Запах вечера

Светлана Хмельковская

Запах вечера

...Прожить бы всю нашу жизнь, как этот день, как великое, одно-единственное долгое прощание... Бродить и не задерживаться нигде, бродить из го­рода в город, от цели к цели, от человека к чело­веку, бродить, нигде не задерживаясь, даже там, где любишь, где охотно остался бы, даже там, где разобьется сердце, если пойдешь дальше... И не ждать будущего, а настоящее воспринимать, как вечно преходящее... И так целую жизнь... завоевы­вать, чтобы потерять, и вечно идти дальше, от прощания к прощанию...

Макс Фриш. «Листки из вещевого мешка»

Тихий всплеск — весло мягко выскользнуло из воды. Лиля смотрела на блестящие капли на черном влажном дереве. Какое-то время лод­ка плыла без помощи весел, угадывая желаемое направление. Издалека доносились песни гондо­льеров. Вскоре они завернули в переулок, где го­род уже почти не издавал звуков. Закат скользил по окнам домов, солнце уже окунулось в море, весла в избытке черпали его. Но несмотря на то, что солнце плескалось, отражаясь, затапливало темную воду, несмотря на то, что она, казалось бы, поглотила столько тепла, — отдавала только сы­рость, холодом тянуло со дна лодки. Город осто­рожно вечерел...

— Куда теперь, синьорина?

— Остановитесь здесь.

Лодка мягко коснулась угла дома и слег­ка развернулась в сторону. Часы на Сан-Марко пробили шесть. Их звон был слышен и здесь, хотя они находились достаточно далеко от цент­ра. Лиля намеренно избегала шумной, затоп­ленной туристами площади. Она выходила туда ночью, когда толпы туристов увозили катера-такси и гондолы. Бесконечно щелкающие фо­тоаппаратами японцы, похожие друг на друга и оловянных солдатиков, грустные маленькие ки­тайцы, одетые в неизменные шорты и кепки ев­ропейцы, толстые галдящие американцы. Они растаскивали этот город по частям, оставляли на его древних стенах отпечатки жадных взгля­дов — чужое удивление красоте и гармонии, ко­торой уже почти не существует в мире. Их было слишком много, они заполняли собой узенькие улочки и мостики, вываливались из гондол, го­род обессиленно глотал новые и новые порции туристов, пытаясь более равномерно разместить их — пустить в плавание по своим артериям. Но они упорно концентрировались у сердца — Дво­рец дожей, Сан-Марко. Неизменные пакетики с кормом для ошалевших от количества людей и еды голубей, которые поведали уже, очевидно, всем птицам мира, что здесь обычно творится. Это была не ее Венеция.

Взяв лодку, она старательно избегала Гранд ка­нала и плыла, несмотря на недоумение, а иногда и протесты гондольеров, далеко-далеко по узень­ким каналам, заглядывая в окна домов. Иногда солнце золотило только их крыши. В глубине, в об­разовавшемся колодце, царила чарующая тиши­на. Лодка останавливалась, медленно вращаясь на месте. Лиля куталась в плед, сжимая путеводи­тель в руке. Гондольер не спорил с синьориной, не пел и не докучал рассказами стандартных исто­рий. Он ждал. Она медленно пила этот город, и он, как хороший коньяк, разливался по ее телу, остав­ляя приятное тепло, отпуская тиски сковавшего тело обруча забот, тревог, беспричинной или обоснованной тоски и неудовлетворенности. Он входил в нее, заставляя учащенно биться сердце, нежил, как руки умелого мужчины, обволакивал своим теплом, и она охотно растворялась в нем, отдавалась ему. Городу. Мужчине. Ему.

Окна устало обратили к ней свои темные прое­мы. Они вошли под мост, Лиля закрыла глаза, она успокаивалась и оттаивала здесь, приходила в гармонию с самой собой — ощущение, которое можно постичь только в полном одиночестве в чужом далеком городе.

Приехать сюда одной, не будучи связанной работой, ограниченной временем, терзаемой муками совести по поводу не осмотренного «всего» списка достопримечательностей, обре­мененной влюбленными в нее мужчинами с их навязчивым заглядыванием в глаза; или тем, для кого она снимала бы здесь звезды с неба и кидала их к его ногам, дарила этот город, была бы гидом, организатором, переводчицей и лю­бовницей, старалась бы быть умной, остроум­ной, сильной и всегда на уровне (сочетание всего этого напрягает не только мужчин). Так вот, идея приехать сюда одной давно занима­ла ее, превратилась в желаемую цель и страсть. И вот она здесь. И без никого. Она получала все удовольствие сама, тратила деньги с бешеной скоростью и расточительством и смеялась это­му, как напроказничавший ребенок.

Экономные до тошноты немцы убирались от­сюда до наступления сумерек, чтобы переноче­вать на побережье в 50 километрах от Венеции. Да, это было разумно. Но это не к ней. Они сбе­гали с этого праздника, не вкусив и не выпив его по-настоящему, чтобы трезвыми проснуться на следующее утро.

И тогда этот город оставался ей. Она не прос­то прикасалась к этому празднику, она жила в нем. Она выходила в город под утро, когда он уже оправлялся от потока людей. Ветер сдувал прикос­новения тысяч чужих рук к перилам мостов, вода смывала следы чужих восторгов с камней домов. Город жил своей жизнью. Он устало присаживал­ся на ступеньки перед храмом, переставая быть дорогой игрушкой в руках избалованных краси­вым туристов. И тогда она выходила почувствовать его, посочувствовать ему, поговорить и послушать. Чтобы утром вернуться в состоянии усталой рас­слабленности, опьяненной морем его запахов и ощущений — звуков в это время почти не было. Вернуться в свой дорогой отель с маленькой ком­наткой. Абрикосовый цвет стен, старинные карти­ны на стене, первые лучи солнца на еще не рассте­ленной кровати. Спать я здесь не буду. Для этого есть другие города.

— Извините, синьорина. Время подходит к концу, а нам еще нужно вернуться к мосту Вздохов.

— Что ж, везите.

Лиля поежилась, стало довольно прохладно. Все-таки уже сентябрь. Любимый месяц. Лето — потрясающее, которое невозможно не любить и просто так, без аргументов, — закончилось. Но за ним начинается эта чарующая сказка, когда спа­дает жара, разъезжаются пресловутые туристы, люди забиваются в свои ячейки, занятые рабо­той и учебой.

Начало месяца обычно слегка пугает холода­ми. Но ты, затаившись, ждешь своего часа. Да, достаются теплые вещи, ты тоже включаешься в другой ритм жизни и работы, но все это — ви­димость. Ты не прячешь купальник и пляжное полотенце, ты оставляешь лазейку в графике работы, чтобы, когда вернется Оно, — ускользнуть туда, в Него. Что это? Все-таки лето? Бабье лето? Нет, это не лето, это время — когда еще все воз­можно. Это сентябрь.

В ее родном городе это всегда самый прекрас­ный месяц, он хорош, оказывается, и в других городах, поэтому всегда стоишь перед дилем­мой: уезжать или нет в это чарующее время; или что-то пропустишь там, или что-то не уловишь здесь. Золотая паутина в звенящем прозрачном воздухе, спешность неяркого солнца, особый шум осеннего моря. Нет, это все-таки там, дома. Здесь по-другому. В этом году она успела насла­диться сентябрем у себя и успеть еще сюда, где теплее, где можно поймать еще кусочек лета, еще кусочек счастья.

Вполне закономерно, что я познакомилась с Ним в конце сентября. В этом месяце в воз­духе слишком большая концентрация счастья, и я слишком открыта каждой клеточкой своего тела для его восприятия. Поры жадно впитывают, душа обнажена и готова, каждую секун­ду готова к чему-то: страсти, чувству, любви... У меня пониженный иммунитет в этом месяце, надо быть впредь осторожной. Хотя о чем это я? О какой осторожности? Пусть будет еще, я согласна, я готова, мне не жаль себя.

Они подплыли к мосту. Итальянец помог ей выбраться из гондолы, она расплатилась, он улы­бался, приглашая приходить еще и именно к нему, если синьорина пожелает остаться в этом городе и захочет еще покататься.

— Да, синьорина пожелает остаться. Да, на­верное, приду. Спасибо.

Лиля шла по Сан-Марко, когда уже почти стемнело. Наконец-то здесь относительно пус­тынно. Последние катера увозили запоздавших туристов прочь из этого города. На площади ветер гонял пакеты от корма, обертки от моро­женого, банки от колы. Итальянцы не особенно спешили убирать все это.

Ее отель находился достаточно далеко от площади, чтобы весь этот туристический хаос не раздражал ее, и в то же время туда вполне можно было добраться пешком.

В отеле почти не было жильцов. То ли из-за цены, то ли из-за времени года. Как раз то, что ей надо, ее время года было любимое, а цена в дан­ном случае не интересовала.

Лиля толкнула старинную деревянную дверь с решеткой. В маленьком холле никого не было. Она позвонила в стоявший на стойке колоколь­чик. Возникший тот же час портье, молодой мальчик с черными кудрями и ослепительной белой улыбкой, протянул ей key . Она поднялась в свой номер и захлопнула дверь. Как она любила этот момент! Весь мир оставался там, за дверью. И здесь, и дома. Эту прелесть может понять толь­ко тот, кто долго жил один и кому это в радость. На этом пространстве, на этой территории, нет никого, кроме тебя. Пусть она небольшая, эта территория, но она ограничена рамками, за ко­торые никто(!) не может войти. И здесь царит твой мир. И ты можешь говорить, если захочешь, с самой собой, спорить и что-то обсуждать, можешь петь, не боясь, что тебя, не дай Бог, кто-то услышит, можешь включать везде свет и наслаж­даться тем, что никогда и нигде не экономишь. И никто не скажет тебе выключить его. Никто не войдет в это пространство без твоего желания ни присутствием, ни движением, ни звуком.

Дома у Лили царил идеальный порядок, мысль о том, что какая-то вещь может лежать не на своем месте, была недопустима. Каждая ме­лочь в квартире была продумана и работала на общее впечатление. Она безумно любила красоту и хотела в ней жить, сама создавая ее. Говорили, что ей это удалось. Все дышало уютом и теплой красотой, индивидуальностью и комфортом. Она очень любила гостей и умела их принимать, тща­тельно подготовившись. С годами ей все сложнее будет их заполучить, но это придет потом, пока вокруг нее еще достаточно людей, они любят при­ходить к ней, они любят ее... Она знает, что в этом счастье, но не знает, что так будет не всегда...

При своей маниакальной любви к поряд­ку в стенах родного дома она удивлялась своей привычке разбрасывать вещи в комнатах оте­лей. Она обожала вносить черты индивидуаль­ности в стандартный номер. Ванная заставля­лась косметикой, баночками с кремом, места там вечно не хватало. Дневник и книги при­давали столу вид некоторой захламленности. В шкафу никогда не хватало места для всех ее платьев, и они развешивались по имеющимся стульям и креслам.

Новые покупки она обожала вытряхивать из пакетов на кровать и сначала срывать с них все бирки, чтобы они не тяготили ее диким коли­чеством цифр и соблазном сдать эту вещь назад, потому что она в принципе не нужна. Она за­бирала стакан из ванной и ставила в него розы на тумбочку у кровати или на стол среди книг. Щетка и паста, таким образом, присоединялись к горе косметики у зеркала. Второй стакан ис­пользовался уже по назначению. Первым делом, зайдя в номер, она обычно проверяла, есть ли лед в мини-баре, остальное могло подождать. Так она сделала и сейчас. Потом распахнула окно.

Как она любила этот момент! Предвкушение вечера. Ты еще не знаешь точно, что будешь де­лать, куда направишься в этом городе, но точ­но чувствуешь, что бы это ни было — это будет замечательно. Потому что нельзя не быть счастливой вот здесь, вот сейчас, когда в окно врывается вечер с его морем запахов и звуков. В теле напряжена каждая клеточка, ты так ост­ро все чувствуешь, ты хочешь продлить эти мгновения. Ты тянешь время, вечер зовет тебя из окна, город ждет тебя. И никто и ничто не сможет испортить тебе настроение. Ты выби­раешь платье, которое наденешь сегодня. От­правляешься в душ. Капли воды стекают по загорелому телу, ты видишь свой силуэт в слег­ка запотевшем зеркале, проводишь руками по груди и бедрам. Хороша! Вода уносит с собой усталость, смывает пыль дня, ненужные и на­вязчивые мысли. В теле появляется легкость, хочется просто выпорхнуть из окна, раство­риться в этой сини где-то между небом и зем­лей, на этой зыбкой границе вечера и ночи.

Она предвкушала все это, облокотившись на закрытую дверь, она улыбалась этому пред­дверию счастья. Этого абсолютно не обосно­ванного и поэтому наиболее ценного счастья. Капли воды на твоем теле, нежный шелк пла­тья, янтарь коньяка в бокале, вечер за окном. Это может быть где угодно: в Венеции, в Пари­же, дома. Для этого ощущения полноты жизни даже не так важны декорации вокруг: Альпы или море за окном, Сан-Марко или Монмартр — ве­чер все равно наступит там и здесь. Ты неиз­бежно почувствуешь его, как прикосновение прохладной простыни к разгоряченному после душа телу. Он придет, как избавление, как дол­гожданный покой, он все равно придет, незави­симо от того, что нес с собой день.

Итак, окно было распахнуто. Лиля достала лед из холодильника, покрытые инеем куби­ки не хотели дробиться. Она поискала глаза­ми бокал. Горничная, конечно же, определила ему место исключительно в ванной. Синьори­на пьет, к счастью, не только воду. В ванной его, правда, тоже не оказалось. Пришлось зво­нить, чтобы принесли.

— Что-нибудь еще? Может быть, свежие га­зеты? Немецкие? Английские?

Вот это уже совсем ни к чему. Меньше всего ее волновал сейчас остальной мир, который, тем не менее, все равно пытался как-то ворваться в эту закрытую дверь. Лиля посильнее захлопну­ла ее за пустым бокалом. Золото виски выплес­нулось в него из бутылки, кубики льда, нырнув, оставили круги на поверхности, всплыв, собра­лись друг к дружке прозрачными влажными спинками. Она качнула бокал. Янтарные волны захлестнули их, скатились по отточенным бо­кам, обруч жидкости еще долго дрожал, не мог успокоиться. Она отпила первый глоток. На вкус это напоминало солнце.

Зачем я здесь?

Это было ее первое путешествие в одиночестве. Наконец-то мечта сбылась. Поездка не была связана с работой; команди­ровок в немецкоязычные страны было в жизни достаточно, они позволяли многое увидеть, не слишком обременяли и позволяли спокой­но и равномерно получать «удовлетворение». Счастьем это никак нельзя было назвать. Его получаешь от других путешествий и связан­ных с ними эмоций. Счастье — слишком острое чувство, оно не граничит с удовлетворенностью. Оно приходило, конечно, с первыми путешест­виями в юности. Когда ты с жадно распахну­тыми глазами и устами познаешь мир. Когда все в первый раз и не хватает ни ночи, ни дня, чтобы объять всю информацию, посмотреть и попробовать все, задушить в своих объятиях этот и этот, и этот потрясающий город. Обойти все, и желательно пешком, вникнуть во все исторические события, разбираться в динас­тиях королей и лабиринте незнакомых улиц, бросить монетки во все без исключения фон­таны и дать тысячу клятв вернуться туда с той и с тем, и с тем.

Узнавать, открывать, получать, наслаждаться. Не скажу, что так много лет отделяло ее от того периода. Но что-то определенно измени­лось. Многое казалось уже открытым и пройден­ным, большое значение стали приобретать вопро­сы организации. Раньше ты прощала этой самой организации отсутствие особого комфорта. Было почти все равно, чем куда-то добираться и где спать, спать-то уже точно не приходилось. Сейчас появилось желание брать меньше по объему, но ценнее и значительнее. Возраст приучает тебя к качеству. Наверное, этот переход — очень важная ступень в жизни, и это обязательно должно прийти в свое время. Когда ты можешь почувст­вовать качественно иной вкус жизни — это прогресс. Прекрасно, если ты уже можешь себе это позволить. Для того чтобы сформировался вкус, кроме эстетики нужна еще и материальная основа, а возраст поможет все по достоинству оценить и сохранить. Колоссальное значение приобрел момент, мгновение, может быть, потому что его все трудней было поймать.

В городе хотелось раствориться, как умела рас­творяться она. Услышать его колокольным звоном древней церкви, скрипом сорвавшейся с петли старой калитки у ворот ратуши, всплеском крыльев птиц, упорхнувших с площади, оживленным гомоном городских базарчиков, прикосновением ложки с быстро стынущим на ветру кофе в маленьком ресторанчике на набережной, шелестом желтых листьев, подгоняемых ветром, или, нако­нец, шумом моря, такого всегда разного, богатого на краски, щедрого на звуки, моего моря...

На это нужно было время. И одиночество или по-настоящему близкий человек рядом. На самом деле и первое, и второе условия были практически невыполнимы. У понастоящему близких людей не было на это денег, и даже организовать поездку для себя одной так, как она себе это представляла, она смогла только сейчас. До этого приходилось терпеть рядом «не по-настоящему близкого» одного, другого. Впечатления, беспроигрышные варианты маршрутов, однозначно потрясающие города, безупречные отели и рестораны — обоснован­ное счастье — делали свое дело: хорошо становилось, и даже так, что образ человека напро­тив затуманивался, стирался, ненужный шум его слов доносился уже откуда-то издалека, и уже, как незнакомый язык, к счастью, не чле­нился на отдельные слова. Ты улыбалась, глядя сквозь него, и «оргазм души» (ее любимое, ею открытое понятие) все-таки наступал. Как ни странно, и он мог быть автоматическим. Когда уставший от количества производимых с ним «правильных» действий организм прос­то выдает его, чтобы уже отстали. Так выдавала его и душа, сдавшись под натиском Парижа, кальвадоса, свечей, закатов, фонтанов, капиту­лируя перед обоснованным счастьем. Он наступал. Но ей было с чем его сравнить... Хотя она знала, что делать этого не нужно.

Многие сочли бы ее избалованной. Для счастья нужно было слишком много условий и услов­ностей. Но все они пропали, когда она оказалась здесь одна. И она знала, что так будет.

Купив билеты и заказав индивидуальный тур, она вылетела в Рим и уже оттуда позвонила маме, Оле и Марине — больше волноваться некому. Мама волновалась в любом случае. Девочки не задавали лишних вопросов, они, в общем-то, уже привыкли к ее передвижениям по земному шару. Квартира — на сигнализации, котов и детей, как известно, не было, цветы отнесла соседке. Какие еще привязанности? Он?

Прилетев в Рим, она купила билеты дальше. Поезд на Венецию отходил через несколько часов. Рим уже был хорошо знаком ей, и она раздумывала, как бы провести это время. И не удержавшись от соблазна, вот уже в который раз поехала к фонтану Де Треви. Такси медленно кружило по узеньким улочкам, пропуская туристов. Окна были приоткрыты, здесь еще царила летняя жара. И вот она услышала вдалеке шум падающей воды, от которого учащенно забилось сердце, предвкушая радостную встречу с красотой.

Она торопливо расплатилась. Пара шагов — и площадь открылась перед ней. Со всех сторон к площади стекались ручейки узеньких улиц, идя по которым, ты никак не предполагаешь, что они приведут тебя к этому спрятанному внутри со­кровищу. Огромный обломок древности хранил­ся здесь. Особенность впечатления заключалась в том, что фонтан занимал всю площадь, вокруг него впритык друг к другу жались стены старинных домов. Выйдя на площадь, ты практически ступал в фонтан. Лошади вздымались из брызг. Фонтан впечатлял: роскошью, размерами.

Как обычно, небольшое пространство перед фонтаном было запружено туристами, они вы­бирали удачные ракурсы, щелкали объектива­ми фотоаппаратов, старались поместить в кадр только знакомого человека, что практически не удавалось. И все-таки сегодня туристов было несколько меньше. Сентябрь и будний день делали свое дело. Лиля присела на краешек фон­тана. Вода была прозрачной, на дне серебрились горы монеток. Она залюбовалась фонтаном. Больше всего на свете она хотела, чтобы рядом была Оля...

Они дружили уже почти полжизни, но она все равно каждый раз открывала для себя новые и новые прекрасные ее черты. Черты, которые в людях уже почти не встречались, которые из­мельчали, стерлись. Она благодарила судьбу за посланного ей в жизни близкого человека. Они удивительно гармонично дополняли друг дру­га, составляли практически одно целое, будучи при этом разными, — но разными половинками одного целого. Они влюблялись совершенно по-разному и в совершенно разных мужчин, по-раз­ному реагировали и выражали или не выражали своих эмоций и чувств, тащили друг к другу лю­бимые образы (мужчин, впечатлений, ощущений, книг, фильмов, городов), растворялись в жизни друг друга до физического ощущения того, чем живет другой человек. Их разлучали частые Лилины поездки, но отовсюду она звонила, де­лилась впечатлениями, связь не прерывалась. В самых прекрасных городах мира она порой надое­дала Богу просьбами увидеть это еще раз вместе с Олей. Вместе с близким, любимым человеком пережить что-то радостное и прекрасное, иметь возможность обсудить это с ним, подарить ему это и увидеть радость на его лице. Это — счастье.

Никакие бурные романы, взаимная или безответная любовь, влюбленность, привязан­ность — ничто не могло помешать этому гармо­ничному чувству дружбы, когда оба человека готовы отдавать, любить, брать на себя ответст­венность, жить жизнью близкого человека, людь­ми и событиями, которые она в себя включает, — то есть уметь дружить. Это про них.

Скоростной поезд мчал ее к Венеции, вернее, к тому маленькому вокзалу на побережье, от ко­торого в чудесный город можно было попасть только на катере-такси. Вода со всех сторон омы­вала город, защищала и отделяла от всего остального мира. Город-музей — сказка начинается уже с первого взмаха весел. Она подплыла к центру почти ночью. Едва различая в темноте знакомые места, она безумно радовалась им. И никакие немцы не смогут отравить ей этот город.

К своей работе переводчицы она относи­лась, можно сказать, с благодарностью. Та да­вала ей самое главное — возможность увидеть мир. В ее понимании это было настоящее счас­тье. К тому же свободный график, непредска­зуемая занятость тоже были ей по душе. Работу в офисе с 9 до 6 она считала наказанием. Что вообще могут вместить промежутки жизни до 9 утра и после 6 вечера, да жалкие выходные? Иногда полная загруженность захватывала ее, погружала в бешеный ритм, потом какие-то проблемы решались, и наступало затишье, ко­торое позволяло насладиться достигнутым. «Офисные дни» все же иногда случались. Тог­да нужно было оседать где-то в Германии или Швейцарии. Она сосредоточено делала свое дело, молчала и ждала.

Немцы жили в их стабильной, защищенной, какой-то игрушечной жизни. Так, как, наверное, и должны жить нормальные люди. Тем больнее нам чувствовать рядом с ними свою ненормаль­ность и вечную обнаженность души.

Они сумели создать себе очень благополучную, предсказуемую в хорошем смысле этого слова жизнь. Стабильность и уверенность в завтрашнем дне — понятия слишком относительные. И это лишь наш миф о том, что где-то это существует. Их страх потерять работу и выпасть из социума больше нашей боязни умереть с голоду. У нас просто раз­ные категории страхов. Мы действительно неплохо закалены эмоционально, и быстрота адекватной реакции на негатив у нас поистине удивительна. Для них же достаточно «хорошего насморка», чтобы все оказались в кресле у психотерапевта в полном разладе с окружающим миром. И за их, и в то же время не их, а за выделенные государством, деньги кто-то будет решать проблемы, танцевать вокруг их собственного «я», разбирая и раскладывая все в голове и в душе по привычному и непоколебимому порядку. И самое интересное, что это удается. Не знаю, что можно изменить, блуждая в потемках наших душ, — вылечить? исправить?

Мысль, которая постоянно посещала ее при сравнении нашего и западного менталитета сво­дилась к тому, что мы, как это ни парадоксально, гораздо более свободны и искренни. Такого ли­цемерия, как на Западе, у нас не встретишь пока нигде, к сожалению, пока, потому что капита­лизм, из которого мы берем только самое худшее, медленно, но уверенно наступает.

При отсутствии относительной материальной стабильности (плюсы капитализма) мы тянем на себя их минусы с дефицитом общения и «никаки­ми» отношениями между родителями и детьми, друзьями и влюбленными. Это вообще нельзя на­звать словами «отношения», «любовь», «дружба». Они подтасовывают под эти понятия какую-то преснятину вроде визитов вежливости, сентимен­тального бреда или каких-то совместных действий. При этом счетчик в голове не выключается ни на секунду и диктует свое. О наличии чувств и эмоций, понятно, речь уже не идет. Они поэтому и не пьют, — это бы их хоть как-то очеловечило и при­глушило щелканье счетчика в голове, и в результате отразилось на доходах, и повернуло бы голову в сторону. А это опасно и не нужно, к чему это?

Лиля усмехнулась. Ты и здесь не перестаешь ругать Запад за его бездуховность — и здесь, а не только дома с друзьями. Приехала отдыхать, тем не менее, сюда. Работать здесь прекрасно: высокая зарплата, пунктуальность и вежливость сотрудников, законность, придуманная для че­ловека, а не против него, соблюдение твоих ин­тересов. Отдыхать здесь тоже неплохо: чистота и красота, хорошая организация.

Что же там, на Родине? А там можно просто жить. Только там и можно жить.

Это не требует доказательств. Это как вера. Она или есть, или не надо давить ее из себя, изу­чая религиоведение и собирая доказательства существования. Не соберешь. Их никогда нет в достаточном количестве, есть только любовь... И ее либо достаточно, либо нет.

Лед растаял в бокале, Лиля плеснула еще виски. Из окна потянуло свежестью сентябрьского вечера, который терпеливо ждал ее. Она начала одеваться. Все-таки черное платье. Но придется взять пиджак — прохладно. Тоже черный. Все-таки каблуки, ведь вечер, ведь женственность — это она... Что делать с волосами? Наклонив голову вперед, она их причесывает. Быстрым движением запрокинула назад — светлые пряди рассыпались по плечам. Вот так лучше всего.

Она вышла из отеля и направилась к центру. Улицы заметно опустели. В ресторанах сидели итальянцы и немногие туристы, которые решили все же остаться здесь на ночь. Она опять отправилась на поиски красоты, чего-то изысканного, дорогого, особенного. Пыталась найти то, что заприметила днем. Взгляд, брошенный с моста, — маленький ресторанчик окнами на воду, зеленый плющ на стене, деревянные ставни, белозубая улыбка итальянца, поворот головы — она поняла, что должна прийти сюда. Этот мостик? Или следующий? Да нет, еще следующий. А по­чему уже так темно? Интересно, а итальянец уже сменился? Рыба у них, конечно, должна быть, виски, конечно, не будет, и к рыбе ей будут упорно предлагать белое вино, которое она не пьет.

Вот и окошки, из которых неяркий свет золотит воду. С другой стороны — внутренний дворик. Все столики заняты. Она вошла. Внутри, как она и надеялась, почти никого не было. Она села у окна, официант подбежал к ней с меню. Не тот. Ладно. И тут Лиля услышала плеск воды: вода билась о стену дома совсем рядом, казалось, что сидишь на корабле. Он куда-то плывет, волны бьются в иллюминатор — за окном жизнь. Здесь было так уютно, к счастью, совсем не холодно. Черный пиджак висел на спинке. Она открыла меню.

За соседним столиком кто-то щелкнул зажигалкой. Она напряглась. Такой же сентябрьский вечер. Та же огромная концентрация счастья в воздухе. Он напротив. Щелкает зажигалка. Один из немногих их «выходов в свет» на заре отношений, потом такого уже не было вообще. Они о чем-то спорят, съезжают на иронию, защищаются и нападают. Это так редко было. Она силится запомнить эти мгновения, запомнить счастье — какое оно на вкус. И уже чувствует, что начинает проигрывать в споре, понимает, с ужасом констатирует, что слабеет, ей больно...

«Я любовь узнаю по боли...» Это Цветаева. Так. Вот уже в голове всплывает любовная лирика вместо аргументов спора. Она теряет нить разговора, она с внезапной ясностью по­нимает, что это оно. Его слова начинают чувствоваться кожей, его голос обволакивает, его улыбка добивает тебя, ты уже тупо и блажен­но улыбаешься в ответ. Все. Диагноз поставлен. Ты западаешь на его поворот головы, разлет бровей, на запах его кожи. Ты перестаешь слышать пение птиц и плеск воды, ты не слы­шишь, как солнце коснулось земли, и вечер опустился на землю, ты слышишь только музыку его голоса. Соски начинают чувствовать одежду. Сердце стучит где-то в горле. Сила и ум совершенно покидают тебя. Ты понимаешь, что летишь в бездну. Что это не то. Что это не тот случай. Что нельзя,и будет только боль. Ты заранее совершенно отчетливо понимаешь, что будет только боль, и причем не только потом, а и сейчас, и потом.

И ты идешь на это. Ты не хочешь беречься. И, как русалочка, согласна, чтобы боль пронзала тебя при каждом шаге, а ты будешь улыбаться лицу напротив.

В его взгляде нет ответного чувства, в его взгляде нет ничего, кроме отдельных моментов, когда в нем есть желание. И ты будешь хвататься за него, как-никак — ответная реакция, ты будешь упиваться своими иллюзиями, ты будешь думать, что это что-то значит, прекрасно понимая, что это не значит ровно ни-че-го. А пока на­слаждайся редкими минутами духовной и, если повезет, то и физической близости...

Ты великолепно выглядишь сегодня. Ты умна, остроумна и иронична. Но это все не помогает тебе. Ты уже обезоружена, слаба и нага перед человеком напротив. Любовь не возвеличила, а приземлила тебя. Ты будешь гореть в этом огне одна. Впервые ты — одна. Всегда горели они, а ты забавлялась. Ну что ж, теперь вы поменялись местами. Каково? А ты думала, у тебя будет жизнь и любовь? Ты не знала, что у тебя будет «твоя любовь». Ты скажешь ему? Скажу, конечно, скажу. Зная, что никогда не услышу то же самое в ответ, все равно скажу.

Лиля захлопнула меню. Заказ приняли. Она откинулась на спинку стула, посмотрела в окно. Она не курила, хоть этот грех был ей незнаком, но в данном случае подошло бы как время препровождение. Виски, как ни странно, у них оказалось, правда, ей предложили к нему колу. Почему-то не было льда. Без него напиток отдавал теплотой осеннего вечера. Пусть. Рыба была хороша. Что потом? Ты в Италии, — конечно, тирамису. Его принесли. Опять пред вкушение приятного. Она придирчиво осмотрела блюдо. У тирамису не бывает обманчивой внешности, в нем должно быть все прекрасно, и мысли тоже...

Ложка мягко вошла в это нежное чудо: оно было таким, каким должно быть по всем правилам, — пропитанное ромом, восхитительно мок­рое, оно нежилось в сладкой луже и обещало все на свете. Лиля растягивала удовольствие.

— Я не помешаю? Добрый вечер.

Сказанное по-английски относилось к ней. У столика стоял мужчина, явно не итальянец. Заинтересованность и нерешительность в глазах, явное восхищение, надежда. Как легко ее обломать! Если бы еще наш...

— Добрый вечер. Я хотела бы побыть одна.

В глазах все погасло, он смущенно улыбнулся. Sоггу. Так ему лучше. Она уже пожалела, что так сразу... Виновато, конечно, тирамису, оно требует полной отдачи и слишком совершенно. Мужчины на его фоне сильно проигрывают, причем все. Нашел когда подходить. Он вернулся за свой столик.

Лиля попробовала угадать по тому, что он пьет, откуда он. Бокал красного вина. «Ну, сла­ва Богу, ничего особенного. Хотя... Может быть, француз? Правда, тоже ничего особенного. Нет, правильно я сделала».

Ей представилась перспектива тоскливого общения на английском, обмен ничего на самом деле не выражающими фразами о красоте Венеции. Нет, не хочу! И тут в голове отчетливо сложились две перспективы знакомства и свидания с нашим и иностранцем.

Последний попытается быть ненавязчивым, и это ему удастся: он не оставит никакого следа ни в сердце, ни в воспоминаниях. Они будут вежливо надпивать вино и обмениваться впечатлениями о главных достопримечательностях. Возможно, она узнает что-то новое о городе — результат его штудирования многочисленных путеводителей. И он, и она здесь не впервые. А побывайте еще там, а попробуйте еще то (не «давай побываем, попробуем!»). Комплименты ее загару и цвету волос. Прогулка по ночному городу. Осторожное прикосновение к руке на каком-нибудь мосту, и чтобы обязательно светила луна — особенно сентиментальная обстановка. Провожание до отеля. Она уже считает дома и шаги до него. Пожелание встретиться завтра. Совместное рассматривание любимых картин? Чтобы он своим присутствием испортил ей этот город? Это ради этого она бежала от всех? Нет. Да, возможно, завтра вечером.

Завтра вечером будет та же тоска с добавлением новых подробностей к облику города, который начнет тускнеть под пресностью английской или немецкой речи. То же интеллигентное вино. Нет, гулять она уже не хочет, хоть и луна, и мостик на месте. Отель. Нет, не ее, его. Чтобы в любой час ночи можно было уйти. Может, сейчас?

Зачем тебе все это? Ты же знаешь, что будет за этой дверью...

Завтра или тебе, или ему уезжать. Времени нет. А даже если тебе не уезжать, то скажешь, что нужно, — безусловно, через пару часов ты, конечно же, скажешь это. Ты не захочешь все это повторить. Ты уже сейчас не хочешь. Но... Но молодость все-таки берет свое. Тебе еще все-таки немного интересно, ты все-таки даешь ему шанс. Потом отбор будет слишком жестким, с каждым годом все жестче. Нет. Следующий. Нет. Нет. Не то...

А пока ты еще не так пресыщена, ты еще не так требовательна... И ты переступаешь порог его отеля...

Номер телефона. Он будет звонить с другого конца света и бессвязно шептать в трубку, что эта ночь перевернула его жизнь. Что ты ворвалась в нее своей красотой и ускользнула так быстро (странно, что он не догадывается, что так — лучше). Что никогда до и никогда после (при их скудной в этом смысле жизни) он не испытывал ничего подобного (уже слышали, опять же, жизнь-то бедна). Ты будешь в это время с ручкой в руке пытаться сосредоточиться на переводе, который нужно обязательно завтра сдать, и ждать, когда снова включится счетчик в его слегка ошалевшем от воспоминаний мозгу, и он, вспомнив, что говорит за свои, поспешит закончить разговор. А тебе приплетут в воспоминаниях и этот пресловутый мостик, и эту луну (уже тошнит), и разметавшиеся по подушке локоны, и горячий изгиб тела (вот тут уже более-менее интересно, перевод подождет). Но он подавится подробностями, ему тяжело, когда ты так далеко. Он уже думал. Может быть... самолет... Может быть. Она кладет трубку.

Наш... Ты встретишь его на одной из оживленных улиц. Явно восхищенный взгляд. Нерешительность. Немка? Француженка? А черт, мой жуткий английский и их эмансипация! Слишком хорошо одета, но не итальянка. Неужели? Не может быть такой удачи. Наша? Одна?!

И вот вы уже болтаете о той же красоте города, но как-то эта красота чувствуется каждым из вас. Он ничего не знает об этой церкви и этом мостике, но знает все лучшие рестораны в этом районе. Ты рассказываешь ему об этой церкви и об этом мостике, а он с радостью слушает музыку твоего голоса. И ты ощущаешь себя женщиной и включаешь обаяние, откидываешь волосы с лица и гадаешь, что будет дальше. Он говорит комплименты твоей фигуре и платью. Ты предвкушаешь... подробности. Вы в ресторане. Заявление, что ты пьешь водку, приводит его в состояние бешеного восторга, который он не пытается скрыть. Перспектива давиться белой кислятиной отпала. В ресторане нет водки. Это его ничуть не смущает. Он просит у тебя прощения и уходит в магазин напротив. Если водки нет и там, то приносит из своего номера — еще лучше: она из холодильни­ка. Вы смеетесь, официант не может объяснить по-английски всю глубину своего возмущения, но приносит стаканы, вы ему все компенсируете объемом заказа (мальчик исписал уже три листа), все остаются довольны. Вы пьете... прежде всего, за вашу случайную встречу. Он никогда не думал (но надеялся и поэтому получил), что здесь, в этом городе. Вы уже выяснили, кто откуда. И тут вспоминаются родные города... Да, тут прекрасно. Да, и этот мостик... да... и тот музей. Да вот все это как-то напоминает... а остальное не напоминает, поэтому так не трогает. Ты не со­гласна с ним. Здесь по-другому и здесь прекрасно, и не надо все время проводить параллели (а сама-то проводишь).

Вы все равно сходитесь на том, что его и твой — самые лучшие города в мире, а здесь, ну да, ну красиво... но эти люди и эти правила... Можно задохнуться. Вы оба оседлали любимый конек — тему «Восток-Запад», «мы-они». И упорно бравируете богатой русской душой, упорно закрывая глаза на порядочность как самое важное качество. Вас все тянет к той широте, которая уже сузилась и измельчала, а вы-то... ты-то и не заметила.

Стаканы пустеют. Он начинает рассказывать о дочке, вскользь упоминая о жене. Работа? Ее слишком много. Это попытка бегства от самого себя, от вечернего возвращения домой, где уже давно пустота, холод и непонимание. Постоянное непреодолимое желание вырваться куда-то. Да, вот вырвался. Лиля про себя отметила, что еще кто-то пытается с помощью красоты Венеции навести порядок в собственной душе. Так вот, вырвался. У нас невозможно работать мало, ты же знаешь, тогда ничего не будет, а так много надо — да еще и это, и это, да, а вот это уже купили, страшно дорого.

Тебе становится скучно. Через пару минут на горизонте появится жена с ее вечным непониманием и требованием денег. А дочка — прелесть, только вот он ее почти не видит, работы слишком много, а потом она не захочет видеть его — чужие люди, все чужие друг другу люди, даже самые родные.

Ты уже начинаешь вспоминать иностранца с его интеллигентными ненавязчивыми разговорами. Наша манера грузить первого встречного (к тому же женщину) всеми своими проблемами поистине поразительна. Он спохватывается: «Что же я все о себе? А что у тебя?».

Довольна? Действительно довольна жизнью? А что есть? Разведена? Давно? Давно и довольна? Он был подлец? Нет? Тогда что же? Почему?

Вот этот вопрос Лиля любила больше всего. Сейчас она будет объяснять этому человеку напротив, почему. Потому что счастье долгим, а тем более, вечным, не бывает. Это нормально. Он принимает эту фразу за отговорку, хотя это правда. Странно, что почти никто не считает это причиной для развода.

Погуляем? Они бредут по ночному городу. Та же луна. Но, господи, как хорошо! Они смеются, целуются. А вот и мостик.

Номер его отеля. Он дробит лед и кидает его в бокалы, мини-бар постепенно пустеет. Он восхищается не загаром, нет, а светом, который излучает ее кожа, не цветом волос, нет, а дождем их прикосновений. Горячий изгиб тела на влажной от страсти простыне. Он закуривает. Когда ты уезжаешь? Уже завтра? Можно тебя проводить? И они обмениваются телефонами, по которым никогда не позвонят.

Лиля очнулась. Она водила ложкой по пустому блюдцу. Француз (?) уже ушел, в ресторане вообще никого больше не было. Конечно, это только наши упорно будут брать тебя наглостью, и самое интересное, что им это удается, и самое чудесное, что ты никогда об этом не пожалеешь.

Она расплатилась и вышла. Улица отзывалась легким стуком ее каблуков. На мосту Вздохов никого не было — редкая удача. Она рассматривала огни, лежащие на черной глади воды. Перешла на другую сторону — стены домов уводили в город.

Ее отель уже спал, она позвонила в звонок у решетчатой двери. Заспанный портье улыбнул­ся дежурной улыбкой и впустил ее. Открытое окно. Осенний холод простыней. Она одна в этом городе, совершенно одна.

Какая прелесть!

Проснувшись, она не могла определить, который час. В комнате было темно. Она отодвинула тяжелые плотные шторы. Дождь. Утренние сумерки. Наверное, еще рано.

Дождь в Венеции. Что она будет делать? Планировала остаться еще на день. Оставаться или нет? Господи, и ты еще думаешь? Неужели дождь может что-то изменить? Это даже лучше, будет меньше людей. Все то же самое... под дождем... И даже гондолы... Ведь есть еще церковь на том берегу, ты так хотела туда попасть.

Лиля направилась к мосту Риальто, который соединял половинки города, разъединенные Гранд каналом. Плохая погода и ранний час были просто облегчением, на узеньких улочках люди встречались редко, она наслаждалась.

Только бы не заблудиться. Хотя... Ты что, куда-то спешишь? На ту сторону? Она останется, поверь...

Дождь... Город грустил мокрыми тротуарами, темными квадратами окон, что-то шептал им се­рым негромким дождем. Интересно, когда я прие­ду сюда опять? Приеду ли?

Капли дождя острыми стрелами пронзали воду, вода с неба летела навстречу земле, а встречала на своем пути только самое себя. Лиля застегнула куртку. Сыро, холодно, но все равно, так хорошо! Хотя в голову уже стали лезть мысли о работе, незаконченных делах, обычной рутине. Зачем? Ты еще пока здесь, ты еще успеешь в ту жизнь. А пока еще ренессанс. Ты чувствуешь, как много света в тебе?

Громко загудели колокола. Церковь отправилась ей навстречу. Она толкнула огромную тяжелую дверь и оказалась одна под величественными сводами. Здесь было сумрачно. Сквозь витражи внутрь лился серый свет позд­него утра. Она рассматривала фрески, не спеша продвигалась к алтарю.

Как и все церкви Венеции, всей Италии — этого всплеска Ренессанса на Земле — она была роскошна, неповторимо хороша. Лиля обогнула алтарь, и ее внимание привлекло окошко вверху, под сводами, прикрытое странно скромной полупрозрачной занавеской. Такие вешают на окнах в деревне. И тут внутрь проник свет, очевидно, снаружи таки выглянуло солнце. Занавеска неплотно прилегала к окну, пространство между ней и окном светилось солнечной радостью, в которой плясали дождинки пыли... Окошко в деревне, много-много лет назад. Почти такая же скромная занавеска. Лиля прижимается к ней лицом и видит маленький солнечный коридор внутри, пыль на стекле, день за ним... Зеленый двор, дом отбрасывает тень на траву. Полоска тени уже совсем узкая. Неужели так поздно? Почему ее не разбудили? Наверное, происходило самое интересное.

Голоса взрослых на кухне доносятся издалека. Запах свежеиспеченного хлеба проникает из комнаты в комнату и настигает ее здесь, в маленькой веранде, где она стоит, обнимая почему-то такую родную занавеску, ловит ею солнце, увеличивает и уменьшает расстояние до окна. Она смеется, смеется этому теплу, которое окутывает ее, новому дню, который обязательно принесет столько интересного и радостного. Родные шаги. Бабушка открывает дверь на веранду, улыбается, обнимает ее теплыми добрыми руками, от нее пахнет молоком и покоем. Ты чувствуешь себя необыкновенно уютно, защищено.

А несколько минут назад, когда ты находилась на границе сна и бодрствования, — еще не открыла глаза, а уже улыбалась. Чему? Какое-то предвкушение радости от самых простых вещей. Далекое милое детство.

И уже потом, много лет спустя... Пробуждение утром, еще не пробуждение, нет, а какой-то зыбкий переход из другой реальности в эту. Здесь что-то есть такое, безумно радостное, приятное, светлое. Чему ты улыбаешься, еще не проснувшись, еще не вспомнив, что это, где оно, что оно есть? Смутно и радостно ищешь, что же так радует и зовет тебя в бодрствование. Есть Он. Он никогда не был твоим и не будет, но какое счастье, что он просто есть на этой земле. Что он заставляет тебя так улыбаться на рассвете. Это и есть жизнь. Это любовь. И его волосы пахнут, как нагретые солнцем колосья пшеницы из далекого детства. И ты тянешься к этому запаху... Твой запах — прячется в уголках твоих губ, в волосах, в рельефе плеч. Его можно пить, его можно отбирать у тебя и потом еще долго им наслаждаться, когда тебя уже нет рядом, его можно примерять на себя — и купаться в ощущениях. Еще!

Здесь очень хорошо. Но она уже почувствовала то смутное душевное томление, которое знаменовало собой тоску по дому. Уже? Так быстро? И здесь, где так много красоты на каждом шагу, красоты, которой может похвастаться далеко не всякий город, включая твой родной (будь же объективна!). Она вышла из церкви и брела по на­правлению к центру.