Помоги проекту - поделись книгой:
Потом все изменилось.
Помню, однажды я шел из школы домой. Мне еще не было четырнадцати. Я нес какие-то папки и книги. В парке, у качелей, как обычно расположился Чанк со своей бандой. Чанком[1] его прозвали из-за толстых ляжек и мощных рук. Казалось, мускулы выпирали даже из-под кожи его наголо бритой головы. Он считался незаменимым в школьной футбольной команде. И еще он занимался боксом. За Чанком прочно закрепилась репутация драчуна. Как-то он отделал нескольких мальчишек, постучавших в его дверь в ночь на Хэллоуин. Если верить школьной легенде, Чанк расквасил им носы, приговаривая при этом: «Ну что, теперь страшно? Страшно?» Да, такой вот приятный паренек. Теперь пришла моя очередь
— Да это же мисс Валдива! — крикнул он.
В компании, кроме дружков Чанка, было несколько девчонок, и они захихикали, заводя его еще больше.
— Что у тебя там, а, педик?
Я продолжал идти. Когда начинают задирать, не поддавайся: опусти голову и делай вид, что ничего не слышишь. Стоит твоему обидчику понять, что он тебя задел, зацепил, достал, стоит ему увидеть твою реакцию, — как у него разгорается аппетит, появляется желание уколоть тебя побольнее. Поэтому самое лучшее — прикинуться этаким чурбаном. Не откликаться. Не реагировать. Не выказывать боли.
Иногда это помогает.
Но в тот декабрьский денек это мне не помогло. Видя, что девчонки повеселели и вроде как завелись от его шуточек, Чанк решил добавить газу.
— Не отворачивайся, Валдива. Подойди-ка сюда.
Я остановился. Чанк уже вошел в роль плохого парня. Он схватил меня сзади за волосы и заставил поднять голову.
— Торопишься потереть мамочке спину в ванной, а, педик?
— Я спешу, Чанк, мы…
— Ух… — Он ухмыльнулся и посмотрел на своих веселящихся приятелей, как бы ища у них поддержки. — Ух, ты. Спешишь. И куда же ты спешишь, Валдива? Какие дела у педика? Ведь ты же педик? Ну, признайся, скажи «да, я извращенец». Скажи!
Я старался удержать на лице маску безразличия.
— У моей сестры сегодня день рождения. Мне нужно…
— Вы слышали? — расхохотался Чанк. — Мистер Педик любит свою сестричку. Ну, ты даешь! Я и не думал, что ты
Он потянул за волосы сильнее, и я услышал, как они трещат.
— Валдива спешит домой, чтобы потрахаться с сестренкой в ванне.
Девушки опять захихикали. Глаза у них блестели. Они просто балдели от крутизны Чанка. Их заводило то, что он такой сильный и грубый. А он уже повернул меня к стене и, похоже, собирался вытереть моим носом кирпичи. Ему надо было разогреться перед тем, как пустить в ход кулаки. Для некоторых драка лучше секса. Помахаться один на один. В общем, Чанк готовился. Подогревал себя. Заводил. И все это время пыхтел, сопел и клял меня последними словами.
— Урод… червяк…
Он наклонился к самому моему уху и стал рассказывать, что изуродует меня до неузнаваемости, что моей маме потребуется сдавать на анализ ДНК, чтобы меня смогли идентифицировать. От него мерзко разило жареным луком. Краем глаза я видел его нос с черными закупоренными грязью порами. На веках блестели капельки пота. Он сопел от возбуждения, а потом по-настоящему ткнул меня лицом в стену, продолжая изрыгать ругательства вперемешку с вонючим дыханием.
С тех пор такое случалось не раз. Но все происходило как бы без моего участия. То есть я не сознавал, что делал что-то. Секунду назад Чанк прижимал меня к стене, и вот уже девчонки вопят: «Оставь, хватит! Отпусти его, ублюдок, ты же его убиваешь!»
Клянусь, я не помню, как это получилось. Я лишь поймал себя на том, что колочу бритую голову Чанка о стену. Повсюду кровь. Глаза у Чанка открыты, но они какие-то неживые. Самое странное — я не чувствовал ни злости, ни ярости, ни чего-то еще. И я не прилагал никаких физических усилий. По крайней мере, мне так казалось. Я словно бросал в стену большой футбольный мяч.
Парни из компании Чанка застыли в ужасе, и только девчонки пытались что-то сделать. Кричали, чтобы я остановился. Старались меня оттащить. И вот что самое удивительное — я по-прежнему держал под мышкой книги и папки. Как будто не делал ничего такого. Как будто просто стучал о стену мячиком.
Только из мячика струилась кровь, живая, красная кровь, оставлявшая на мне и на кирпичах густые, сочные пятна.
Голова у Чанка оказалась крепкая. Парень вернулся в школу после Рождества. С одной стороны, меня он больше не трогал, даже глаза при встрече отводил. С другой… Должна ведь быть и другая сторона, не так ли? Его папаша и мамаша были крупными шишками в юридическом бизнесе. Обвинив меня в нападении на их сыночка, они, можно сказать, приколотили к моему лбу табличку с приговором.
Мне назначили испытательный срок. В газетах замелькали мои фотографии, меня провозгласили САМЫМ ЗЛОБНЫМ ПОДРОСТКОМ В ГОРОДЕ. Ну и все такое. Формально же со мной обошлись строго по закону — выкинули из школы. Соседи и коллеги мамы по работе тоже повели себя как благовоспитанные, цивилизованные люди. Все было очень мило. Бывших друзей не распинают — с ними перестают разговаривать. Маму не приглашали больше на чашечку кофе. Какие-то мальчишки избили мою сестру. Ей было семь лет. Ну и все прочее в том же духе. Собачье дерьмо в почтовом ящике. Выстрел из воздушки по кухонному окну. Царапина на капоте машины, чтобы она не казалась слишком новой.
Впрочем, что вам рассказывать — вы и сами знаете. Все, как у добрых соседей. О, Господи!
После стычки с Чанком мы узнали, что такое настоящий Хэллоуин. Ночка выдалась еще та, а на двери гаража кто-то вывел аэрозольной краской ВОН! ВОН! ВОН! Мама плакала. Я хочу сказать, плакала всерьез: на свитере остались большие влажные пятна, лицо опухло, глаза еще несколько дней оставались воспаленными.
Думаете, я злюсь? Точно, злюсь. Мама не заслужила такого отношения. Как не заслужила и того, что парень, с которым она встречалась, бросил ее после всего этого.
Я начал писать о Чанке и прочем дерьме, потому что был зол из-за случившегося в тот день, когда я развозил дрова и Кроутер раскроил мне череп поленом. А каких трудов мне стоило распилить ту чертову деревяшку!
Вообще-то я собирался описать все по порядку. Чтобы были и начало, и середина, и конец. А вместо этого перепрыгнул в своем повествовании к тому, что случилось давным-давно, а потом возвратился к Кроутеру и полену. Я намеревался создать своего рода мемориал, нечто подобное той куче камней, которую складывал в память о матери и сестре.
Пусть будет великое нагромождение слов, сложенных аккуратно, плотно подогнанных друг к другу так, чтобы получилась книга, которая расскажет, каково жить в мире, полетевшем вверх тормашками.
Но как написать книгу? С чего начать? Я начал, когда сел за стол в тот вечер, после нападения Кроутера. Я сидел в домике у озера и пытался написать первую строку. Левая сторона лица, где оставило отпечаток полено, распухла, превратившись в сплошной темно-лиловый синяк. На лбу подсыхала кровавая корка, величиной с четвертак. Один глаз заплыл, жутко болела шея, но я твердо вознамерился разгрызть этот орешек.
Слова не шли. Вместо них являлись яркие образы-картинки. Они не вплывали, не просачивались робко в голову, а врывались в мозг и лопались — БУМ! — как бомбы. Без какого-либо порядка. Я видел их ясно, как в тот день, когда мы узрели все по телевизору. Тогда они взяли Белый Дом и сожгли его до основания. По знаменитой лужайке бегали тысячи хлебных бандитов. Какой-то парень с прической, почему-то напомнившей мне о мороженом — волосы у него были белые и вьющиеся — вышел, чтобы поговорить с ними. Репортер сказал, что это сенатор, помогавший когда-то тем парням, которые теперь разносили все вдребезги. Он стоял, выставив руки, будто пытался сдержать приличных размеров волну. Но хлебные бандиты просто смели его. Оружия у них не было, и они рвали сенатора на части голыми руками. Кто-то содрал с него скальп и забросил, как тряпку на дерево. Белые волосы повисли на ветке.
Эта картинка возвращается в мою память в самых мельчайших подробностях.
Вот так я и сидел, с побитой физиономией, бессмысленно глядя в окно и не зная с чего начать. На противоположной стороне озеро находилось то, что осталось от Льюиса. Говорят, когда пишешь книгу, нельзя пользоваться приемом обратного кадра, тем, что в кино известно как «флэшбэк». Какого черта? Кто это придумал? Вот вам флэшбэк, потому что я не могу выкинуть его из головы. Я помню, как первый раз пришел в Льюис. Я увидел сгоревшие дома; разбитые машины; исхудавшего — кожа да кости — пса, переворачивавшего лапой человеческий череп в надежде найти хоть кусочек достаточно свежего мозга. Я видел себя, похожего на призрак, отражением мелькнувшего в разбитом окне «Кей-эф-си», где обнаружил ящик с пакетиками кетчупа. Был ли я голоден? Господи, да у меня уже и дырки на ремне кончились. У меня была талия сидящей на диете осы. Вот так. Устроившись на поваленном кассовом аппарате, я ахал и охал, и отрывал уголки пакетиков и выдавливал в рот жгучий красный кетчуп. Черт. Да, мысленно я могу путешествовать во времени. Я вижу себя бродящим по городу, вламывающимся в сохранившиеся гаражи. В конце концов, мне посчастливилось найти машину с накачанными колесами и полупустым баком. Бензина хватило, чтобы проехать пятьдесят миль и забрать мать и сестру, прятавшихся в церкви. Обе уже были больны, только я не знал, насколько.
Голова гудит, кожа на лице стягивается, превращая его в уродливую маску. А я мысленно скольжу по воде, возвращаясь в Льюис. Прохожу мимо кинотеатра — куча человеческих костей в фойе, пауки в аппарате для попкорна. Проекционную облюбовали летучие мыши. «Вулворт» выгорел до основания. «Уол-Март» сохранился как здание, но выметен начисто. Ни банки бобов, ни бутылки пива. Ничего. Пусто.
Я скольжу между заброшенными домами. Вот какая-то гадость в ванне. Когда началась заварушка, бабуля упала и сломала бедро. О ней никто не вспомнил, ее никто не поднял. Собаки сожрали ребенка, оставшегося в доме. Грязные бассейны с липкими стенками. А что же местная средняя школа? Ох, приятель, на кладбище, пожалуй, пошумнее будет, чем в этих классах.
Я прокручиваю память назад. Проношусь мимо разгромленных складов, пересекаю дорогу, пролетаю через лежащую в руинах паромную станцию… быстрее… быстрее… еще быстрее… и вот уже мчусь над водой к Салливану.
Вечер. Горожане спокойно занимаются привычными делами. Миссис Хэтчард дает сольный концерт на пианино в «Браунс Отеле» на площади. Группа ребят спешит по Централ Уэй к кинотеатру «Миллениум».
Хо! Да это же я сам! Сижу в домике — заметьте, подальше от города. Подальше от добропорядочных граждан Салливана.
«С начала», — пищит кто-то, кто поселился у нас в голове. Тот, у кого всегда наготове какой-нибудь мудрый, но совершенно никчемный совет. Прекрасно, умняга. Попробую с начала. Как мне это помнится. Итак, самое ранее воспоминание?
Что ж, это легко.
Мама везет меня стричься. Мне было, наверное, года три. И меньше всего на свете я хотел ехать в парикмахерскую. Я так этого не хотел, что проплакал всю дорогу. Я ненавидел парикмахера, то, как он крутит мою голову, наклоняет ее вперед, потом назад и вбок. Я ненавидел его за то, что он рассматривает мои волосы. Будто там, между волосяных фолликул, происходило что-то забавное. Цирковое шоу. Но больше всего я ненавидел обрезки волос, заползавшие под рубашку, колкие, от которых жутко чесалась кожа.
— Вас постригут, молодой человек, хотите вы того или нет.
Мама произнесла это уже в десятый раз. Обычно она спокойная и довольно веселая.
Но теперь ее губы сжаты в твердую линию. Пальцы крепко вцепились в руль. Я вел себя несносно, можете поверить, ее это чертовски раздражало.
А потом я получил жизненный урок. Один из тех, которые становятся сюрпризом для ребенка. У взрослых не всегда все выходит по-ихнему, так, как они хотят.
Без всякой на то реальной причины заднее колесо машины вдруг отвалилось.
Таково мое первое воспоминание. Мама ведет машину. Я сижу сзади. Мы оба смотрим, как колесо катится по дороге. Катится быстрее, чем мы. Мама поначалу выглядит шокированной. Но потом останавливает машину (задняя ось, должно быть, оставила на асфальте изрядную борозду) и начинает смеяться. Как сумасшедшая. Я тоже смеюсь, а колесо преспокойно и неспешно катится дальше.
На мой взгляд, оно вполне могло прокатиться через весь штат.
Ну вот! Таким было мое первое воспоминание. Теперь уже нетрудно написать, что случилось потом, как все развалилось и как вышло, что я сижу в домике, а на моих шнурках засохшая кровь чужаков. Узелки не отличишь от запекшихся кровавых сгустков.
5
В тот вечер, когда застрелили Авраама Линкольна, в театре находился некий Валдива. Бабушка и дедушка рассказывают, что Мортон Валдива помог вынести раненого президента из театральной ложи. Мортон служил судовым врачом. И вот он рвет на полосы рубашку и пытается остановить кровотечение у лежащего на ковре Линкольна. Но люди президента не знали старика Морта и оттащили его, боясь, что он сделает только хуже. Бабушка и дедушка уверяют, что мой предок вполне мог бы спасти Линкольна, если бы ему только позволили сделать свою работу. Таково семейное предание. Отлично. Но однажды, очень давно, мне показали хлопчатобумажную рубашку, вставленную, как картина, под стекло. Когда-то она была белая, но я увидел ее грязно-серой. И от нее действительно был оторван край полы, с помощью которого Мортон Валдива собирался остановить вытекающую из огнестрельного ранения кровь, и, может быть, спасти жизнь великого человека. Более того, на рубашке имеется пятно, оставленное, по словам деда (он рассказывал об этом благоговейным тоном верующего, показывающего кусочек Истинного Креста), кровью Линкольна.
В каждой семье есть свои легенды. В вашей — свои. Вроде того, что ваши предки приплыли в Америку на «Мэйфлауэре», что они прямые потомки Покахонтас, что они жали руку Нейлу Армстронгу перед тем, как того зашвырнули на Луну или что они веселились на улицах Берлина в ночь падения Стены.
Приближая историю нашего клана к современности, скажу: мои родители познакомились в колледже. Отец не столько учился, сколько крутил музыку на студенческом радио. Получалось неплохо. Одна местная станция взяла его вести ночную программу, проигрывать романтичные рок-баллады. Он не устроил собственное шоу. Подобно опытному старателю, мой отец рылся в импортном мусоре музыкальных магазинчиков или обращался — в прямом эфире! — к слушателям и просил их присылать пленки с собственными записями. Вскоре он стал, что называется, Культовой Личностью. Слащавые рок-старички полетели в окно. Через несколько недель у него было самое сексуальное, самое продвинутое, самое крутое музыкальное шоу в штате. Подростки сидели по домам только ради того, чтобы услышать этот великий новый звук. Его идеями пользовались станции покрупнее. Он женился на маме. Через год его позвали на Эм-Ти-Ви. Отца ждали великие дела. Но он умер. Мне было тогда всего полтора года.
Знаете, природа умеет шутить. Ни с того, ни с сего, человек вдруг рождается с заячьей губой, или с девятью пальцами вместо обычных десяти, или с родимым пятном в форме клубничины на подбородке. Природа побаловалась и с электрическими сигналами, регулировавшими работу сердца у моего отца.
Вечером он лег спать, здоровый двадцатичетырехлетний мужчина. Где-то ночью, какой-то нервный узел отправил сигнал нервам, контролирующим сердцебиение.
Все просто. Сердце остановилось. Утром он уже не проснулся. Может быть, вам это покажется черствостью, но я не испытывал к отцу никаких сентиментальных чувств. Похоже, он был отличный парень, большой талант и все такое, но я-то его не знал. Позднее, когда мне исполнилось лет восемь, я стал много думать о нем. Я не помнил ни его лица, ни голоса. Что может помнить ребенок? Напрягая память, я слышал музыку, мощную, возносящуюся ввысь. В моем воображении возникла фигура, как бы заполнявшая собой всю комнату. Мне нравилось думать, что это отец возвращается как ангел-хранитель.
А жизнь шла своим чередом. Мама находила других мужчин, но они не задерживались надолго. Отношения с одним закончились рождением сестры. Я никогда не воспринимал ее как дочь какого-то другого мужчины. Он тоже бесследно исчез. Впрочем, в непорочное зачатие мне уже и тогда не верилось.
Надо признаться, Челла не была тихим ребенком. Довольно долгое время необходимость делить дом с сестричкой не доставляла мне особой радости. Но через несколько лет мы научились уживаться и отлично поладили друг с другом.
Так мы и жили — мама, Челла и я — в небольшом домике в маленьком городке штата Нью-Джерси. Мама работала на одну компанию, занимавшуюся маркетингом. Денег чаще всего не хватало. На крыльях наших машин всегда расцветали симпатичные цветочки ржавчины. Все шло по обычному графику — школа, каникулы, Рождество, дни рождения. Никаких потрясений. Если не считать эпизода с Чанком, о котором я уже упомянул.
Да и весь мир жил по обычному графику. Конечно, не как в сказке, где исключительно тишь да гладь. В мире случались войны, голод, наводнения, ураганы, засухи, финансовые кризисы, политические убийства, революции, подписания договоров — продолжите сами. Вы же все это видели по телевизору. Хорошего мало, но для планеты Земля и человечества в целом. Как говорится, обычное дело.
И вот пока все это происходило, я ушел из школы, показал средний палец колледжу и нашел работу в местном аэропорту (да, братья и сестры, я был тем парнем, который швырял ваши чемоданы на бесконечную ленту конвейера). Кинозвезды тусовались на вечеринках по случаю вручения «Оскара»; фермеры обрабатывали поля; политики заключали соглашения; простые люди, вроде нас с вами, заказывали пиццу к любимой кинодраме про медиков, ходили по магазинам, работали или занимались домашними делами и даже спали в собственных постелях, а тем временем кое-где творилось нечто необычное. Нечто настолько необычное, настолько выходящее за рамки заурядности, что поначалу никто ничего не заметил. А если кто-то и заметил, то выбросил из головы.
Здесь, в Салливане, моя работа состоит в том, чтобы обеспечивать жителей дровами для печей, красующихся теперь в каждом заднем дворике. При этом я собираю и старые газеты, которые идут на растопку. Зимними вечерами у меня вошло в привычку проводить час-другой за чтением. Сначала это был способ чем-то занять себя, потом я стал отыскивать заметки, в которых содержались первые свидетельства о надвигавшейся… Черт! Давайте не будем ходить вокруг да около — катастрофе. Это слово стоит того, чтобы написать его огромными черными буквами:
КАТАСТРОФА.
За окнами бушевали метели, а я собирал вырезки из газет. Недавно мне пришло в голову привести их в порядок. Самые ранние сообщения вовсе не указывали на близящуюся глобальную катастрофу или апокалипсис (да, апокалипсис — подходящее слово). Вы читаете такое сообщение, качаете головой — «Да, странная штука», — потом включаете телевизор и обо всем забываете. Но то, о чем вы прочитали, никуда не исчезает, как капельки крови на носовом платке. Чепуха, говорите вы себе. Мелочь. Должно быть, я просто слишком сильно высморкался. Пройдет. Да, пройдет, но только если все дело лишь в этом. Но ведь капельки крови могут быть сигналом начала чего-то БОЛЬШОГО. Может быть, в легких завелась злокачественная опухоль, которая сожрет вас заживо.
Те, первые заметки уже шептали о происходящем за углом, как заметил кто-то.
«Грядущее отбрасывает на нас свою тень».
Возьмем, к примеру, вот это сообщение. У него такое милое название: ГЕНЕЗИС БЕДЫ. Можно найти и что-то другое, в библейском духе: ПОТОП ГРЯДЕТ.
И таких намеков имелось множество. Статейку привожу полностью.
Усекли фишку? Газета подает этот случай как некую мистическую историю, что-то в духе «Фортин Таймс» — покинутый город в недоступных горах Южной Америки. Все экзотично, все где-то далеко, и, в конце концов, не имеет к нам никакого отношения.
Только вот незадача — это «что-то» начало приближаться. По всей Южной Америке мужчины и женщины стали уходить из городов и селений. Правительства заинтересованных стран зашевелились, предпринимая все более активные меры, чтобы ограничить распространение слухов и остановить панику.
Но… «Потом грядет». Волна уже пошла, и повернуть ее было невозможно.
Есть такая болезнь — бешенство. Собаки, летучие мыши и даже люди умирают с пеной на губах. А про водобоязнь слышали? Знаете ее симптомы? Жертва боится воды. Такого человека нельзя усадить и сказать: «Слушай, это всего лишь стакан с водой. Ничего страшного». Нет, покажите ему стакан с водой, и бедняга сойдет с ума от ужаса. Он скорее выпрыгнет из окна десятого этажа, чем останется рядом с этим стаканом. Вылейте на него воду — и ему верная смерть.
Что-то такое и попало в воздух или водопроводную систему всех стран Южной Америки. Как оно передается, никто толком не знает. Известно лишь, что зараза распространяется очень быстро. Начальные симптомы такие же, как при расстройстве кишечника: боли в желудке, диарея, повышенная температура. Ничего смертельно опасного. По крайней мере, в привычном смысле. Но специалисты считают, что вирус — если это вирус — постепенно проникает в мозг. Подобно водобоязни при бешенстве или светобоязни при менингите, у людей развивается страх перед болезнью.
Можно почитать и более поздние сообщения, когда медики начали понимать природу новой напасти. Уровень инфицирования достигал девяноста процентов. Что интересно, пациенты полностью избавлялись от физических спутников эффектов заболевания, таких, как боли в желудке и диарея (синдром взрывающихся подштанников, как назвал это Барт Симпсон в эпизоде, пародирующем эпидемию). Обосновавшаяся в мозгу зараза — вот настоящая проблема. Подумайте сами. Предположим, какой-то городок поражает новоявленная чума (называемая синдромом Гантоза по имени самодовольного ублюдка, впервые идентифицировавшего ее). Выздоравливая в физическом отношении, люди попадали во власть фобии. Ваши соседи еще страдают, у них лихорадка, они держатся за животы. Вы же вот-вот сойдете с ума от страха. Подобно человеку, кончающему жизнь самоубийством из-за стакана с водой, вы не можете просто сказать себе: «Мой страх перед болезнью рожден воображением, я буду игнорировать его». Не можете. Более того, в таком же состоянии вся ваша семья. Ваш страх питает их страх. И вы говорите себе: «К черту, я убираюсь отсюда. Пойду туда, где буду в безопасности». А где вы будете в безопасности? Иди на север, подсказывает инстинкт. Америка поможет. У них самая лучшая медицина. У них лучшие лекарства. Иди на север.
И они пошли на север?
Конечно.
Примерно три четверти всего населения этого чертова континента бросили свои дела и рванули на север. Можете представить миллионы людей на дорогах. Автомобили, автобусы, тракторы. Боже, вы только попробуйте это себе вообразить. Отчаявшиеся, напуганные, голодные, изможденные, усталые…
Машины ломаются. Люди просят их подвезти. Крадут все, на чем можно ехать. Убивают друг друга из-за мешка яблок. Шоссе превращаются в смердящие морги: тысячи трупов гниют у обочины. Над ними вьются тучи мух, это похоже на черный туман, который не может рассеять даже свет фар.
Мухи. Забитые дерьмом канавы. Разлагающиеся под солнцем раздувшиеся мертвые тела. Что дальше?
Верно. Болезни.
А чего боятся люди с синдромом Гантоза?
Они боятся заболеть!
Страх гонит их дальше. Беженцы катятся на север, инфицируя одну страну за другой.
Как я уже говорил, природа любит шутить. Помните, как несколько лет назад поднялась паника из-за какой-то тропической лихорадки? Помните, как ученые предрекали, что она захватит всю планету? Потом они вдруг выяснили, что болезнь не распространяется естественным путем вне пределов тропиков. Так вот с синдромом Гантоза произошло примерно то же самое. Чума катила на север подобно приличной волне. Затем, перебравшись через Панамский канал, она почему-то пошла на убыль. На более сухой территории Мексики новые случаи заболевания уже не отмечались. Конечно, и здесь и там люди сваливались с температурой и прочим, но, как оказывалось, они подхватили хворь где-нибудь в Бразилии или Перу и несли ее с собой дальше. Более того, заболевшие не заражали мексиканцев. Те южноамериканцы, которые достигли Соединенных Штатов, не инфицировали ни одного из жителей этой страны.
Тогда-то и возник расовый вопрос. Один выдающийся эксперт-медик провозгласил, что все дело в крови. Большинство южноамериканцев имеют незначительную примесь индейской крови, наследие инков или ацтеков. Не знаю. Профессора довольно быстро выперли из университета, но многие уже поверили ему. Перед испаноговорящими закрывали рестораны и бары. Даже перед теми, чьи предки родились здесь сотню лет назад.
Между тем, как и следовало ожидать, болезнь истощила собственные силы. Инфицированные до того осмелели, что перестали впадать в безотчетную панику, когда слышали чей-то чих на противоположной стороне улицы. Но Мексика оказалась не резиновой. Нельзя запихать в страну черт знает сколько миллионов человек и рассчитывать, что она не лопнет по швам. Некоторое время держаться в границах помогала крупномасштабная программа помощи, но продовольствия на всех не хватало. Организации, занимавшиеся распределением и доставкой, не справлялись. В портах вырастали горы зерна, но до беженцев в глубине материка оно не доходило. Голод гнал людей все дальше на север, к границе США с ее ограждениями, заслонами и стенами, возникавшими на пути незаконных иммигрантов. Здесь, как говорится, неодолимая сила столкнулась с непоколебимым препятствием.
Вот еще одна газетная вырезка. В ней интервью с американским полицейским, несущим патрульную службу у мексиканской границы в день Прорыва.
Потоп, захлестнувший Америку, начался в жаркий, сухой майский день. «Беженцы превращаются иногда в армии вторжения», — пророчески заметил один комментатор, но сотни тысяч американцев собирали продовольственные посылки и добровольно помогали предотвратить гуманитарную катастрофу. Мы, как нация, изо всех сил старались сделать то, что надо.
Через некоторое время каждый штат принял определенное число мигрантов. А поток продолжал прибывать. Студенческие общежития, отели, армейские полевые лагеря, круизные теплоходы — все было забито под завязку. Вы могли придти в супермаркет в понедельник и обнаружить, что все в порядке. Но уже во вторник стоянка для машин становилась пристанищем полутысячи бразильцев, живущих в городке из картонных ящиков. То же творилось в городских парках. Палатки и навесы из палок и пластиковых мешков стали жилищами для миллионов беженцев по всей стране. Конечно, им всем хотелось есть. Всем требовалась чистая вода. Лекарства. Одежда. Обувь. Да, будь оно проклято, мы сделали все так, как надо. Мы старались их накормить. Но этих людей было слишком много. Полуживые, изможденные ублюдки — я не вкладываю в это слово никакого оскорбительного значения, поверьте, — заполняли улицы, прося хлеба. Ни угроз, ни насилия, ничего такого. Почти никто не говорил по-английски, поэтому иногда создавалось впечатление, что всем им по силам только одно слово — хлеб. Вы ходили по городу и всюду натыкались на молодых, красивых бразильянок или мексиканок (хлынувший на север поток, похоже, увлек за собой чертовски много мексиканок). Они смотрели на вас прекрасными карими глазами, в которых застыла мировая скорбь, протягивали руки и произносили только одно слово:
— Хлеба.
— Хлеба.
— Хлеба.
Поделиться книгой: