Дворцовая площадь
На площади Дворцовой — дождь И если ты в сопровожденьи Пяти охранников идешь В раздумьи, да еще в волненьи… То против Зимнего, до пят Штаб Генеральный замер строго Там кони (Клодтовы?) висят Колонна встала как беф-строган Лишь там державность горяча, Там слезы застят мое зрение, Единственная, как свеча Колонна для успокоения… А больше нет в России мест Ну разве Кремль с Петром сравнится? Россия кто? Большая птица Впотьмах присевшая на крест. Законы Хаммурапи
Учу законы Хаммурапи, Чтоб терракотовых вождей Диктаторов чужих сатрапий Я понимал бы как людей… В горячей мгле Мессопотамий Там где поэт Саддам Хусейн Создал режим гиппопотамий А янки прыгали в бассейн Потомки бродят Хаммурапи Стенают и стреляют вдаль А с терракотовых сатрапий Собрали финик и миндаль Эдем меж Тигром и Евфратом! …Затем повесили его, Кадык его объяв канатом, И снявши смерть на видео. Ф. И в тело ваше узкое, глубокое. Мое заходит тело одинокое И тело ваше, влажное, кривляется, Сжимается, дрожит и разжимается… В окно заглядывает небо любопытное Что в комнате возня парнокопытная Что фырканья, что стоны, сквернословия И грива ваша виснет с изголовия… Ф. Бедрышки хрупкие ваши Всех и овальней и краше… Груша! Какие лекала! Помню, собакой стояла, Попкой красивой играя, Сука моя молодая! Девка моя! Потрох сучий! Мучай меня дальше, мучай! Сдавливай задним проходом, Путайся, хочешь, со сбродом! Но приходи, улыбаясь! Вечером, переминаясь, Стаскивай куртку в прихожей Не добираясь до ложа, Стань моя девочка, doggy, Шире раздвинь твои ноги… Старый развратный козел, — Ввел я себя в тебя, ввел! «Сука, кобыла, собака… Вот тебе, вот тебе!» всяко… Ведь все ушли в конце концов
По-деловому ездят «кары» Туда-сюда, сюда-туда Сквозь затрудненные бульвары Сквозь пережитые года Еще «полуторки» я помню Они в резине молодой А в них стояли, словно кони, Солдаты потною толпой, Голов ежи, на них пилотки Послевоенные улыбки Тех женщин ботики и «лодки» Да, были среди них красотки, Хотя вокруг не пели скрипки… Рычали краны и прицепы Собою стройки бороздили Эфир? «Хованщины», «Мазепы»… А вдалеке кирпич носили… Отец мой, в гимнастерке новой Журнал он «Радио» читает А мать стоит на все готовой, Но для чего, сама не знает… По-деловому ездят «кары» По набережной, где река Лежит пустая… За бульвары. А ну-ка выпьем коньяка! За тех, кто жил, их больше нету За женщин в ботиках, отцов, Тех, чей сапог топтал планету За этих русских храбрецов Ведь все ушли в конце концов… Фифи (вид из спальни)
Она на чертика похожа! Промежность кремом натирает Видна мне, как, согнув в прихожей Колени, в туалет шагает… Она — моя большая драма Она — последняя быть может Моя возлюбленная дама. Ведь жизни путь-то мною прожит?! А я в постели пребываю, Я жду ее, сейчас вернется Из темноты я наблюдаю, Как на свету ей все неймется. В век маньеризма эту деву Живописали бы охотно. Тонка, изящна, бедра, чрево, — Все хорошо бесповоротно. На грациозных и высоких Ногах несется груша-попа Там, в недрах жарких и глубоких Для каждого быка — Европа Черноволосое отродье! Еврейка Древнего Египта Тобой любим я даже вроде, О, дочка Сциллы и Харибта! Из окна
Заходит солнце. Дом восточный Дом генеральский, сильный, прочный На набережной освещен Стал бледно-желтым, сильный он. А я, которого квартира В юго-восток обращена Слежу с вниманьем командира На небеса, на времена Там неба синяя туника Там пара пятен облаков Там происходит зло и дико Общенье бесов и богов Вниз падает незримый демон Природа в рев! Природа в вой! И мы не знаем точно, где он Но был визгливый и живой… Там лапок точки и тире Там бог клюющий падишаха И обнаженная, как Маха У Гойи, стрижена каре Плывет Фифи на небосклоне Лежит, обрублен ее хвост, Бледны ее глаза, ладони Иссечены кнутом корост… Заходит солнце. Дом восточный Дом, помещенный над рекой — Москвой и желтый и порочный, Покрытый солнечной корой. Послужит местом, где девица Фифи опустится, вздохнет Черноволоса, бледнолица Через чердак ко мне войдет… * * * От императорского Рима В Москве нет ничего, пойми! Здесь женственность неоспорима Лишь громко хлопают дверьми, Но мужественности ноль здесь, Дима! В Москве как будто бы в улусе Приземистых сараев ряд В метро Коляны и Маруси, Сомкнувшись бедрами, стоят. Тот, кто не самка, тот кастрат. Бездарный город! Монументы Здесь редкость, если б не Сталин То изучали бы студенты Сплошную степь, а Кремль — один. От императорского Рима В Москве ну разве что есть МИД Как храм Змеи, смотри-ка, Дима, Он над Смоленкою висит. Степей московских мерзлый глянец Мороза неживая гладь В Москву приедет иностранец Ну разве только умирать А не средства свои влагать… Прекрасны наших женщин глуби А вот земля у нас плоха Шесть месяцев мы ходим в шубе И нету лоз для коньяка… Красотки наши безотказны, Однако, как они глупы! Мужчины русские бессвязны. За Геркулесовы столпы, Глянь внутрь свободных Португалий Другая жизнь, цветет лимон А здесь ни пляжа, ни сандалий И не танцуют вальс-бостон. Фифи в Хельсинки
Фифи лежит, во сне я вижу, С мужчиною большим и рыжим Под потным этим простаком И стонет от него тайком… Фифи раскрыта как тетрадка, Она забыла обо мне Там в Хельсинки, под финном сладко Язык плывет в его слюне… Его бесстыдный член в ней шарит! Ее в волнение привел! Сейчас еще разок ударит, Фифи слаба, ведь женский пол Настроен на экстаз насилий, Вот финн ушел, она одна, Стук в дверь. Открыла без усилий, Шеф входит. К шефу, как жена… Она, нагая, приникает, А он ее меж ног ласкает И как собачку ставит в позу… И членом мнет, мерзавец, розу. Идет качание, долбеж… Фифи, ты и ему даешь? Фифи с итальянцами
Вижу я международно (в злые губки не целуй!) Что в тебя вошел свободно Итальянский красный уй. Что, его не вынимая, В задик вдруг вошел другой, Что пипи твоя ночная Вдруг подернулась слезой Что и в ротик твой шершавый Засадили третий, злой. Издевались всей оравой Итальянцы над тобой Чтоб, униженная, тихо Ты сидела бы потом С писькой красной, как гвоздика, Пахнув спермой и котом. И тебя по бледной коже По шарам тяжелых век Облизал бы вдруг похожий На меня вдруг человек… * * * Ты любишь твой желтый берет, Ты любишь твой желтый берет, В кафе никого больше нет Нам танго играет квартет. В кафе не пришел никто Сегодня. Где Жан Кокто? Где друг его Жан Марэ? Здесь дело не в ноябре… Ты любишь твой желтый берет Он лихо, берет надет За ним, за окном Paris Смотри на меня, умри… Какой же я был молодой… Сидел там в кафе с тобой Веселый и пьяный был, Твой желтый берет хвалил… На площадь!
На площадь! Родина! На площадь! Где стяги северный полощет Тревожный ветер колесом Мы их ряды собой сомнем И будет жить гораздо проще… Мы будем Родину беречь С ее горящими глазами И берега ее стеречь И расширять родную речь Над казахстанскими степями… Мы Русь, уверен, заберем, Поэтому беги на площадь! Под проливным беги дождем Где стяги северный полощет. Россия хочет перемен! Беги, хватай друзей за руки, Не будет больше серых стен И серых лиц, режима скуки. Полковников пинком под зад Да здравствует живая площадь! Ты рад? И я безмерно рад! И мы стоим единой рощей. Собою ветер шевеля Прекрасны и разнообразны Страны печали утоля И все места отмывши грязны… «Подвиньтесь! Мы, народ, тут встанем!» И из-под наших хмурых век Всю площадь огненно оглянем Народ-хозяин. Человек… Ф. Эх, из чайничка-кофейничка, Я тебя бы поливал Чтобы ты росла бы веничком, Ну а я бы ликовал… Ты, Фифи, Фифи моя цыганочка, Ты жидовочка моя, Есть в тебе, подружка, раночка, Что люблю тревожить я. Я люблю, люблю ее растягивать Часть себя в нее влагать, А ты любишь, девка, вздрагивать, Когти в спину мне вонзать… Эх из чайничка-кофейничка Поливал тебя бандит, Ты расти, расти мое растеньичко, Мой подружек Афродит… День Победы
Я полон гулов детства моего Народа бесшабашного и злого, Орущего прекрасно бестолково, О, пьяного народа торжество! Безногие мордатые орлы На пьедесталах бюстов вдруг ансамбли! Летящие за водкой (им до баб ли?!) Подшипники визжат как кандалы… Теперь вас нет. Смирились под землей, Но я, ваш младший современник дикий, Вам подношу кровавые гвоздики С упавшими: слезинкой и соплей… * * * Пейзаж желтеет. Набухают На деревах московских почки Уже в колясочках катают Младенцев, самки-одиночки… А я корплю над текстом «Мозес» Над египтянином тружусь И в запах горных алых roses, То погружусь, то окунусь… * * * Поеду что ли, в Вавилон, А то бои идут в Багдаде, Греми, обшарпанный вагон, Сидят вокруг арабы-дяди. Рябит от фесок и бейсболок И в полотенцах на плечах, Мужчины свешивались с полок… Поеду в Вавилон на днях. Там по тропинкам Вавилона, Где овцы протоптали путь Ходили же во время оно, Пророки же, чтоб словом дуть. Чтоб обличать царей, и овцы Смотрели мирно из-под век Адепты Ганди и толстовцы Зачем безумен человек Исайя, что кричишь, Исайя?! Ведь все равно придет Христос И по волнам ступня босая… Дорога свяжет, не бросая Нас с Вавилон, под стук колес. * * * Ветер. Вечер. Свет линейный Перспектива нулевая Он сидит ввиду бассейна Силуэт сидит у края. На плече его блик солнца, Он сидит ко мне спиною Молодого вавилонца Светлый нимб над головою… Молодой мессопотамец, Арамеец ли, шумерец? Плеск воды и света танец Это мой единоверец, — Мне не нужно поворота И лица его не надо, Я-то знаю, что он кто-то Не из Рая, не из Ада… Фифи в виде француженки бреет п
Весна. Мир сетчат и салатов, Пора уже сажать фасоль И паучишек-акробатов Видна дорожная бемоль Из-под поверхности ребристой Зимой там подоконник был Колонной бледною туристов Взвод паучишек проходил… А ты? Ты брила свою щелку И пела, отведя бедро, Про Жанну, Жана и помолвку, А бритву опустив в ведро… Ты мне намеренно открыла Рукою тонкой оттянув, Все то, что лезвие не брило, Собой, француженкой, взмахнув… Ф. Какого цвета на тебе трусы?! Поганая, несносная девчонка! По тощей попе бы отшлепать звонко, На пухлой попе ставя полосы, Ремня военного, поскольку я полковник Из войска грубого суровейших вояк Не наказать нельзя тебя никак, Мой нежный, мой капризный уголовник! Иначе ты, своих не различая, Себя раздашь кому попало вдруг Желанию преступно потакая, Беря пример с развратнейших подруг. Иди сюда! Так, сиськи на колени! В ромашках у тебя твои трусы (Овальных поп прекрасных поколений Украсили укусы бы осы!) Сейчас вот я, угрюмый, многолетний Тебя сомну в желающих руках И пусть про нас с тобой распустят сплетню, Моя Фифи, Марьям, моя Sarah! * * * Два задержаны студенты Бомб при них ингредиенты Провода и изоленты… Все как водится, как встарь Вот сейчас проедет царь… И махнет рукой с канала Дочь большого генерала Полетит в канал фонарь Торс жандарма, полкареты О, российские сюжеты! О, российский календарь! Ничего не изменилось! Так же хмур и зол тиран Так же небо наклонилось Почему, скажи на милость? Русь за стилем обратилась К вам, Багдад и Тегеран? Dirty old man
Меня просмотрят в интернете Примером поражаясь «Ну?!» Старушки, дамы, даже дети Я прогремел на всю страну Тем, что лежу на девке жирной, Она же пятками сучит Мне самому смотреть противно, Что я мужик, не инвалид! Я верю, вы меня поймете! Зачем в Кремле Вам импотент? Меня возьмете и наймете, И стану я ваш президент! Жорж Клемансо погиб в минете, Жорж Помпиду любил партуз А Клинтона с Левински (дети!) Я превзойду в один укус! 22.04.2010 * * * Дети… Ну чего возьмешь с детей! Каждый в бессознанье пребывает, Бегает Богдан, как воробей, Голову склоняет, поднимает… Сашка, упоенная собой, Словно червячок она стремится А куда стремиться ей, малой? Чтобы пожевать или напиться? Дети — это глупые шары, Ничего от них не ожидайте… А скорее выйдя из игры, Будьте равнодушны, не страдайте. Катя, злобный, равнодушный мать, ДНК с изъянами, банальна, Красоту продолжит мать терять По своей системе — пятибалльна… Ваш отец — седой Ересиарх На рассвете смотрит в глубь рассвета Он — папаша Лир, ночной монарх, Не боится написать про это: Что любовь — родительская чушь, Что живут отдельно и летают Сонмы равнодушных сонных душ, И они друг друга не узнают… Людоед
Ты часть моей драмы, ты часть моей жизни, Ты, хочешь не хочешь, жена Ты темная сила в которую (брызни!) И бедер твоих белизна. Ты узкий проход, ты ужастик-ущелье Ты косточек с мясом набор. Так буду сидеть на твоем чудо-теле я Тебя пожирать как Бог Гор! Начну тебя с трепетных губ между ног И с львиных зубов бесконечно роняя Столь вкусные нити тебя и трусов Я тигром тебя загрызу, о родная! Затем я раскрою твой тесный живот, Запутав в кишках похотливые руки, Я страстно вопьюсь тебе в мокренький рот И будет священным съедание суки… Ф. Она придет И ляжечкой о ляжку Потрет И суковатого бродяжку Взглотнет И будет туго и спокойно Язык и зубы: жернова И так причмокивает знойно… О, острова! О, острова! * * * Старик гуляет, заложив за спину руки, Он на бульвар бежал, оставивши квартиру, Здесь шумные ему не докучают внуки, Гулять ушел, и хватануть эфиру, Не слышать и не видеть театр Кабуки — Его ужасной бабушки-жены… На старике отглажены штаны Начищены до блеска его туфли И лишь глаза веселые потухли При общем ликовании весны… Он
Он — старый изверг, сексом бредит Он презирает «дебет-кредит» О девок трет свое яйцо Он старый монстр в конце концов! Он юношей недавно был Поскольку возраст свой забыл Еврейке юной, натирая, Щель, шепчет ей: «Моя, нагая!» У голенькой сосет из губ, Он девкоед и девколюб! * * * «Ты плотояден, словно зверь! Ты пьешь вино железной кружкой! Ты обзавелся, плюс теперь И похотливою подружкой! Когда возьмешься ты за ум!» Мне снилась мать моя живая Стоит в пустыне Кара-Кум И обвиняет меня, злая, А я присел на табурет В пустыне Кара-Кум светает Мне матери ответа нет… Звук никакой не вылетает Из глуби горла моего… А мать стоит и машет палкой, «Родила сына одного, Но блудным сыном стал он, жалко!» В прошлой Польше
С летом будешь ты на «ты», Дети, внуки и кроты… Щавелевые борщи, Мухи, блохи и клещи… Лето медленно подходит (Удаляется — бегом!) Лето хриплый хрип заводит Патефоном с петухом. Если к лука килограмму Подложить редиски пук К краю рамы сдвинуть даму, Будет дача и досуг… Если китель вдруг военный Появился на стене Значит в доме спрятан пленный И скорее «да», чем «не…» Красноармеец убегает За котенком с молоком А Пилсудский нам моргает: Маршал, демон, военком… Жарко… Налетели осы, Три огромные осы Исторически курносы Там настенные часы Там сокрыты в летней сини «Чудо Вислы», мрак «Катыни»… * * * В море льются нефти бочки Бочки «баррели» зовутся Это все еще цветочки, У природы слезы льются Катастрофы по цепочке Пострашнее революций От исландского вулкана Только воздух просветлел Глядь, в заливе Мехикано Взрыв. «Петроль» Петроль! Путана!» Сам Обама стал как мел, Потому что нефти силы Штаты, видно, похоронят Не талибы, не тамилы, Не иракские громилы Но из недр бочки гонят… Хлюпает вино петроля, Что ж, такая ваша доля… Бьет прибой в Луизиану В Алабаму бьет прибой Черный, вязкий, по Корану То колдун с Афганистану Плюнул в янки. харкнул злой… Воспоминанье
В Москве нету свежей рыбы Вот в Ницце, в Марселе, там Повсюду жареной рыбой Несет с вином пополам И там мы сидим, мадам… Там к вечеру город целый Становится рестораном, О как хорошо быть белым Writer(ом) обезумелым Writer(ом) очень пьяным… Толпы многотысячный гул, И шум ото всех столов Где каждый турист свой стул Подвинул либо нагнул, Откинулся, весь багров. Объевшись морских даров… Тебя подмигнул араб? Разделаюсь я с арабом! «Ты вздумал шутить с саабом?» Араб оказался слаб Облили его кебабом… А после спустились к морю, Ты туфли свои сняла И я стоял на дозоре Пописать ты отошла… И очень смешной была Молодость-сука зла. Молодость — это горе… Поскольку в РФ, в ноги, Глядя в тюремную стену, Я молча считал кирпичи… Я больше тебя не раздену… И не войду в ту пену, Которая там кричит… Там writer с певицей хмурой Идут, пошатнувшись, парой, Одною сплошной фигурой А попа ее — гитарой, И он там еще не старый Над ними кружат амуры В ногах их рычат котяры… В ожидании Фифи
I Поя… Фифи, иль не появится? Ко мне приехать ей понравится? Сегодня вечером, когда, Зажжется Сириус-звезда? Спустившись с неба в авионе, Переведя немного дух, Как матерь божья на иконе Худущая, с глазами пони, Она в такси приедет вдруг! Чуть заикаясь в букве «ка», Попросит выпить коньяка, Поскольку оный не найдется Она в «мускат», в бокал вольется А позже в ванную уйдет Где совершит переворот Вернется уж не Матерь Божья, А Магдалина придорожья. Свиреп подросток молодой! А сиськи, сходство ей с козой Вдруг подчеркнут, и ее плоть Познаю я, прости, Господь! Плоть козочки, кобылки-пони И мы ускачем от погони… Поя… Фифи, иль не появится? Ко мне приехать ей понравится? II Ну и где ты, Фифи? Я хожу и психую. Я глотаю вино, Прикасаюсь я к «кую», «Вы гражданку Фифи не видали?» — Вопрошаю я взором оконные дали… Она пахнет теплом, Она домик для пчел, О, в нее я вошел! О, Шалом! III Ночные бабочки летают Как черный тополиный пух, Они собою запятают (Как запятые в ней порхают!) Всю комнату часов до двух… А я сижу и зол и бешен, Желавший твоего огня, Чтоб твоих вишен и черешен Было бы вдоволь у меня… Что ж ты ко мне не прилетела? Иль заикаешься с другим, Его заманивая смело, Преступным телом молодым..? Ф. Действительность так фантастична! Она по-своему мила Вот в зоопарке (не столичном) Ты со слоном видна была Вот и с жирафом постояла В твоих лиловых сапогах Ты и фламинго обнимала Им пах, уверен, твой пропах Зверей «по мылу» мне прислала, И я их долго лицезрел Меня, скорее, удручало: «Кто же ее запечатлел?» Хотя циничный, злой и страшный Корявый труженик борьбы, Привык политик рукопашный Я мухоморы есть грибы, Ходить под кепкою с ментами, Порой сидеть в глухой тюрьме И все же я бессилен с вами Как перед самкою саме… ц, и мне совсем не безразлично, Кто экзотичных сняв зверей, Имел вас в позе неприличной В отеле сразу у дверей… И, не снимая аппарата, Тобой стуча об объектив, В тебя вонзался воровато… Надеюсь, молод и красив… Ф. Если девка своевольна, Непослушна, неправа, Ей приятно сделать больно, Ей сдавивши шара два. Ей, отрадно раздвигая, Полушарья ягодиц, Зло шептать «Ну что?», втыкая, Самой тесной из девиц. «Будешь слушаться?» — «Не буду!» Заикается от злости, «Ну, тогда подвергну блуду, Как подстилку, как Иуду, Словно нищенку в коросте…» Крик: «Тебя я ненавижу!» «Ненавидишь?» Тык в проход «О, как я тебя унижу! Обхвативши твой живот..!» Девки любят униженья, Им приятен нервов звон Тела легкие мученья, Вызывающие стон… Над Коктебелем во сне
О, Коктебеля скромные утехи! Холмов полынных полотно, И обжигающие чебуреки, И известью гашеное вино! О, солнце раскаленное Тавриды! Пирог слоеный желтых берегов Как будто бы гиганты Атлантиды В изгнании здесь жили без богов Я, узами скрепленный Гименея, Здесь с женами «одна» и «два» гостил Страстями молодыми пламенея Их на гранитах и базальтах пил… Их рук остались, видишь, отпечатки, И сохранили горные орлы Соития на зорких глаз сетчатке Поскольку наблюдали со скалы… Коктебель: воспоминание
И лета мирный запах щей (Иль это суп из овощей?) Разрушенная колоннада… Мне ничего в Крыму не надо Помимо брошенных вещей… Здесь камень горный лег столбом, Здесь черноморское ущелье А тут из скал курится зелье У дамы-ведьмы в голубом… Ей-богу, я простой пацан С интересующимся взглядом. Хожу с большой водою рядом И головы несу качан… А лета мирный запах щей (Иль это суп из овощей?) Из хаты «тiточки» Маруси Той, у которой ходят гуси И по двору, и вне дверей Большого, важного сарая… О, господи, не надо Рая, Ты помести меня у скал Чтобы поселок Коктебеля Собою море прикрывая А псы искали бы трюфеля..! * * * Косое солнце выходило Стояло, ослепляя дом, Пейзаж неистово коптило, Попутно зажигая хром, И никели автомобилей, Взрывая до десятка раз Железные бока рептилий. Прохожему сжигая глаз… В детстве
Антропологов с немецкими фамилиями Продвигавшихся по Нигеру с флотилиями Археологов — ученых из Германии, Заболевших пирамидоманией. Белокурых бестий с сломанными шляпами, Окруженных неграми с арапами, Улыбающихся, стоя с карабинами, С тушами слоновьими и львиными, Я любил при тусклой лампочке разглядывать, Я вгрызался в мясо книг, способных радовать И мне нравились шикарные истории Европейцев, основавших лепрозории Вдохновляли меня дамы тонконогие Белые чулки их, юбки строгие Лица, осененные панамами Я мечтал дружить с такими дамами… Ф. Живу, чудак, «memento mori» Влияет только в смысле том, Что рву я мартовским котом Тебя на части категорий Живу, чудак, вожу губой По твоим прелестям, подруга, Себя в тебя вбиваю туго В твоей промежности шальной. Там, с бледно-розовой подкладкой Я до утра играю сладко Как будто егерь молодой… Либо охотник, конюх смутный Сплелся с девицею распутной Одной распутною весной И стон стоит и «Боже мой!» До дрожи зелены в окне Туберкулезные растенья А ты скажи «спасибо» мне, За тот экстаз столпотворенья, В который я тебя вовлек Терзая твой разрез, зверек! Небытие
С небытием встречаться рано, Пожалуй, мне еще успеть Придется деду-хулигану Немало девок претерпеть Небытие, качая шеей Пусть ждет меня чудовищем И наблюдает свирепея Как я у девок мякоть ем Как глупые и молодые Лежат и стонут и мычат Как сиськи их нестроевые И животы у них торчат… — Слезай, проклятый, с этой внучки! Хрипит ко мне небытие. — Не отрывай меня от случки! Приди позднее — еее! И, фыркая и рассердившись, Стоит поодаль в темноте Пока я с внучкой вместе слившись, Ее качаю на хвосте… Сметана нынче уж не та…
Сметана нынче уж не та, Нет густоты в сметане Как будто молоко дают Коровы-пуритане Редиска нынче уж не та Упругости в редиске Не нахожу я ни черта. Как грудки гимназистки, Редиски были при царе, При Сталине все были А в современности поре Смягчали и оплыли… На хлеб противно мне смотреть, После войны — был сладкий Тяжелый, сытный, молодой. Не то что нынешний — пустой И словно вата — гадкий. В еврейском квартале, 1984
Цирюльник кофе пьет густой, Парикмахером воображая, А музыкант идет с трубой Домой, ругаясь и хромая. Вот лавочку закрыл еврей К метро «Сент-Поль» бредет усталый И давит девочка угрей Покрыта шалью обветшалой На подоконнике стоят Бутылка, с кружкою молочной Угри меж пальцами скользят Внимая музыке восточной Рю дэз Экуф в рю дэ Розьер Вливается как бы копытом А я гляжу из-за портьер В мир литератором небритым, Моя подруга ходит петь, Печальной, в кабарэ ночное Мне предстоит всю ночь сидеть И Дафнисом мою ждать Хлоэ… * * * Банальный люд, простой, как пыль, Как в Риме, или Тегеране, Повсюду одинаков стиль, Что в Библии, а что в Коране. И даже Торы кто адепт, Кто Яхве строго почитает Всяк одинаково одет, Мобильник, джинсы из Китая. Поедешь в город Амстердам Там также пьется «кока-кола» И среди будничных реклам Голландцы бродят полуголо… Ох, надоела нам земля! Весьма прогорклая планета, Впотьмах начавшая с нуля, Где ж межпланетная карета?! * * * Быть может потому что дождь, Быть может, потому что сильный, Ты — старый парень много пьешь, Ты, старый парень, что, двужильный? Быть может, потому что дождь, Ты, старый парень, опечален, И в пять часов уже встаешь, В одной из двух возможных спален… Глядишь сквозь толстый слой дождя Все было, все красиво было У одинокого вождя Подружка — страстная кобыла… * * * Лежишь, Фифи, подростком белым… Длинен твой позвоночный столб, Объектом столь незагорелым Он в попу, лучшую из колб, Перетекает, раздуваясь, Люблю тебя, моя тинейджер, В тебе я роюсь, опьяняясь, Как вдруг напившийся нью-эйджер… Аптека
Металлический запах лекарств Атмосферой скончавшихся царств В нос шибает, гнетет человека В помещении с нимбом «Аптека» В помещении с этим названьем Входят старцы, томимы желаньем Утолить свои язвы и боли, Там горчичники, капсулы, свечи и соли, Нашатырный укус аммиака С валерьянкой смешался двояко… Там таблетки такие дают От которых иные прекрасно живут, Там для женщин стыда и морали Продаются такие спирали, Что препятствуют деторождению, О, Аптека, ты Химий богиня! А рецепты несут предложения О слиянии Яня и Иня… Love Making
И словно злостного гимнаста, Тошнит с подходов полтораста И словно нежного шпажиста Саднит с уколов так под триста… Приходит сладкая истома С испариной у военкома Когда он саблю в ножны вставил И рукоять рукой поправил, И снова вынул, любоваться… Так мы с тобой привыкли драться… Тереться нежно друг о друга В часы случайного досуга Любви науку совершенствуя Причесывал тебя по шерсти я. И возвращая долг сторицей Ты озером ласкала Рицей Мои все члены молодца Так продолжалось без конца. Рыбки
Рыбки золотые, Рыбки с перламутром, Кормит их Хозяин В нашей зоне утром Белый и пузатый В гимнастерке гадкой Это подполковник Жить при нем несладко В лагере далеком Среди зоны красной Рыбкой быть отлично Зэком быть опасно. Перешлют мне с воли Щучку молодую Вот она распорет Рыбку золотую Рыбке с перламутром Горло перекусит Как тебе тебе, Хозяин, Рыбный суп по вкусу? Ф.
