожидая того, давно обещанного Эриком, момента, когда я окажусь наконец под специально обученным псом. Этого так и не случилось. Я до сих пор теряюсь в догадках относительно причин — то ли Эрику так и не подвернулся удобный случай, то ли он просто решил, что псу лучше оставаться фантазией, недостижимой мечтой.
Выше я затрагивала тему пространства и вот теперь добралась до животного мира и вопроса о погружении в пучину мира людской животности. Как лучше описать контраст ощущений, где радость и наслаждение, поднимающие тело вверх, смешаны с неумолимо засасывающими нас вниз грязью и мерзостью? Возможно, посредством следующего образа: я очень люблю, находясь в самолете, не отрываясь глядеть на проплывающие внизу пустынные дали. На дальних маршрутах долгое пребывание в закрытом пространстве при ограниченной возможности передвижения рано или поздно приводит к некоторой всеобщей расхлюпанности пассажиров, и к потолку, формируя удушливое облако, поднимаются испарения от нагретых подмышек и потных ног. В такие моменты, глядя на расстилающуюся подо мной сибирскую тайгу или бесконечные пески Гоби, я испытываю настоящий восторг, только усиливающийся от того, что мое тело сжато и спрессовано — не столько ремнем безопасности, сколько густой душной атмосферой салона.
НА РАБОТЕ
Некоторые черты моей сексуальной личности содержат зачатки регрессивных тенденций, которые, впрочем, далеки от того, чтобы играть доминирующую роль: потребность заштопать рубец между «внутри» и «снаружи» моего тела, способность наслаждаться извлеченными из мутного скатологического болота — не впадая тем не менее в анальные крайности — миазмами удовольствия. К этому списку я бы добавила также привычку осуществлять сексуальный акт в максимально возможном количестве точек интимного пространства. Некоторые из таких точек относятся к тем местам в жизненном пространстве, что позволяют партнерам озвучить срочную необходимость утоления сексуального голода, одновременно давая возможность поэкспериментировать с доселе невиданными позами и положениями: площадка между лифтом и входной дверью, ванная, кухонный стол… Некоторые из самых привлекательных располагаются в пространстве рабочих кабинетов и коридоров — на стыке личного и интимного пространств. Один приятель, которого я обычно навещала в его офисе на улице Рен, с видимой охотой давал мне отсосать, стоя перед огромным окном (практически — застекленной стеной), и оживленное жужжание улицы, лившееся на мой коленопреклоненный в солнечном свете абрис, несомненно повышало получаемое мной от процесса удовольствие. В городе вообще, ввиду невозможности заполучить в свое распоряжение бесконечный горизонт, мне нравится — сжав в капкане влагалища неподатливый член — иметь перед глазами вид из окна или с балкона. Дома я скольжу мутным взглядом по периметру узкого двора и соседским окнам, на работе — когда мой офис располагался на бульваре Сен-Жермен — глядела на массивное здание Министерства иностранных дел. О подобных точках я также упоминала, когда речь шла об обворожительном робком трепете испуга, проистекающего от вероятности открыться случайному постороннему взгляду. Эти эксгибиционистские всплески следует дополнить также свойственной некоторым животным потребностью метить территорию. Лемур несколькими брызгами мочи определяет принадлежащее ему пространство, а позаимствовавшие такую модель поведения люди роняют капли спермы на ступеньках лестницы или на ковре офиса и пропитывают своими выделениями шкаф, куда обычно сотрудники складывают свои вещи. Место, где совершается акт, необходимым условием которого является, некоторым образом, «половодье тела», медленно и незаметно «присваивается» этим телом. Такая экспроприация, как и всякая другая, осуществляется за счет ближних наших и, вне всякого сомнения, содержит немалую степень злой провокации и даже латентной агрессии. Вырванная таким образом свобода кажется тем более огромной, что мы наслаждаемся ею в местах профессионально-общественных, то есть подверженных прямому действию строгих правил и четко установленных ограничений, вне зависимости от того, насколько вежливы и терпимы могут быть коллеги, обитающие совместно с нами в таких местах.
Не говоря уж о том, что, втягивая в свою интимную орбиту принадлежащие им предметы — забытый свитер, подложенный под ягодицы, полотенце в туалете, используемое не совсем по назначению, — мы засасываем туда и их самих, несмотря на то, что они остаются в полном неведении относительно такого поворота событий. В некоторых из таких мест я всегда находилась с чувством, что они более привычны мне, чем людям, проводившим там большую часть своего времени, потому что на полированной поверхности стола, куда они наваливали папки и бумаги, остались невидимые глазу контуры моих влажных ягодиц. Все это не помешало мне однажды подумать о том, что и они, возможно, используют свое рабочее пространство с большим разнообразием, чем это может показаться на первый взгляд, и нельзя исключить вероятности того, что они совокупляются в нашем фарватере. Или наоборот.
Я методично покрывала карту профессиональных территорий флажками моих сексуальных ареалов. Некоторые закоулки бывают особенно привлекательными. Так, например, маленькая темная комнатушка, где расположено оборудование для проявки фотопленок, или склады без окон, без дверей, наполненные аккуратно расставленными налетами с газетными пачками. Окно комнатки закрыто плотными гардинами. Ввиду крайней тесноты помещения единственное доступное положение — стоя. Тела купаются в приглушенном свете, напоминающем освещение кабаре. Такой свет обволакивает кожу бархатистой шалью и в сотни раз обостряет чувствительность эпидермиса — легчайшее прикосновение электризует рецепторы. К тому же происходит медленное развоплощение тел: красный свет просвечивает насквозь светлые участки кожи и без остатка поглощает темные пятна, волосы и то, что осталось из одежды.
Самая деликатная проблема на складе — выбрать место. Однородное пространство аккуратно расставленных палет разрезано параллельными аллеями, в каждой из которых вы в одинаковой степени беззащитны и открыты нескромному взгляду, к тому же щели между палетами позволяют также и перпендикулярный обзор. Таким образом, в этом загроможденном пространстве выбор места осуществляется согласно тем же принципам, что и на абсолютно голой плоскости, включая некоторое первоначальное замешательство и вытекающее нерешительное топтание на месте. Для меня в таких местах идеальным упражнением является фелляция как наименее инерционный процесс с минимальным тормозным путем. Я думаю, это в немалой степени связано с заунывной атмосферой места. В лесу, на обочине безлюдной дороги или в любом общественном месте всегда возможно отыскать по крайней мере одну разумную причину, по которой выбор падает на ту или иную рощицу или тот или иной подъезд, — это могут быть причины эстетического, игрового или практического (удобство и/или безопасность) характера. Ничего подобного на складе не происходит, и оттого задержаться там надолго не представляется возможным — одна точка ничем не отличается от другой, и с тем же успехом можно переместиться на несколько метров вправо или влево и продолжать такую миграцию бесконечно долго. К тому же попасться на живописном месте преступления куда как приятнее, чем на безликом, скучном складе.
Мне мила атмосфера пустых офисов, в них царит та особенная тишина отдыха, передышки, так отличающаяся от мертвенного покоя полной остановки. Надоедливое жужжание непрерывной деятельности стихло и не докучает больше, но оно не исчезло совсем и постоянно напоминает о себе звонками телефонов, мигающим экраном компьютера или открытой папкой на столе. Ощущение, что все пространство, все инструменты и материалы принадлежат только мне одной, создает иллюзорное, но оттого не менее приятное впечатление контроля над бесконечно мощной производительной силой. Я уже говорила об этом и повторю еще раз: когда люди освобождают пространство, они освобождают время; мне кажется, что в моем распоряжении вечность, чтобы научиться пользоваться всеми приборами и машинами, чтобы разрешить все проблемы и ответить на все вопросы, и что возможность появиться в дверях, не здороваясь и не извиняясь, сглаживает острые углы моей негладкой жизни. В таких условиях и б присутствии коллеги — сексуального партнера мне крайне редко удавалось воспользоваться небогатыми преимуществами коврового покрытия. Чаще всего опорой мне служили столы. Здесь я должна развеять весьма распространенное заблуждение, касающееся позиции «женщина лежит на столе, раздвинув ноги, между которыми стоит мужчина», и сказать, что такое положение вовсе не позволяет наслаждающимся мгновенно переделать его во что-нибудь более пристойное в случае внезапного появления в кабинете коллег. Дело в том, что жесты, незаметно перетекая друг в друга, следуют своей внутренней логике. Так, например, Винсент отвечал в издательстве за макет и всегда выполнял свою работу стоя, поэтому, находясь рядом с ним, не садилась и я, и мы переходили от стола к столу, плечом к плечу склоняясь над разложенными на них листами. Малейшего сбоя в тщательно отлаженном механизме совместной деятельности было достаточно для того, чтобы я немедленно развернулась, мои ягодицы в результате легкого, упругого, почти незаметного движения скользнули по поверхности стола среди бумаг, а лобок оказался на нужной высоте. Очень важно правильно рассчитать высоту. Как правило, идеальный момент для превращения профессионального диалога коллег в страстные объятия любовников наступает в периоды снижения уровня внимания и ослабления сосредоточенности — например, когда необходимо достать какую-либо бумагу из самого нижнего ящика стола. Нагибаясь, я выставляю напоказ задницу, которая немедленно попадает в капкан жадных рук. Затем следует быстро найти свободное место на столешнице: я всегда очень трепетно отношусь к своей спине и слежу за тем, чтобы все посторонние совокуплению предметы были предварительно ликвидированы. Здесь необходимо заметить, что не все столы в одинаковой степени подходят для подобных упражнений, тут все дело в высоте, и ничто не заставит меня снова улечься на некоторые образцы. Художник-иллюстратор, которого я навещала в его агентстве, нашел способ отладить проблему посредством кресла с регулирующейся высотой сиденья. Я усаживалась в это кресло, отрегулированное таким образом, чтобы мое влагалище находилось в точности напротив его члена, и укладывала ноги на находящийся за его спиной стол. В таком положении мы могли проводить неограниченно долгое время, не рискуя переутомиться: у меня было впечатление, что я отдыхаю в шезлонге, а он имел возможность в любой момент прервать яростные циркулярные движения талией, которые наводили на мысль об упражнениях с обручем, и, взявшись обеими руками за ручки кресла, слегка повращать последнее.
ТАБУ
Мне не часто приходилось всерьез опасаться быть застигнутой на месте сексуального преступления. На предыдущих страницах я не раз затрагивала вопрос о чувстве опасности, охватывавшем меня в случае проистекания полового акта в местах, специально не предназначенных для такого рода деятельности, и о том, что осознание такого чувства и соответствующих рисков обычно вносит в получаемое в процессе совокупления удовольствие некоторое разнообразие. Все это так, но необходимо также отметить, что речь почти всегда идет о весьма умеренных, просчитанных и укладывающихся в рамки негласных законов и правил рисках: завсегдатай Булонского леса без труда начертит вам карту районов, где «нельзя, но можно, если очень хочется», и составит список мест, где «нельзя ни в коем случае». Я и сама никогда не вторгалась в офисы в самый разгар рабочего дня… Рассуждая сугубо практическим образом, я пришла к выводу, что сексуальность — какую бы форму она ни принимала — есть черта, присущая всем представителям рода человеческого, и, следовательно, со мной не может случиться ничего дурного. Невольный свидетель — если он не побуждаем к участию — почти наверняка испытывает такое смешение чувств и желаний, что неизбежно стыдливо отведет взор. И на вопрос смущенно улыбающегося Жака о том, какова была бы реакция прогуливающегося молодого человека, с которым мы только что поздоровались, если бы он встретил нас двумя минутами ранее — то есть со спущенными штанами, притулившихся под сотрясающимся от наших порывов деревом (со стороны можно было бы подумать, что в кустах прячется какой-то зверь), — я твердо отвечаю, что ничего страшного бы не произошло.
Добавлю, что боюсь только тех, кого хорошо (или слишком хорошо) знаю, и плевать хотела на анонимов, в чем, думается, не составляю исключения. В этой области настоящим табу для меня является утилизация в половых целях совместного жилища, при условии что сожитель отсутствует и/или пребывает в полном неведении относительно происходящего. День. Клод возвращается домой, в большую квартиру стиля «буржуа», в которую мы недавно переехали, входит в комнату для гостей и немедленно попадает в эпицентр полового акта, от которого я не могла отказаться. Впервые в жизни я вкушала радость приватного общения с Полем, в одиночку, оторвавшись от коллектива, с наслаждением задыхаясь под его большим телом. Клод покинул помещение, не проронив ни слова. Поль поднялся с кровати, его широкая спина на мгновение загородила дверной проем, в коридоре мелькнули его ягодицы, маленькие под массивными плечами, и он поспешил за Клодом. Я услышала: «Прости, старичок» — и поразилась простоте скупых слов, выражавших тем не менее вполне реальное замешательство. Со мной дело обстояло куда сложнее, так как, несмотря на то, что до этого деликатного случая я неоднократно лежала под Полем на глазах у Клода, и на то, что последний никогда не возвращался к злосчастному эпизоду, еще очень долгое время спустя я не могла думать о происшедшем, не испытывая тягостного чувства вины. И это при том, что «гостевую» комнату с некоторой натяжкой все же возможно было рассматривать как нейтральную территорию. Наша общая комната, «супружеское» ложе находились в сердце запретной зоны, составляли ядро области абсолютного табу. Однажды моя не обуздываемая, фатальная реакция на первое прикосновение мужской руки — этот распад личности и расщепление воли, о которых я рассказывала выше, — сыграла со мной злую шутку и привела на порог нашей с Жаком спальни, комнаты, которую мы продолжаем разделять и по сей день. Но, очевидно, подсознательно страшась коснуться какого-то неведомого триггерного механизма и захлопнуть за собой дверь мышеловки, я не смогла даже прикоснуться к косяку и вместо этого принялась скакать на одной ноге — так как стоящий передо мной на коленях мужчина, стремясь достигнуть заветного места, положил вторую ногу себе на плечо — задом наперед по направлению к кровати, неподалеку от которой, окончательно потеряв равновесие, рухнула на пол. Поверженная наземь, я глядела сквозь «V» своих раздвинутых ног на недоверчиво-растерянное лицо мужчины наверху. Я положила конец забавам. Гордиться было нечем.
Таковы мои персональные пограничные столбы, установленные моралью, более похожей на упаковку предрассудков, чем на сознательное представление о том, что такое хорошо и что такое плохо. Во-первых, эти заграждения полностью асимметричны: будучи абсолютно непроницаемыми с одной стороны, они не представляют собой ни малейшего препятствия с другой, так что я не вижу никаких причин, оказавшись поутру в чужой ванной комнате, не использовать, скажем, душистое мыло, принадлежащее отсутствующей хозяйке, и не смыть с себя тяжелые запахи сна. Во-вторых, я вполне способна изменить мужчине множеством разных способов, прекрасно отдавая себе отчет в том, что в случае если весть об измене достигнет его ушей, то причинит ему гораздо больше мучений, чем информация о том, что я валялась с другим на его кровати, не поменяв простыней. Я приписываю другим собственное свойство сращения с окружающей реальностью, свойство, которое превращает любой объект интимной сферы или любой объект, использованный в интимных целях, в дополнительный член тела, в живой протез. Прикасаясь к прикасающемуся к человеку объекту, вы касаетесь механизма смежности и прикасаетесь к самому человеку. Я запросто могла вылизывать чью-нибудь вагину, в которую только что извергся потоками спермы мужчина, всего лишь минуту назад орудовавший в моем собственном влагалище, но сама мысль о том, чтобы использовать полотенце, побывавшее между ног женщины, находившейся в доме в мое отсутствие, или о том, чтобы Жак прикоснулся к полотенцу, употребленному незнакомцем, о визите которого он ничего не подозревает, приводила меня в ужас. Этот ужас, однако, покоится на фундаменте прочных иерархических связей, согласно которым я с большим вниманием отношусь к физической целостности личности (и ко всему, что с этим связано, что я с этим связываю…), чем к ее душевному спокойствию, полагая, что покушение на первую влечет за собой куда более непоправимые последствия, чем атака на вторую. Крен в моих рассуждениях (который с годами я в той или иной степени научилась исправлять) приводит меня к мысли, что невидимые раны лечатся легче. Я формалистка.
ДОВЕРЧИВАЯ
С этой чертой характера связан следующий парадокс: несмотря на огромное значение, которое играют в моей жизни образы, и тот факт, что именно зрение является для меня главнейшим из всех органов чувств, попадая в мир сексуального, я слепну. В этом пространственно-сексуальном континууме я передвигаюсь, подобно клетке в межклеточном веществе. В этом смысле мне в особенности подходили ночные вылазки, в продолжение которых я бывала окружена — хватаема, поднимаема, пронзаема — бесплотными тенями. Более того, я, как дисциплинированный ведомый, могу слепо следовать сквозь ночь за своим ведущим. В таких случаях я делегирую все полномочия, всецело полагаясь на него и отключая свободу воли. Одного его присутствия достаточно для того, чтобы у меня появилась твердая уверенность, что со мной не может случиться ничего дурного. В тех случаях, когда ведущим был Эрик, мы могли часами кружить в машине по совершенно незнакомым мне местам, очутиться в чистом поле далеко за городом или на минус третьем этаже подземного гаража — я не видела поводов испытывать малейшее беспокойство. В конце концов, так было даже лучше: я бы чувствовала себя менее уверенно в более спокойной обстановке. Не самое приятное воспоминание оставил мне один марокканский ресторан, располагавшийся в полуподвале неподалеку от площади Мобер — далеко от привычных нам кварталов и в стороне от наших традиционных маршрутов. Каменный свод нависал над столами и низкими диванами. Было немного холодно. Мы ужинали вдвоем. Моя блузка была расстегнута, юбка задрана. Всякий раз, когда официант или тот, кого я принимала за хозяина заведения, входил для перемены блюд, Эрик тянулся ко мне, одной рукой углубляя импровизированное декольте и погружая вторую под юбку. Более, чем рваные, пунктирные прикосновения мужчин, принявших молчаливое приглашение моего спутника, я помню их тяжелый, мрачный взгляд. Я положила конец наэлектризованной атмосфере всеобщего ожидания, засунув член Эрика в рот. Возможно, я сделала это исключительно с целью укрыться от всепроникающей нелюбезности хозяев и мне в голову не пришло ничего лучшего… Мы раскланялись, не окончив трапезы. Может быть, рестораторы испытывали трудности с привычной клиентурой? Действительно ли Эрик хорошо знал заведение? Не переоценил ли он наши способности, а заодно и их возможности? Томительное ожидание страшило меня куда больше, чем, скажем, внезапное появление отряда гусар летучих с елдой наперевес. В компании Эрика меня никогда не покидало ощущение, что первый встречный-поперечный, совершенно незнакомый человек, повинуясь какому-нибудь незаметному невооруженным взглядом знаку, мог запросто задрать мне юбку и отыметь не сходя с места. Мысль о том, что у этого правила могут быть исключения, даже не приходила мне в голову, а Эрик мнился кем-то вроде вселенского паромщика, цель которого состояла не в том, чтобы перевезти меня на землю обетованную, а обеспечить универсуму — в порядке очереди — доступ к моему влагалищу. Отсюда и мое смущение в тот вечер.
У меня никогда не было причин опасаться грубости или жестокости в моих путешествиях по сумрачным землям сексуальных миров, населенных народами, чьи внешние признаки принадлежности к той или иной социальной группе снивелированы сексуальным эгалитаризмом. Напротив, там я нередко была окружена заботой и вниманием, которые не всегда выпадали на мою долю в привычных координатах бинарных отношений… Что до «страха перед блюстителем порядка», то он у меня начисто отсутствует. Во-первых, я испытываю по-детски безграничное доверие к способностям своего партнера в каждом конкретном случае контролировать ситуацию и обеспечивать безопасность — следует отметить, что со мной действительно ни разу ничего не случилось. Во-вторых, я устроена таким образом, что, очутившись перед лицом более или менее сурового контролера, требующего предъявить в трамвае билет, который я не могу найти, потому что засунула его не в тот карман, я способна изведать чувство острейшего стыда и почувствовать себя навеки опозоренной, в то время как, будучи застигнутой в голом виде в общественном месте и уличенной в грехе эксгибиционизма и нарушении нравственности, я не испытала бы ничего, кроме глухой досады. Дело в том, что во втором случае арестованное представителями власти тело принадлежало бы мне в той же степени, что и тело, насаживаемое на члены призрачных фигур в ночном Булонском лесу, то есть в очень малой степени. Меня в этом теле почти что и нет, а есть только оболочка, маска, пустой сосуд. Отрешение, беззаботное беспамятство, берущее начало в свойственных мне в вопросе совокупления — как, впрочем, и в других вопросах — качествах постоянства и железной решимости, связанных в свою очередь с описанной выше диссоциацией личности; здесь возможны два варианта развития событий: либо сознание тонет, поглощенное несгибаемой силой намерения, и, как следствие, не в состоянии более обеспечивать необходимую для оценки происходящего дистанцию, либо, наоборот, отдав бразды правления физиологическому автоматизму, сознание растворяется в небесной вышине и теряет с происходящим всякую связь. В такие моменты ни один объект внешнего мира не в состоянии каким бы то ни было образом воздействовать ни на мое тело, ни на тело моего партнера, потому что кроме занимаемого этими телами в данный момент пространства никакого внешнего мира не существует. И в этом пространстве тесно! Сношающимся в общественных местах расслабляться не приходится. Им приходится максимально вжиматься друг в друга.
В мире найдется не много мест, которые могут сравниться с музеями по количеству запретных зон, сжимающих пространство: дверей, куда нельзя входить, и произведений, к которым нельзя приближаться. Посетитель прокладывает себе путь со смутным ощущением, что рядом живет своей жизнью невидимый, но наблюдающий за ним параллельный мир. Короче говоря, Генри, я и наш приятель Фред воспользовались предоставившейся нам редчайшей возможностью и проникли через оставленную кем-то в углу одного из гигантских залов парижского Музея современного искусства приоткрытую дверь в какую-то каморку, забитую — вероятно, временно — всяческим невообразимым хламом. От пустого в это время дня зала нас отделяла тонкая перегородка. Далеко мы не полезли, во-первых, оттого, что решение действовать было принято очень быстро, не раздумывая, а во-вторых, потому, что все вокруг было завалено всякой всячиной. Несмотря на это, я, уже будучи распяленной между юношами в виде буквы «Г», смогла заметить лучик света, пробравшийся в помещение в щель оставленной нами приоткрытой двери. Несколько минут спустя они поменялись местами и вскоре кончили: один в рот, другой во влагалище. Кто-то из них — не помню точно кто — время от времени переставал шуровать членом, чтобы немного меня подрочить, в результате чего я так разошлась, что занялась этим самостоятельно, чем и довела себя в конце концов до оргазма. К тому времени я уже проглотила сперму того, что разрядился мне в рот, и он благополучно ретировался, дав мне возможность сполна вкусить радость собственного оргазма, в то время как второй, стремительно обмякающий, член все еще скользил где-то во влагалище. Этот эпизод вызвал к жизни небольшую дискуссию относительно моего мастурбационного метода, в течение которой я, в надежде вызвать удивление аудитории, поведала о том, что в более спокойной обстановке способна испытать два или даже три оргазма подряд. Слушатели подняли меня на смех и, пока не торопясь заправляли рубашки в брюки, растолковали мне, что для женщины это самая что ни на есть естественная вещь. Выйдя вновь на божий свет, мы обнаружили, что музей по-прежнему тих и пуст, и продолжили осмотр. Я кочевала от одной картины к другой, бегала от Генри к Фреду с различными комментариями, и посещение выставки сделалось тем более приятным, что все вокруг было пропитано атмосферой тайных конспиративных связей, установившихся между мной и моими компаньонами, с одной стороны, и между мной и местом — с другой.
Темная каморка, тело, преломленное между двух тел, взгляд, падающий отвесно вниз и стекающий по столпам ног, — я была вставлена в идеальную раму. Я убеждена, что сам факт сужения поля зрения является довольно примитивным методом продуцирования чего-то вроде магического заклятия, отводящего от меня всякую опасность, отвращающего все, что может меня потревожить, и отстраняющего все то, что я, по тем или иным причинам, в данный момент не желаю принимать во внимание. Тело мужчины образует стену, и то, что находится за его пределами, недоступно глазу, лишено качества реальности: вот я, как тогда в музее, стою согнувшись на втором этаже магазина садомазохистских товаров на бульваре Клиши — по странному стечению обстоятельств в этот раз тоже в какой-то подсобке, — упираясь смятой щекой в живот Эрику, поддерживающему меня за плечи, в то время как хозяин магазина резко насаживает мою задницу себе на член. Прежде чем занять исходную позицию, я успела заметить, что хозяин садо-мазо бутика был маленький, кряжистый человек с короткими ручками, однако, как только он исчезает из моего поля зрения, образ блекнет, истончается и рассеивается без следа до такой степени, что я обращаюсь не к нему, а к Эрику с просьбой снабдить член презервативом. Просьба приводит хозяина в замешательство, он некоторое время роется в коробках и доверительно сообщает нам приглушенным голосом, что опасается появления супруги. Несмотря на значительный диаметр его инструмента, который должен был бы с заметным усилием протискиваться в узкий проход, все время совокупления он оставался на небольших глубинах, так и не сделав решительного погружения. За сценой, едва уловимо нахмурившись, наблюдает молодая девушка с отрешенным выражением лица, свойственным наемным работникам при исполнении служебных обязанностей. Время от времени мы встречаемся взглядом. У меня появляется ощущение, что я гляжу со сцены в зрительный зал, на мрачную, насупленную зрительницу, ожидающую действия, которое все никак не начнется, отделенная от нее мерцающей стеной пустоты. В некотором смысле, отражаясь от ее подведенных черных глаз, мой взгляд падает на меня саму, и я начинаю видеть себя со стороны, но только голову: шея ушла в плечи, щека, расплющенная на куртке Эрика, слегка расцарапана молнией, раззявленный рот. То, что происходит за границами торса, видится как смутный фон, задний план. Хождение карликова поршня доносится до меня, как из-за кулис долетают до зрителей смутные голоса и крики, призванные создать иллюзию удаленного действия.
В другой раз раздвоение было спровоцировано ласковой заботой одной массажисточки. Дело было в сауне. Скамейки из тонких дощечек располагались ступеньками, и я вынуждена была крутиться, как уж на сковороде, то свешиваясь вверх ногами, то подтягиваясь, и хватать жадным ртом нетерпеливые члены. Я вообще плохо потею, и мое тело оставалось относительно сухим довольно длительное время, что позволяло то одному, то другому мужчине крепко ухватывать и удерживать меня некоторое время, в то время как я в свою очередь была вынуждена идти на всяческие ухищрения, чтобы уцепиться за скользкие отростки и направить их в нужном направлении… Меня не оставили в покое и в душе, дразня соски, играя с клитором… В конце концов я, совершенно обессиленная, с ноющим от боли телом, улеглась на массажный стол. Девушка говорила тихим голосом, не торопясь роняя фразу за фразой, ритмически совпадающие с паузами в движениях рук, которые она время от времени погружала в тальк. Мое уставшее тело вызывало у нее сочуствие. В моем положении было сложно вообразить что-нибудь лучше сауны с массажем. Она делала вид, что ведать не ведает о том, какие именно упражнения довели меня до такого плачевного состояния, и говорила со мной, как приличествует работнице салона красоты говорить с современной, активной женщиной, переступившей порог ее заведения и отдавшейся без ложного стыда и наигранного смущения в ее опытные руки, то есть искусно сплетая профессиональные и материнские нотки. Мне всегда было сложно, особенно в подобных обстоятельствах, удержаться от искушения сыграть предложенную роль, не удержалась я и на этот раз и принялась подавать реплики, испытывая большее наслаждение от такого конформизма, чем от прикосновений ее пальцев. Со смешанным чувством любопытства и удовлетворения я прислушивалась к тому, как она мнет и растягивает мышцы, которые еще несколько минут назад сжимали и тискали похотливые руки. Мне казалось, что массажистка находится на страшно большом удалении. Между нами простирались сотни примеренных мною личин, тысячи сброшенных змеиных кож. Наш диалог ткал нити очередного маскарадного костюма, еще одной маски, за которую она цеплялась изо всех сил, безуспешно пытаясь удержать, но за этим обличьем скрывалась смятая тысячами рук кожа, которую она штриховала в свой черед легкими касаниями пальцев, и я без сожаления оставляла ей эту кожу, как драную одежду. В конце концов, я имела столь же мало отношения к маленькой развратной буржуа, за которую она меня принимала, как и к респектабельной, современной буржуа, образ которой мы вызвали к жизни. Насколько я знаю, в тот вечер мы были единственными женщинами во всем заведении, но при этом я мыслила себя как субъект активного мужского пространства — и в некотором смысле я все еще была окружена мужскими фигурами, — а ее — как часть женского пассивного космоса, имманентную наблюдательницу. Между нами лежала непреодолимая пропасть.
Нужно также сказать о том, что жесткие ограничения, накладываемые на окружающую реальность моим собственным взглядом, надежно подкреплены с тыла чужим взглядом, который обеспечивает мне надежное прикрытие, окутывая чем-то вроде облака, которое, естественно, одновременно обладает свойствами прозрачности и непроницаемости. Чтобы сфотографировать меня обнаженной, Жак никогда специально не охотится за самыми многолюдными местами — зеркальный жест — вот, что имеет для него первостепенное значение, — но, ввиду того что он явно предпочитает места «абсолютных пересадок», где ни один объект не задерживается надолго, и в особенности дорог его сердцу фотохудожника транзитный, «переходный» характер декораций (развалины, остовы брошенных машин, вообще любая движимость…), мы всегда оказываемся там, где такие декорации используются активнее всего. Мы очень осторожны. Я всегда ношу платье, которое можно быстро застегнуть в случае опасности. На пограничном вокзале Пор-Бу мы терпеливо ждем момента, когда перрон окажется на некоторое время пуст. Один из поездов готовится к отправлению, но нас отделяют от него три или четыре платформы. Пассажиры настолько поглощены своими делами, что не обращают на нас никакого внимания. Нам остается удостовериться, что несколько таможенников неподалеку целиком захвачены оживленной беседой. Жак стоит спиной к свету, и мне с большим трудом удается расшифровать подаваемые им знаки. Я расстегиваю платье сверху донизу и начинаю двигаться в его направлении. Каждый шаг вперед придает мне уверенности. Расплывчатое мерцание сияющего силуэта впереди завораживает и притягивает, и по мере продвижения во мне растет чувство, будто я прокладываю в спертом воздухе туннель, узкую — не шире границы, обозначенной моими опущенными руками, — галерею. Каждый щелчок все более утверждает меня в мысли о безнаказанности моего перемещения. Конец маршрута обозначен стеной, в которую я в конце концов и упираюсь. Жак делает еще несколько снимков. Достигнув финиша, я позволяю себе немного расслабиться. Победная эйфория: никто не потревожил нас ни в подземном переходе между платформами, ни в гулком пустынном зале вокзала, ни на маленькой, оккупированной котами и украшенной фонтаном террасе, к которой нас привел один из выходов.
Второй фотосеанс состоялся на кладбище моряков, на дорожках, между могил, и прошел в форме игры в прятки с несколькими неторопливо прогуливающимися по кладбищу дамами. Морской ветер и мертвые — в таком контексте мне казалось совершенно естественным находиться без одежды. Однако мне было затруднительно найти твердую опору и уверенно ступать в зыбком амбивалентном пространстве, ограниченном объективом с одной стороны и горизонтом — с другой. От падения в пустоту меня удерживала не балюстрада, но глаз, неотступно следующий по пятам и держащий меня на поводке. Когда я поворачивалась лицом к морю, оставляя глаз за спиной и будучи не в состоянии оценить дистанцию, на которой он находился, объектив дотягивался до моих плеч, касался чресел и обволакивал меня, словно щупальца гигантского спрута.
После ужина мы возвращаемся к припаркованной у кладбища машине. Вечер непростого дня, отдых, петтинг. Сегодня я так часто распахивалась, разоблачалась и сбрасывала одежды, что сила инерции становится непреодолимой — мне необходимо продолжение. Я уже почти улеглась на капот, моя сочащаяся вагина уже жадно раскрыла губы, готовясь поглотить нефритовый столп во всем его великолепии, когда мои уши прорезал пронзительный лай. В куполе света от единственного в округе фонаря на секунду появилась и тотчас же пропала из виду тень маленькой взъерошенной собачки, за которой прихрамывая следовал хозяин. Немая сцена, затем сцена замешательства: я натягиваю юбку на колени, Жак пытается спрятать в штаны разбухшие гениталии. Поглаживая их через ткань брюк, я пытаюсь уговорить его не торопиться и действовать в зависимости от направления движения, которое выберет месье с собачкой. Месье с собачкой, как назло, остается в зоне прямой видимости, прохаживается туда-сюда и исподтишка бросает на нас любопытные взгляды. Жак принимает решение вернуться. В машине, как всегда, когда давление неутоленного желания становится невыносимым, я впала в состояние чрезвычайной нервозности, и, как обычно бывает в таких случаях, фрустрация переросла в приступ ярости. На все разумные и логичные аргументы Жака я неизменно отвечаю, что мужчина, возможно, присоединился бы к нам. Пришпоренное желание — наивный диктатор, который не может и не хочет понять, как кто-то может перечить или противиться его воле. К тому же мне кажется, что неотступно направленное на меня в течение целого дня неослабное внимание, хранившее меня и служившее в некоторой степени связующим звеном между мной и окружающим миром, вдруг ослабло. Осознание собственного бессилия порождает гнев и ярость. Когда между мной и моим желанием немедленно заполнить влагалище встает непреодолимое препятствие, меня раздирают два противоречивых чувства: во-первых, фундаментальное недоумение, мешающее мне ясно видеть и понимать причины — какими бы очевидными они ни были, — по которым окружающие не откликаются на истошный зов плоти; во-вторых, также фундаментальная (и в такой же степени несуразная) неспособность преодолеть их сопротивление — каким бы формальным, хрупким или условным оно ни было, — что означает взять инициативу в свои руки, наметить соблазнительный жест, совершить провокационный маневр и заставить их взглянуть на ситуацию по-новому. Вместо этого я теряю силы и терпение в упорном ожидании того момента — который, впрочем, возможно, никогда не наступит, — когда другие сделают первый шаг. Я сбилась со счета, вспоминая все те случаи, когда желание скручивало меня посреди самых что ни на есть обыденных занятий — уборка или готовка, например, — и я, не показывая виду, продолжала совершать механические действия, в глубине души бросая Жаку самые страшные обвинения в том, что он не умеет считывать информацию прямо с извилистых дорожек моего мозга. Если читатель простит мне неуместное сравнение этих капризов с тяжелым положением людей, с рождения или по причине несчастного случая лишенных двигательных функций и дара речи, но не утративших способности и потребности к коммуникации, то я могла бы сравнить их положение с моим в такие минуты. Эти несчастные полностью зависят от того, что окружающие их люди могут и хотят сделать для того, чтобы пробить брешь в стене одиночества и отчуждения. Говорят, что частичный успех может быть достигнут при условии предельно напряженного внимания к малейшим знакам, подаваемым больным, таким как подрагивание век, или при помощи долгих сеансов массажа, призванных разбудить и максимально обострить чувствительность. Сексуальная неудовлетворенность погружает меня в состояние, которое можно обозначить как легкий аутизм, находясь в котором я полностью завишу от ласки рук и огня желания глаз партнера. При выполнении этих условий кокон тоски расплетается сам собой, и я снова могу занять место в мире, неожиданно переставшим быть мрачным и неприветливым местом.
Мы держим путь домой. Я требую, чтобы Жак остановил машину на обочине. Все, чего я добиваюсь, — многократное увеличение интенсивности кипения моей ярости: мы находимся на скоростном шоссе, и остановки запрещены. Тогда я абстрагируюсь от шоссе и от машины, съезжаю немного в кресле и полностью концентрируюсь на собственном лобке и медленных круговых движениях своих пальцев, крадущихся вокруг маленького скользкого зверя, притаившегося в зарослях. Время от времени сполохи фар встречных машин на мгновение освещают мой живот, гладкий, как бок амфоры. К какому миражу я бреду на этот раз? Я отбрасываю возможность расплетения вороха возможных событий, экстраполируя то, что почти произошло несколько минут назад. С этим покончено. Вместо этого я предпочитаю укрыться в одном из моих давних, надежных, испытанных сценариев, подальше от того куска реальности, в котором я в данный момент пребываю. Ожесточенным напряжением всех сил воображения я в мельчайших деталях реконструирую спасительную сцену — то ли пустырь, где десятки жадных рук растаскивают меня на кусочки, то ли туалет какого-то грязного подозрительного кинотеатра — точно уже не помню. Когда некоторое время спустя Жак протягивает руку и, не отрывая глаз от дороги, принимается размазывать широкие слепые жесты мне по груди и животу, а затем его пальцы вступают в борьбу с моими за обладание набрякшей мокрой игрушкой, он нарушает плавное течение моего сценария. Сделав над собой усилие, я решаю не мешать.
Неподалеку от въезда в Перпиньян Жак останавливает машину на пустой, ярко освещенной парковке, у подножия какого-то многоэтажного дома. Преодолевая разделяющий нас провал между сиденьями, он изгибается и вытягивается в моем направлении, отчего на мгновение становится похожим на горгулью. Его голова вплывает в поле моего зрения. Его пальцы забираются во влагалище. Чавканье набухших губ доставляет мне удовольствие, их натуральное, сочное хлюпанье возвращает меня к реальности. Для того чтобы развернуться навстречу ласкам, моему телу нужно дать срок. Необходимо сделать усилие. Я вовсе не сразу широко развожу бедра, запрокидываю голову и раскидываю руки, выпячивая грудь. Для этого требуется время. Время, для того чтобы выпростаться из рефлекторно занимаемого скрюченного положения, впечатанного в тело бесчисленными детскими ночами, когда, девочкой, я старалась мастурбировать в полной неподвижности. Время, для того чтобы — всегда и даже после многочасовых метаморфоз перед глазом объектива — подготовиться и раскрыть все тело разом, одним широким взмахом. Я страшусь не наготы — вовсе нет — внезапности откровения наготы. Я не испытываю неловкости или смущения перед чужими взглядами — вовсе нет! — проблема состоит в том, что я не умею избавиться от своего внутреннего глаза и взглянуть на себя со стороны. Для-этого мне необходимо перетечь в чужой, направленный на меня взгляд. Я не в состоянии сказать: «Смотри!» Я скорее жду, когда мне осторожно скажут: «Смотри, как я на тебя смотрю…» Я не сопротивляюсь и предоставляю Жаку полную свободу действий. Однако очевидно, что я погрузилась слишком глубоко и так далеко ушла в себя, что, для того чтобы вернуться обратно, мне необходимо пройти через своего рода зародышевую стадию. Я скукоживаюсь, свертываюсь в клубок и заглатываю разбухший член, чувствуя как под моими губами мобильный кожаный чехол скользит вдоль неподвижной оси. Я в состоянии в такой степени отдаться этому процессу и достигнуть такого градуса сосредоточения, что мне начинает казаться, что мое тело целиком, как узкая перчатка, насажено на огромный фаллос.
Серия фотографий, сделанная одним американским фотографом, — некоторые из них были напечатаны годы спустя в журнале «On Seeing» — открывается снимками, на которых можно видеть — я вижу саму себя сегодня — мою субтильную сомнамбулическую фигуру — можно подумать, что у меня головокружение и я вот-вот покачнусь и упаду, — стоящую возле матраса, на котором некая пара предается разврату. В помещении темно, свет падает только на колени девушки и ступни юноши, а я, кажется, одета во все черное. На других снимках я сижу на матрасе, склонившись над парой; за стеной ниспадающих волос угадывается моя голова, упрятанная между девичьим бедром — одной рукой я пытаюсь раздвинуть ее бедра пошире — и торсом молодого человека. Очевидно, я делаю попытку полизать выступающие детали половых органов обоих участников. На кого я похожа? На исправного работника — прилежного водопроводчика, старательного обойщика, усердного механика, — изучающего проблемные детали, потребовавшие его вмешательства; на ребенка, от которого игрушка укатилась в щель и который, приникнув глазом к черной дыре, тщательно изучает возможности заполучения ее обратно; на запыхавшегося спортсмена, присевшего перевести дух и оперевшегося локтями на колени. Зрителю становится понятно, что я прилагаю массу усилий для того, чтобы протолкнуть мое тело и вдвинуть его между двумя другими телами — создается даже впечатление, что я хочу запихать его туда целиком. От себя добавлю: этому физическому напряжению соответствует сильнейшей степени концентрация всех душевных сил.
4. ДЕТАЛИ
Я очень люблю сосать член. Искусству вводить пенис в верхнее отверстие я научилась практически в то же время, когда овладела навыками, необходимыми для успешного водворения заголенной головки в положенное природой место несколькими этажами ниже. Моя наивность в ту пору была безгранична, и я считала минет совершенно девиантным видом сексуальных отношений. Я прекрасно помню, как, изображая высшую степень внешнего равнодушия и бесстрастности, но в глубине души чрезвычайно гордая собой, своим открытием и проявленными мной способностями встретить трудности, так сказать, лицом к лицу, я рассказывала подробности дела подруге, внимавшей со смешанным выражением недоверия и легкого отвращения на лице. Точное происхождение этих способностей и их классификация представляются затруднительными вследствие сложной многоуровневой структуры: помимо остатков «оральной стадии» и некоторого молодечества при совершении акта, считаемого субъектом анормальным, необходимо отметить присутствие смутной, неопределимой идентификации с завладеваемым членом. Одновременное исследование объекта посредством языка, губ и пальцев дает доступ к колоссальному объему информации о малейших деталях рельефа и тончайших модуляциях реакций, который, возможно, значительно превышает совокупные знания самого владельца данного члена. Итогом является появление неподдающегося описанию чувства контроля: неуловимое движение кончиком языка вызывает неадекватных размеров реакцию. К этому следует добавить, что при заглатывании члена возникающее ощущение заполненности значительно сильнее, чем при вагинальном проникновении. От набитой под завязку вагины по телу матово расходятся волнообразные центростремительные ощущения, и кажется, что забравшийся туда постоялец медленно плавится где-то в неуловимом центре, в то время как можно отчетливо прочувствовать нежное скольжение уздечки по губам и проследить каждый миллиметр пути ласково пробирающейся по нёбу в горло головки. Не говоря уж о том, что на финише ждет вкус спермы. Короче говоря, минет предполагает совершенно комплиментарные отношения. Остается проблема трансмиссии от верхнего отверстия к нижнему. Для меня это тайна. Какой таинственный привод делает возможным процесс, вследствие которого сосание на одном конце тела отдается эхом на другом, а сжимающееся вокруг члена кольцо губ проецируется вниз в виде стального мышечного браслета, защелкивающего вход во влагалище? При условии комфортабельной фелляции в спокойной обстановке и с приличным запасом времени, позволяющим менять положение, ритм и скорость, через некоторое время я начинаю ощущать, как меня заливает растущая волна нетерпения, приходящая из некой точки, находящейся далеко за пределами моего тела; она заполняет собой все и в конце концов обращается в невероятно концентрированный сгусток мускульной энергии, располагающийся там, внизу, в сумеречной зоне, о которой я имею самое смутное представление, над пропастью, распахивающей меня в бесконечность. Обруч, набиваемый на зев бочки. Нет ничего удивительного, когда кольцо куется в топке влагалища, разогретого тягой возбуждения от томящегося неподалеку клитора. Но когда приказ поступает прямиком из ротовой полости! Вне всякого сомнения, объяснение следует искать в области психосоматических соответствий. Несмотря на то что обыкновенно большую часть времени я сосу, прикрыв веки, объект моих прилежных забот находится настолько близко от глаз, что я
Если бы я искала легких путей в литературе, то могла бы заполнять страницу за страницей подобными описаниями, тем более что простой ментальной реконструкции моих старательных минетов вполне достаточно для того, чтобы вызвать к жизни первые симптомы возбуждения. Я даже не исключаю возможности наличия тонких эфирных соответствий между свойственной мне манерой прилежно трудиться над членом и кропотливой тщательностью, с которой я оттачиваю всякое описание в создаваемых мной текстах. Я, однако, предпочитаю поставить на этом точку, ограничась лишь одним небольшим дополнением: я никогда не прочь отказаться от активной роли. Я люблю, когда меня просто имеют в рот, крепко зажимая голову в тисках рук. Как правило, я испытываю необходимость брать в рот в первые же минуты — немного погонять заполняющую член кровь. Если мы стоим, я стекаю по мужскому телу вниз, если мы лежим, я ныряю в темноту — под простыни. Можно сказать, это такая специальная игра: найти объект ясного желания в темной комнате. В подтверждение теории игры скажу, что в такие моменты я, как бы нелепо это ни звучало, пользуюсь почти исключительно словарным запасом ребенка, падкого на сладости. Я радостно кричу, чтобы мне подали «мою большую конфету». А когда я задираю голову — необходимый жест: нужно же время от времени давать роздых усталым мышцам щек, — то никогда не упускаю случая причмокнуть губами — как объедающийся вареньем малыш, который хочет показать окружающим, что ему не только сладко, но и вкусно, — покачать головой и испустить сладострастное «М-м-м, как вку-усно!». Следуя все этой же тенденции соскальзывания в детство, я обожаю похвалы и принимаю их, как школьница, получившая от директора по итогам года приз-книгу за хорошую учебу и примерное поведение. Вряд ли отыщется что-то, что могло бы мотивировать меня лучше, чем заявление о том, что я «лучшая соска в мире». Более того, когда эта книга была еще на стадии проекта и я, беседуя о ней со старым приятелем, всякие сексуальные отношения с которым полностью прекратились никак не менее чем двадцать пять лет назад, услышала из его уст, что он «с тех пор не встречал никого, кто бы так замечательно делал минет», я опустила глаза отчасти из скромности, но также и для того, чтобы лучше насладиться заполнившим меня чувством гордости. Это происходило вовсе не оттого, что в моей профессиональной и личной жизни я была обойдена вниманием или же мне недоставало похвал. Мне кажется, что в жизни чрезвычайно важно поддерживать что-то вроде равновесия между приобретением моральных и интеллектуальных качеств, заслуживающих уважение окружающих, и пропорциональным достижением определенных высот в деятельности, которая отрицает, отметает, в упор не замечает эти качества и плевать хотела на уважение окружающих. Это ценная способность, и она нередко в свою очередь вызывает восхищение, и иногда это восхищение переворачивается и превращается в обидную насмешку, что в конце концов может лишь укрепить нас в мысли о ее непреходящей ценности. Так случилось в один прекрасный вечер в клубе «Клеопатра», когда Эрик чуть было не набил морду какому-то глупому буржуа, которому недостало такта, ума и деликатности, чтобы в должной степени оценить мой пыл, и который, после того как я попросила стакан воды, вместо того, чтобы просто передать требуемый предмет, сделал комментарий в том смысле, что мне давно пора прополоснуть горло, а то, как он выразился, «тормоза горят».
ТЕЛО ПО ЧАСТЯМ
Думается, что, если бы нам всем взбрела в голову мысль нарисовать свое тело, руководствуясь исключительно указаниями мысленного взора, мы бы получили в результате леденящую кровь галерею монструозных портретов! Я, к примеру, предстала бы в виде «гидроцефала каллипига»: головной и ягодичный протуберанцы, связанные аморфной структурой (я испытываю определенные сложности с ментальной проекцией собственной груди, она попросту отказывается быть…), и все это сооружение покоилось бы на двух чурбачках, совершенно не справляющихся с возложенными на них двигательными функциями и служащими основательной помехой при ходьбе (я длительное время страшно комплексовала из-за своих ног, по поводу которых Робер как-то — впрочем, в высшей степени добродушно — заметил, что они здорово смахивают на ножки девочки с обертки шоколадки Менье). Нельзя также исключить возможности того, что повышенным вниманием, уделяемым мною частям рельефа собственной головы — глазам, рту, — я обязана церебральностремительной организации моего сознания. Между глазами и ртом, возможно, даже существовала некая компенсаторная связь. Когда я была маленькой, взрослые часто делали мне комплименты относительно моих больших глаз: глаза к тому же были темно-карие и выделялись на лице. Шло время, менялась география лица, перераспределялись пропорции, и мало-помалу глаза перестали играть заметную роль, а окружающие перестали обращать на них особенное внимание, в результате чего в подростковом возрасте я пережила настоящий кризис нарциссического разочарования. В поисках выхода я спроектировала гипотетическую силу обольщения, ранее таящуюся в глазах, на рот, который казался мне довольно красиво очерченным, и научилась широко его разевать, одновременно закрывая глаза (но крайней мере, в определенных обстоятельствах). Параллельно полным ходом шло фантастическое развитие задницы, идеально круглой задницы, полная и абсолютная шарообразность которой подчеркивалась узкой талией и которую я неустанно тяну, протягиваю, отставляю по направлению к безымянной загадочной безвестности
Моя задница. Мое второе лицо. Двуликий анус. Клод говаривал, что «личико тебе лучше прикрывать полотенчиком, но — что за чудесная задница!». Мне нравится, когда Жак в пылу сражения обозначает термином «задница» всю казенную часть насаживаемого им на член тела, признается ей в любви и подкрепляет излияния увесистыми оплеухами. Я же в свою очередь никогда не упускаю возможности его приободрить и, если требуется, бросить клич. Одна из моих самых частых просьб звучит так: «Займись моей задницей». Удовлетворяя запрос, он, как правило, крепко ухватывает обозначенный предмет и начинает энергично сотрясать колышащуюся упругую массу ягодиц, словно желая взбить два ведра крема. Если после окончания этой операции он складывает пальцы уточкой, запускает созданное таким образом существо в разрез между ягодиц и, спустившись поглубже в узкий каньон, ведущий к устью влагалища, разжимает там пальцы, мне становится совсем невмоготу, и думать о чем-либо, кроме члена в вагине, становится в высшей степени затруднительно.
Когда член бывает помещен наконец, куда следует, я редко остаюсь безучастной пассивной статисткой, и мне вполне по силам развить лихорадочную деятельность. Конкретная позиция не играет определяющей роли — я могу стоять раком или лежать на боку — и не мешает мне энергично работать «суставом талии»; мощные регулярные толчки моих чресел гулко отдаются в ментальном пространстве моих фантазий и порождают виртуальную коллизию между ртом и влагалищем.
Я интересуюсь у партнера, хорошо ли я «сосу» ему член своей вагиной. «Я высосу тебя до дна». Самый незамысловатый ответ вполне способен приободрить меня и придать мне духу, если только он отвечает одному нехитрому условию: мое имя в нем должно быть обязательно прикреплено к термину, обозначающему эту часть моего тела, в которой в такие моменты концентрируется все мое «я»: «О Катрин, что за задница, что за задница…» Следует также отметить такой весьма тонизирующий факт: я остро осознаю, что трахающий созерцает заповедную зону меня самой, недоступную моему собственному взгляду. Я предпочитаю узконаправленный пучок света — исходящий, к примеру, от небольшой, закрепленной на шарнире лампочки на ночном столике, — яркому рассеянному освещению. Мне даже случалось вносить предложения об использовании фонарика. Быстро обернувшись и бросив беглый взгляд назад, я перехватываю сосредоточенный взгляд мужчины, направленный вниз и напряженно всматривающийся в расщелину, где исчезает его драгоценный отросток. Для меня также очень важно его описание происходящего, каким бы лапидарным и схематичным оно ни было. «Ну, как тебе моя задница?» — «О да — это полный абзац и красота. Эта прожорливая шлюха буквально жует мне член…» Когда в пределах досягаемости оказывается зеркало, я не упускаю возможности, устроившись так, чтобы видеть себя в профиль, понаблюдать, как погружается и вновь появляется на поверхности эта штука, похожая на прыгающий на волнах кусок дерева. Ракообразное положение долгое время оставалось моим любимым и доставляло наибольшее удовольствие, несомненно, из-за особенного пристрастия к сильным ощущениям в области крупа, но со временем мне пришлось признаться самой себе — рано или поздно наступает момент, когда неизбежно приходится быть сексуально честной самой с собой, хотя, конечно, наступления такого момента можно прождать довольно долго, — что, несмотря на то что такая позиция позволяла члену проникать глубже и бить тверже, она не являлась наиболее подходящим для меня трахательным методом. Иными словами, всласть покрутивши задом, изо всех сил насаживаясь на член и сполна вкусив радость быть напяленной, распяленной и вздутой, словно кусок кожи в руках у кожемяки, я люблю, чтобы меня уложили в традиционную позу и дотрахали классическим стилем.
Чувство удовольствия от выставления собственной задницы на обозрение родилось во мне не вчера. Я обнаружила его в возрасте шести или семи лет — в то время оно явилось как составная часть игры, организованной мной и примкнувшим ко мне братом, в процессе которой были задействованы некоторые мои тогдашние мастурбационные методы. Я задирала юбку, плотно подтягивала смятые и скрученные в тугой жгут трусики и усаживалась на низенькую скамеечку, максимально свесив ягодицы. В таком положении я подстерегала братишку, который должен был подкрасться ко мне с тыла. Веселый смысл игры состоял в том, что я делала вид, будто застигнута врасплох, а он делал вид, что прикоснулся к моим свешенным ягодицам совершенно случайно.
Желай ближнему своему того, чего сам себе желаешь… Я всегда была готова откликнуться на призыв мужчины с чувствительным анусом. Я уже рассказывала о знакомом, который, едва завидя меня, становился раком и которого я трахала в задницу пальцами до тех пор, пока боль в плечевом суставе начисто не парализовывала руку. Другой приятель в один прекрасный день безо всякого предупреждения приставил мне к носу свои ягодицы. Это случилось на заре наших отношений, он был робок и стеснителен, и мне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем я сумела сломать его сопротивление и взять в рот. Однако не успели мои губы охватить ствол, как, к моему вящему удивлению, он, напрягшись на мгновение, резко повернулся вокруг своей оси, и перед моими глазами предстали две ягодицы, имевшие весьма целеустремленный и решительный вид. Нет ничего удивительного в том, что в такой позиции было легче добраться языком до ануса, чем до члена. Однако, когда я поднялась с колен, передо мной предстало, как мне показалось, все то же суровое лицо, с которого так же осуждающе-неодобрительно, как в первые минуты моей настоятельной фелляции, глядели строгие глаза. Впоследствии, по мере развития наших отношений, мне пришлось привыкнуть к долгим, тщательным исследовательским экспедициям в самые укромные уголки тела моего любовника; никогда, ни до ни после, мне не приходилось так долго целовать, так продолжительно покусывать и бесконечно лизать мужское тело: начиная с мочки уха, я неторопливо пробиралась вперед, заглядывала в деликатные впадины подмышек, задерживалась на сгибе локтя, медлила в складках паха, соскальзывала к нежному, деликатному, непрочному креплению тестикул. Я медленно и неумолимо оккупировала пространство плоти, метя свою территорию капельками слюны, рассыпаемыми с высоты нескольких сантиметров, — для того, чтобы они успевали превратиться в тягучие дождевые нити: кристально прозрачные грязевые потоки.
Уместно задаться вопросом — на который, сразу оговорюсь, у меня нет однозначного ответа — о том, явилась ли флегматическая природа моей груди причиной отсутствия к ней повышенного мужского интереса, а также о том, не оттого ли, что я не прикладываю никаких усилий для выставления ее напоказ и никогда не жду немедленной ласки в этом направлении, возбуждение мужских сосков кажется мне таким томительным занятием? Многие мужчины просят — требуют, — чтобы им «покрутили соски» и нередко — в качестве ласки — даже домогаются покусываний и пощипываний этих чувствительных ареалов. Мне нередко приходилось слышать в свой адрес упреки в том, что я жму, щиплю и скручиваю недостаточно сильно, в то время как я перекатывала соски между пальцами, давя изо всех сил, до боли в руке. Помимо того, что в инвентарном списке моих влечений и желаний садистские тенденции занимают самое незначительное место, мне чрезвычайно сложно уловить в себе самой эхо доставляемого таким образом удовольствия. Сама я предпочитаю широкое, раскидистое движение ладони, забирающее — едва касаясь — всю грудь целиком; наслаждение от такого жеста становится еще острее в период месячных, когда груди наливаются, тяжелеют и я чувствую их легкое подрагивание. Я не люблю, когда их мнут, и я не люблю, когда их щиплют. Право на раздражение своих сосков я оставляю за собой — ощутить их жесткую шершавость на гладких ладонях. Однако только оставшись в одиночестве, я позволяю себе насладиться ощущением еще большего контраста: свернувшись калачиком, я трусь сосками о бедра — изумительное, поразительное ощущение; мне кажется, что бедра не мои, чьи-то чужие, что ласкающая нежность течет ко мне откуда-то извне, и я, сраженная силой этой ласки, таю, всякий раз заново поражаясь их шелковистой мягкости.
Раз уж разговор зашел о контрастном дуализме «жесткое-мягкое», уместно будет привести здесь воспоминание о моем первом эротическом — в полном смысле — переживании. В детстве меня и брата часто отправляли на каникулы к друзьям отца, и их многочисленные внуки и внучки были нашими товарищами по играм. Однажды дедушка занемог и провел несколько дней не поднимаясь с кровати. В один из этих дней я пришла его навестить. Во время визита я сидела на краешке кровати, а он в это время внимательно изучал мое лицо. Проведя пальцем мне по щеке, он отметил, что мой челюстной угол отличается тонкостью и изяществом, но спустившись ниже и дотронувшись до шеи, констатировал, что в будущем мне, возможно, угрожает появление зоба. Такие противоречивые замечания меня основательно смутили. Его рука тем временем продолжала нисходящее движение и, проникнув под рубашку, прикоснулась к едва наметившимся грудям. Я сидела неподвижно, боясь пошевелиться, и он объявил, что позже, когда девушка превратится в женщину, мне будет очень приятно, когда мне вот так будут гладить «титьки». Я по-прежнему находилась в полной неподвижности, за исключением, может быть, легкого наклона головы, которую я повернула в направлении стены, и, вперившись туда взглядом, делала вид, что ничего не слышу. Мозолистые шероховатости широкой ладони царапали мне кожу. Первый раз в жизни я поняла, что такое твердеющий сосок. Я слушала пророчество. Неожиданно я оказалась на пороге взрослой, женской жизни, и это наполняло меня гордостью. Власть и сила ребенка кроются в тайне будущего. Поэтому, несмотря на то что я была сконфужена жестом, на который у меня пока не было заготовлено полностью удовлетворительного ответа, я повернула голову и взглянула на лежащего старика. Он мне нравился. Мне было жалко его из-за жены — грузной, немощной женщины, с ногами, покрытыми гноящимися ранами, — которой он каждый день с безграничным терпением и неослабным тщанием менял повязки. В то же время его серая кожа и испещренный трещинами нос были мне смешны. Я тихонько высвободилась.
Вечером, лежа в кровати, которую я делила с одной из его внучек, я рассказала о том, что произошло. Оказалось, что с ней происходило то же самое. Мы обсуждали проблему, внимательно глядя друг другу в глаза, стараясь обнаружить в зрачках истинное значение сделанного открытия. Мы, несомненно, подозревали, что дедушка делал что-то такое, чего делать было нельзя, однако секрет, в который мы обе были им посвящены, был много ценнее, чем мораль, чей смысл и назначение оставались для нас окутаны тайной. Однажды я решила — с гордостью, граничившей с бравадой, — поведать священнику на исповеди о моих мастурбационных практиках. Его реакция разочаровала меня до такой степени — он воздержался от комментариев и попросту влепил мне, как обычно, пару «Аве» и тройку «Патер», — что я навсегда и окончательно потеряла к этому служителю культа всяческое уважение. Как после этого я могла рассказать ему о том, что пожилой мужчина прикоснулся к моим грудям и этим чрезвычайно меня смутил!
Как только я ловлю мужской взгляд, задерживающийся хотя бы на долю секунды там, где — делаю я заключение методом дедукции — мой бюстгальтер зацепился за пуговицу блузки, или, шире, если мой собеседник, не отрывая от меня застывшего взгляда, очевидно, занят мыслью, совершенно отличной от той, что я пытаюсь ему втолковать, я немедленно баррикадируюсь и ищу спасения все в той же кротости и том же смирении, как и тогда, во время первой очной ставки с дедушкой. Именно по этой причине вы не отыщете в моем гардеробе ни облегающих платьев, ни платьев с глубоким декольте. Моя стыдливость в данной области не ограничивается моим собственным телом и распространяется также на окружающих. Так, сидя на диване в какой-нибудь светской гостиной бок о бок с непристойно (полу!)одетой женщиной, я рефлекторно поправляю юбку и стараюсь сделать собственную грудь как можно менее заметной. В подобной ситуации мое смущение имеет двоякую причину: во-первых, посредством таинственного процесса сдвига, перепроектирования и экстраполяции, я прихожу к мысли, что своим поведением она разоблачает
Контрастны пути субъективного взгляда и похожи на горную дорогу, мчась по которой машина то ныряет в темные туннели, то выскакивает на яркий свет… На предыдущих страницах я объясняла, что предпочитаю прикрывать то, что большинство моих современников считают совершенно естественным выставлять напоказ, одновременно раскрывая самые сокровенные интимные детали, о которых мало кто решится говорить вслух. Очевидно, что написать книгу — не поле перейти, а процесс письма от первого лица — подобно психоанализу, который, таща вас по крутым тернистым путям, помогает сбросить и оставить на обочине лохмотья вашего «я», — исподволь трансформирует первое лицо в третье. Чем больше и детальнее я описываю собственное тело и совершаемые мной действия, тем более удаляюсь от себя самой — каждый знает, как сложно бывает узнать себя в кривом зеркале, превращающем нос и щеки в изрезанный трещинами и усыпанный кратерами лунный пейзаж. Бывает, что похожий тип дистанции устанавливается посредством оргазма — говорят ведь, что волна наслаждения выносит оргазмирующего за пределы тела. Возможно даже, что отношения между дистанцией и оргазмом являются структурными — по крайней мере, это верно для той категории людей, к которой я принадлежу, — и первая управляет вторым в той же степени, в которой второй распоряжается первой. Так как это как раз и есть то, о чем я хотела бы сказать, та, которую я описывала выше, та, которую любой пристальный взгляд мог вогнать в краску, та, что не отваживалась носить мало-мальски эротические наряды, все та же, впрочем, что бросалась очертя голову в сексуальные авантюры, в которых безликие партнеры безостановочно сменяли друг друга, находит неизъяснимое наслаждение в эксгибиционистических откровениях, ограниченных, однако, одним необходимым условием — разоблачение должно происходить на некотором отдалении, быть объектом зеркальной операции, сюжетом рассказа.
В данном случае язык и образ взаимодополняемы. Именно тот факт, что образ очень часто просит вербального комментария, делает наблюдения за отражением в зеркале собственной плоти, жадно поглощающей кусок чужого тела, столь возбуждающими. «Ух! Идет как по маслу, долбит самую матку!» — «Погоди, погоди, а вот я прогуляюсь тут по краешку, чтоб тебе было видно…» Стилистически привычные нам с Жаком в подобных обстоятельствах диалоги представляют собой сухое констатирование фактов, при этом лапидарность обеденной лексики играет скорее не роль катализатора лавинообразной волны скабрезностей, а гасителя вербальных помех и резца, отсекающего все лишнее и позволяющего достигнуть максимально возможного в данных обстоятельствах уровня точности описания. «Потекла! Аж по бедрам течет… И клитор раздуло…» — «Верти, верти жопой, сейчас я тебя выебу как Сидорову козу… Но для начала надо тебе потрепать клитор хорошенько… А потом мы тебя выебем в жопу…» — «Ему хорошо? Твоему хую хорошо… Там?..» — «Да, эта жопа отлично доит хуй…» Обмен репликами продолжается в очень выдержанном, спокойном тоне, даже когда дело близится к финалу. Так как мы очевидно асинхронны и не можем видеть одни и те же образы и испытывать одни и те же ощущения одновременно, диалог превращается некоторым образом в инструмент сглаживания различий и заполнения лакун, мы снабжаем друг друга недостающей информацией. Мне также нравится сравнение с двумя артистами, которые, сидя в студии, дублируют порнографический фильм и внимательно следят за малейшими перипетиями персонажей — Пизда и Жопа, Хуй и Яйца, — говорящих отныне их голосами.
Повествование растаскивает тело на части, удовлетворяя потребность овеществления и инструментализации получившихся таким образом кусков. Знаменитая сцена в годаровском «Презрении», в которой Пикколи перемывает по словечкам тело Бардо, на мой взгляд, является прекрасной проекцией такого виртуального челнока, неустанно снующего между образом и словом, где последнее неустанно направляет и пришпоривает сознание, заставляя его фокусировать все имеющееся в наличии внимание на части тела. В процессе совокупления трахающиеся часто восклицают «Смотри!», и они совершенно правы, потому что посмотреть действительно есть на что, особенно же интересны — и доступны — крупные планы. Однако иногда, для того чтобы заприметить главное и для того чтобы смотреть и
СПОСОБНОСТЬ К АБСОРБЦИИ
Поделиться книгой: