СОНЕТ
О, этот бег последних лет, Нас напоивший смрадным гноем… Какими радостями смоем С души своей печалей след? Когда грядущее покоем Сотрет тревогу острых бед, Как на забытый нами свет Глаза ослепшие откроем?.. Не стынет жертвенная кровь, К России гневная любовь Проклятьем иссушила губы. К граниту чуждых берегов Пяти расстрелянных годов Плывут пугающие трупы… 1922 ТЫ
Разве это Ты? Ты — осколок мечты, Ты — печать прожитого, Ты — фантом, Ты — след Миллионов столетий, бесчисленных лет, Мимолетных падений и вечных побед… У истоков миров Из лианных лесов Ты с зарей выбегала на девственный луг И плясала, нагая, и в пляшущий круг Соловьиного песнью сзывала подруг, Вся из бурь и огня… И, быть может, в меня, Загорелого юношу в шкуре из коз, Шаловливо бросала гирляндами роз И зовущими взглядами — стрелами грез. ></emphasis> Сквозь бессмертье времен Тебя знал Вавилон, Тебя знали Афины, и Рим Тебя знал… У фонтана, в тени голубых опахал Светом неба вечернего лик Твой сиял И… погас, и поник — В этот час, в этот миг Я прошел мимо трона в хитоне жреца И, проникнув в альков заповедный дворца, Твое тело ласкал без конца, без конца. ></emphasis> Из окошек резных, В петушках золотых, Ты глядела в жемчужном кокошнике в сад, Где баян молодой жег любовью твой взгляд И настраивал гусли на праздничный лад. Из боярских затвор К устью Волги, в шатер, Я увез Тебя ночью на верном коне. Ты шептала: «Люблю», прижимаясь ко мне, Ты казалась русалкой при бледной луне… И вот вновь Ты — моя… Новый След затая, Я таю еще глубже былые следы. Разве Ты — это Ты? Ты — звено красоты Из цепи неразрывной бессмертной мечты. 1922 Chanson Triste 2
Маме Жизнь ли бродяжья обидела, Вышел ли в злую пору… Если б ты, мама, увидела, Как я озяб на ветру! Знаю, что скоро измочится Ливнем ночным у меня Стылая кровь, но ведь хочется, Всё-таки хочется дня. Много не надо. Не вынести. И всё равно не вернуть. Только бы в этой пустынности Вспомнить заветренный путь, Только б прийти незамеченным В бледные сумерки, мать, Сердцем, совсем искалеченным, В пальцах твоих задрожать. Только б глазами тяжёлыми Тихо упасть на поля. Где золотистыми пчёлами Жизнь прожужжала моя, Где тишина сероокая Мёртвый баюкает дом… Если б ты знала, далёкая, Как я исхлёстан дождём! 1922 2. Печальная песня (фр.).
Колыбельная
Брату Николаю Тихо так. Пустынно. Звёздно. Степь нахмуренная спит, Вся в снегах. В ночи морозной Где-то филин ворожит. Над твоей святой могилой Я один, как страж, стою… Спи, мой мальчик милый, Баюшки-баю!.. Я пришёл из дымной дали, В день твой памятный принёс Крест надгробный, что связали Мы тебе из крупных слёз. На чужбине распростёртый, Ты под ним — в родном краю… Спи, мой братик мёртвый, Баюшки-баю… В час, когда над миром будет Снова слышен Божий шаг, Бог про верных не забудет, Бог придёт в наш синий мрак, Скажет властно вам: проснитесь! Уведёт в семью Свою… Спи ж, мой белый витязь, Баюшки-баю… Невозвратное
Даже в слове, в самом слове «невозвратное», Полном девичьей слегка наивной нежности, Есть какое-то необычайно внятное, Тихо плачущее чувство безнадежности. В нём, как странники в раскольничьей обители, Притаились обманувшиеся дни мои, Чью молитву так кощунственно обидели Новых верований дни неудержимые. В ночь бессонную я сам себя баюкаю, Сам себе шепчу тихонько: «невозвратное»… И встаёт вдруг что-то с сладкой мукою Одному мне дорогое и понятное… «Все медленнее караваны…»
Все медленнее караваны На запад вышедших годов, Все тяжелей их груз нежданный, Все чаще на гребне песков Я в сердце впрыскиваю пряный, Тягучий кокаин стихов. О, капли звонкие отравы, О, певчие мои слова!.. (стихотворение приведено не полностью…) «Какая радость — любить бессвязно!..»
Какая радость — любить бессвязно! Какая радость — любить до слёз! Смотри — над жизнью глухой и грязной Качаю стаю бессмертных роз! Смотри — на горестных скрижалях, Через горящий взором стих О заплясавших вдруг печалях, О наших далях золотых. Смотри — взлетев над миром дымным, В поляну синюю мою Вбиваю я с победным гимном Пять новых звёзд моих: люблю. «Ты ушла в ненавидимый дом…»
Ты ушла в ненавидимый дом, Не для нас было брачное шествие. Мы во тьму уходили вдвоем – Я и мое сумасшествие. Рассветало бессмертье светло Над моими проклятьями кроткими. Я любил тебя нежно и зло Перезванивал скорбными четками. «Падай! Суровыми жатвами…»
Падай! Суровыми жатвами Срезывай всходы стыда. Глума над лучшими клятвами Я не прощу никогда. Пусть над тобой окровавленный Бич измывается. Пусть! — В сердце моём обезглавлены Жалость. И нежность. И грусть. «До поезда одиннадцать минут…»
До поезда одиннадцать минут… А я хочу на ласковый Стакуден, Где лампы свет лазурно-изумруден, Где только ты и краткий наш уют… Минутной стрелки выпрямленный жгут Уже повис над сердцем моим грозно. Хочу к тебе, но стрелка шепчет: поздно – До поезда одиннадцать минут… «Мы все свершаем жуткий круг…»
Мы все свершаем жуткий круг, Во тьме начертанный не нами. Лишь тот, кто лёгок и упруг, Пройдёт, не сломленный годами. О, будь же лёгкой, как крыло, Упругой будь, как сгибы стали, Чтоб ты сгорать могла светло, Когда зажгутся наши дали!.. Кто?
Заблудившись в крови, я никак не пойму, Кто нас бросил в бездонную тьму? И за что мы вдали от родимой земли, Где мятежные молнии нас оплели, И зачем наших буйных надежд корабли В безнадежность плыли, уплыли? Опустись в глубину проклинающих дум! Как метель, как буран, как самум, Острой пеной взрывая покорное дно, В ней горит не сгорая проклятье одно: Полюби эту тьму. Всё равно, всё равно Ничего вам свершить не дано!.. И забыв свой порыв, свою горечь, свой гнев, На бездольных кострах отгорев, В злую ночь, где хохочет невидимый враг, Мы несём свой обугленный муками стяг, И… никак не поймём, не поймём мы никак — Кто нас бросил в заплаканный мрак! 1923 «Огневыми цветами осыпали…»
Огневыми цветами осыпали Этот памятник горестный Вы, Не склонившие в пыль головы На Кубани, в Крыму и в Галлиполи. Чашу горьких лишений до дна Вы, живые, вы, гордые, выпили И не бросили чаши… В Галлиполи Засияла бессмертьем она. Что для вечности временность гибели? Пусть разбит Ваш последний очаг — Крестоносного ордена стяг Реет в сердце, как реял в Галлиполи. Вспыхнет солнечно-чёрная даль И вернётесь вы, где бы вы ни были, Под знамёна… И камни Галлиполи Отнесёте в Москву, как скрижаль. 1923 «Придут другие. Они не вспомнят…»
Придут другие. Они не вспомнят Ни боли нашей, ни потерь, В уюты наши девичьих комнат Толкнут испуганную дверь. Им будут чужды немые строки Наивных выцветших страниц, Обоев пыльных рисунок строгий, Безмолвный ряд забытых лиц. Иному Богу, иной невесте Моленье будет свершено. И им не скажет никто: отвесьте Поклон умолкнувшим давно… Слепое время сотрёт скрижали Годов безумных и минут, И в дряхлом кресле, где мы рыдали, Другие — песни запоют… 1923 Звенящая мысль
Вот ты уснул. Тибет родной, Изрытый жёлтыми пустынями, Заголубел под снами синими. Ты спишь в шатре, и мир иной Тебя влечёт: в немолчном шелесте, В снегу танцующие дни, Зигзаги улиц, гул, огни, Такой исполненные прелести Для глаз доверчивых, толпа, Нестынущая, непрестанная, И белых женщин ласка пряная, И белой ночи ворожба… И ты, опять глазами сонными Увидев пыль, утесы, мох, Пред ликом Будды горький вздох Глушишь напрасными поклонами… Так мнится мне. И я с тоской, Тебе приснившийся ликующим, По дням, над безднами танцующим, Иду, ненужный и слепой. И каждый раз, когда обидою, Как струны, мысли зазвенят, — Тебе, пастух тибетских стад, Тебе мучительно завидую! Приди. Возьми всю эту ложь Самовлюбленности упадочной. Её ни умной, ни загадочной Ты, разгадав, не назовёшь. Приди! Все блага, всё, что знаем мы, Всё, чем живём, — я отдаю За детскость мудрую твою, За мир пустынь недосягаемый, За песни девушек простых, Цветущих на полянах Азии, За тихий плеск твоей фантазии И крики буйволов твоих… 1923 «Птичка кроткая и нежная»
Л.В. Соловьёвой (Соловьёва — девичья фамилия жены поэта — Людмилы Васильевны Савиной). Птичка кроткая и нежная, Приголубь меня! Слышишь — скачет жизнь мятежная Захлестав коня. Брызжут ветры под копытами, Грива — в злых дождях… Мне ли пальцами разбитыми Сбросить цепкий страх? Слышишь — жизнь разбойным хохотом Режет тишь в ночи. Я к земле придавлен грохотом, А в земле — мечи. Всё безумней жизнь мятежная, Ближе храп коня… Птичка кроткая и нежная, Приголубь меня! 1923 Крещение
Какая ранящая нега Была в любви твоей… была! Январский день в меха из снега Крутые кутал купола. Над полем с ледяным амвоном В амвоне плавала заря, Колокола кадили звоном, Как ладаном из хрусталя. Ты с нежностью неповторимой Мне жала руки каждый раз, Когда клубился ладан мимо, Хрусталь клубился мимо нас. Восторженно рыдал о Боге, Об Иоанне хор. Плыли По бриллиантовой дороге Звенящих троек корабли. Взрывая пыль над снежным мехом, Струили залпы сизый дым, И каждый раз стозвучным эхом Толпа рукоплескала им. И каждый раз рыдали в хоре, И вздрагивало каждый раз Слегка прищуренное море Твоих необычайных глаз… 1923 «В больном чаду последней встречи…»
В больном чаду последней встречи Вошла ты в опустевший дом, Укутав зябнущие плечи Зелёным шелковым платком. Вошла. О кованые двери Так глухо звякнуло кольцо. Так глухо… Сразу все потери Твое овеяли лицо. Вечерний луч смеялся ало, Бессвязно пели на реке. Ты на колени тихо встала В зелёном шёлковом платке. Был твой поклон глубок и страшен И так мучительна мольба, Как будто там, у райских башен, О мёртвых плакала труба. И в книге слёз пером незримым Отметил летописец Бог, Что навсегда забыт любимым Зелёный шелковый платок. Гельсинфорс, 1920-е гг. «Что мне день безумный? Что мне…»
Что мне день безумный? Что мне Ночь, идущая в бреду? Я точу в каменоломне Слово к скорому суду. Слово, выжженное кровью, Раскалённое слезой, Я острю, как дань сыновью Матери полуживой. Божий суд придёт, и ношу Сняв с шатающихся плеч, Я в лицо вам гневно брошу Слова каменного меч: «Разве мы солгали? Разве Счастье дали вы? Не вы ль На земле, как в гнойной язве, Трупную взрастили быль? Русь была огромным чудом. Стали вы, — и вот она, Кровью, голодом и блудом Прокажённая страна. Истекая чёрной пеной, Стынет мир. Мы все мертвы. Всех убили тьмой растленной Трижды проклятые вы!» Божий суд придёт. Бичами Молний ударяя в медь, Ангел огненный над вами Тяжкую подымет плеть. 1924 «Это было в прошлом на юге…»
Это было в прошлом на юге, Это славой теперь поросло. В окружённом плахою круге Лебединое билось крыло. Помню вечер. В ноющем гуле Птицей нёсся мой взмыленный конь. Где-то тонко плакали пули. Где-то хрипло кричали: «Огонь»! Закипело рвущимся эхом Небо мёртвое! В дымном огне Смерть хлестала кровью и смехом Каждый шаг наш. А я на коне. Набегая, как хрупкая шлюпка На девятый, на гибельный вал, К голубому слову — голубка — В чёрном грохоте рифму искал. 1924 Завтра
Настоящего нет у нас. Разве Это жизнь, это молодость – стыть В мировой окровавленной язве? Разве жизнь распинать – это жить? Наше прошлое вспахано плугом Больной боли. В слепящей пыли Адским кругом, по зноям, по вьюгам Друг за другом мы в бездну сошли. Только в будущем, только в грядущем Оправдание наше и цель. Только завтра нам в поле цветущем О победе расскажет свирель. Громче клич на невзорванной башне! Выше меч неплененный и щит! За сегодняшней мглой, за вчерашней Наше завтра бессмертно горит. 1924 У последней черты
И. Бунину По дюнам бродит день сутулый, Ныряя в золото песка. Едва шуршат морские гулы, Едва звенит Сестра-река. Граница. И чем ближе к устью, К береговому янтарю, Тем с большей нежностью и грустью России «Здравствуй» говорю. Там, за рекой, всё те же дюны, Такой же бор к волнам сбежал. Всё те же древние Перуны Выходят, мнится, из-за скал. Но жизнь иная в травах бьётся, И тишина ещё слышней, И на кронштадтский купол льётся Огромный дождь иных лучей. Черкнув крылом по глади водной, В Россию чайка уплыла – И я крещу рукой безродной Пропавший след её крыла. 1925 «Я был рождён для тихой доли…»
Я был рождён для тихой доли. Мне с детства нравилась игра Мечты блаженной. У костра В те золотые вечера Я часто бредил в синем поле, Где щедрый месяц до утра Бросал мне слитки серебра Сквозь облачные веера. Над каждым сном, над пылью малой Глаза покорные клоня, Я всё любил, равно храня И траур мглы, и радость дня В душе, мерцавшей небывало. И долго берегла меня От копий здешнего огня Неопалимая броня. Но хлынул бунт. Не залив взора, Я устоял в крови. И вот, Мне, пасечнику лунных сот, Дано вести погибшим счет И знать, что беспощадно скоро Вселенная, с былых высот Упав на чёрный эшафот, С ума безумного сойдёт. 1925 «В смятой гимназической фуражке…»
В смятой гимназической фуражке Я пришел к тебе в наш белый дом; Красный твой платок в душистой кашке Колыхался шелковым грибом. Отчего, не помню, в этот вечер Косы твои скоро расплелись. Таял солнечный пунцовый глетчер, Льдины его медленно лились. Кто-то в белом на усадьбу Бросил эху наши имена… Ты сказала вдруг, что и до свадьбы Ты уже совсем моя жена. «Я пометила тайком от мамы Каждый венчик вензелем твоим!» Припадая детскими губами К загоревшим ноженькам твоим, Долго бился я в душистой кашке От любви, от первого огня… В старой гимназической фуражке У холма похорони меня! 1925-1926 «Мне больно жить. Играют в мяч…»
Мне больно жить. Играют в мяч Два голых мальчика на пляже. Усталый вечер скоро ляжет На пыльные балконы дач. Густым захлебываясь эхом, Поет сирена за окном… Я брежу о плече твоем, О родинке под серым мехом… Скатился в чай закатный блик, Цветет в стакане. Из беседки Мне машут девушки-соседки Мохнатым веером гвоздик: «Поэт закатом недоволен? Иль болен, может быть поэт? Не знаю, что сказать в ответ, Что я тобой смертельно болен!» 1925-1926 Буря
В парче из туч свинцовый гроб Над морем дрогнувшим пронёсся. В парчу рассыпал звёздный сноп Свои румяные колосья. Прибою кланялась сосна, Девичий стан сгибая низко. Шла в пенном кружеве волна, Как пляшущая одалиска. Прошелестел издалека, Ударил вихрь по скалам тёмным — Неудержимая рука Взмахнула веером огромным, И чёрную епитрахиль На гору бросив грозовую, Вдруг вспыхнул молнии фитиль, Взрывая россыпь дождевую… Так серые твои глаза Темнели в гневе и мерцали Сияньем терпким, как слеза На лезвии чернёной стали. 1925-1926 «Был взгляд ее тоской и скукой…»
Был взгляд ее тоской и скукой Погашен. Я сказал, смеясь: «Поверь, взойдет над этой скукой Былая молодость». Зажглась Улыбка жалкая во взгляде. Сжав руки, я сказал: «Поверь, Найдем мы в дьявольской ограде Заросшую слезами дверь В ту жизнь, где мы так мало жили, В сады чуть памятные, где Садовники незримые, растили Для каждого по розовой звезде». Она лицо ладонями закрыла, Склонив его на влажное стекло. Подумала и уронила: «Не верю», — медленно и зло. И от озлобленной печали, От ледяной ее струи, Вдруг покачнулись и увяли И звезды, и сады мои. Гельсингфорс, 1926 «Блажен познавший жизнь такую …»
Блажен познавший жизнь такую И не убивший жизнь в себе… Я так устал тебя былую Искать в теперешней тебе. Прощай. Господь поможет сладить Мне с безутешной думой той, Что я был изгнан правды ради И краем отчим, и тобой. На дни распятые не сетуй: И ты ведь бредила — распни! А я пойду искать по свету Лелеющих иные дни, Взыскующих иного хлеба За ласки девичьи свои… Как это все-таки нелепо — Быть Чацким в горе от любви! 1927 «Когда судьба из наших жизней…»
…Когда судьба из наших жизней Пасьянс раскладывала зло, Меня в проигранной отчизне Глубоким солнцем замело. Из карт стасованных сурово Для утомительной игры Я рядом с девушкой трефовой Упал на крымские ковры. В те ночи северного горя Не знала южная земля, Неповторимый запах моря, Апрельских звезд и миндаля. … Старинное очарованье Поет, как памятный хорал, Когда ты входишь в дымный зал, Роняя медленно сиянье. Так ходят девушки святые На старых фресках. В темный пруд Так звезды падают. Плывут Так ночью лебеди немые. И сердце, бьющееся тише, Пугливей лоз прибрежных, ждет, Что над тобой опять сверкнет Прозрачный венчик в старой нише. 1927 Александрийский стих
«Когда мне говорят — Александрия…»
М.Кузмин
Когда мне говорят — Россия, Я вижу далёкие южные степи, Где был я недавно воином былым, И где ныне в безвестных могилах Отгорели мигающим светом Наши жертвы вечерние — четверо братьев… Когда говорят мне — Россия, Я вижу глухой, незнакомый мне город. В комнате бедной с погасшей лампой Сидит, наклоняясь над дымной печуркой, И плачет бесслёзно так страшно, так быстро Осиротевшая мама… Когда говорят мне — Россия, Я вижу окно деревянного флигеля, Покрытого первым сверкающим снегом, И в нем — Твой замученный, скованный взгляд Твой, Который я вижу и тогда, Когда не говорят мне — Россия… «Как близок этот день вчерашний…» Как близок этот день вчерашний: Часовня, ветер, васильки И ход коня вдоль пестрой пашни, Вдоль долгой шахматной доски. Течет густая струйка зерен С лениво едущей арбы. Косится вол на черный корень, Сожженной молнией вербы И машет пыльными рогами. Во ржи кричат перепела. Как старый аист, млин над нами Устало поднял два крыла. Вдали залаял пес кудлатый. Клокочут куры на шестах. Квадратным глазом смотрят хаты Из-под соломенных папах. Вся в смуглом солнце, как ржаная, Как жаркая моя земля, Смеется дивчина босая У стонущего журавля… С какою верой необъятной Жилось и думалось тогда, Что это солнце — незакатно, Что эти хаты — навсегда. 1927 «Иногда мне бывает тихо…»
Иногда мне бывает тихо. Минуты плывут, как дым. Сладко пахнет гречихой — Или это пахнет былым? Не знаю… Грустя бессильно, Помню еще до сих пор: На углу, у площади пыльной Травою поросший двор. Вечер. Над тетей Маней Жужжит зеленый жук. Внизу, в лиловом тумане, — От лампы желтый круг. А за кругом так непонятна — «Взрослая» жизнь для меня: Ученических платьев пятна, Крики, смех, беготня. Во что вы играли? В горелки? Просто в молодость? В мяч? Чей-то хохот, низкий и мелкий, По травам прыгает вскачь. Тенью широкой и длинной Кто-то бежит у дверей. Кто это — ты или Нина? (Да святится память о ней!) Сонно ем грущу и слышу Говор: «Хочется пить…» «Почему непременно Мишу?» «Слушай, дай закурить!» А мне все равно. Курите. Падаю в сонное дно… Тетя, что там в корыте Будто пищит? Все равно… Дремлю и думаю: право, Самое лучшее — спать. Такая пустая забава — В эти горелки играть… А теперь я большой и «умный», И нет у меня никого. Только слякоть да ветер шумный Над тем, что давно мертво. Плачу о мертвых, о Наде, Бедненькой, милой сестре… Боже, молю о пощаде… За что Ты их сжег на костре? ВЕСЕННЯЯ ОСЕНЬ
Пусть мы стали пустыми и жалкими, И в душе у нас осенью пахнет — приди. Для Тебя я весенние знаю пути. Я Тебя забросаю фиалками. Я укутаю в счастье Тебя и сквозь дождь, Сквозь туманы тропами незримыми Пронесу над ветрами, над дымами В тишину никогда не желтеющих рощ, Разорву нетемнеющей просинью Истомившие тучи и в зябкой груди Растоплю незаходное солнце… Приди – Я весенне люблю Тебя осенью… «Ты одна беспощадно утеряна…»
Ты одна беспощадно утеряна, Ты одна нестерпимо близка. Долгой пыткой дорога измерена, И в напрасной крови берега. Я забыт. Все бездонней и меднее, Обреченней звенит моя боль. Урони мне безумье последнее, Пустотой захлебнуться позволь. Истомленному пляской мучительной, Дай не помнить тебя. Отпусти! Но бесстрастен твой лик изумительный На поросшем изменой пути. Ни забыть, ни вернуть. Ни с покорными Славословьями пасть на копье, Ни молиться, чтоб трубами черными Было проклято имя твое! «…Но синие роняя капли…»
…Но синие роняя капли Ты медленно уходишь в дым Шумящий. Вспыхнули над ним. Цветы и шелковые цапли Японских ламп. Ко мне упала… Дорожка смутного огня, Как будто издали меня Ты медленно поцеловала. «Снова грусти тяжкая ладья…»
Снова грусти тяжкая ладья Уплывает медленно в былое. Милая, я этой грустью пьян, Пью опять я эту боль запоем. Горький хмель увил любовь мою, С каждым днем напрасней эта ноша. Ветер гонит птиц моих на юг, Будто ты услышишь и вернешься… Утренняя светится заря, Низкий ельник инеем напудрен. В маске лунных голубых румян Думаю о первом нашем утре. Я теперь, как нищий, от тебя Все приму: улыбку, даже жалость. Мне теперь и сны не говорят, Как любила ты и целовала. «Ночь опустит траурную дымку…»
Ночь опустит траурную дымку, В чёрной лаве захлебнется день. Помолись и шапку-невидимку На головку русую надень. Мы пойдём, незримые скитальцы, Девочка из цирка и поэт, Посмотреть, как вяжут злые пальцы Покрывала на небожий свет. Маятник, качающийся строго, Бросил тень на звёздные поля. Это в небе, брошенная Богом, Вся в крови, повесилась земля. На глазах самоубийцы стынет Мёртвая огромная слеза. Тех, кто верит, эта чаша минет, Тех, кто ждёт, не сокрушит гроза. Не печалься, девочка, не падай В пустоту скончавшейся земли. Мы пройдём светящейся лампадой Там, где кровью многие прошли. Мы войдём, невидимые дети, В душу каждую и в каждый дом, Мглы и боли каменные плети Крупными слезами разобьём. Горечь материнскую, сыновью, Тени мёртвых, призраки живых, Мы сплетём с рыдающей любовью В обожжённый молниями стих. И услышав огненные строфы В брошенном, скончавшемся краю, Снимет Бог наш с мировой Голгофы Землю неразумную Свою. «Что ты плачешь, глупая? Затем ли…»
Что ты плачешь, глупая? Затем ли Жгли отцы глаголом неземным Все народы, города и земли, Чтобы дети плакали над ним? Жизнь отцов смешной была и ложной: Только солнце, юность и любовь. Мы же с каждой ветки придорожной Собираем пригоршнями кровь. Были раньше грешные скрижали: Веруй в счастье, радуйся, люби… А для нас святую начертали Заповедь: укради и убий. Сколько, Господи, земли и воли! Каждый встречный наш — весёлый труп С красной чашей хохота и боли У красиво посиневших губ. Пой же, смейся! Благодарным взором Путь отцов в веках благослови! Мы умрём с тобою под забором, Захлебнувшись весело в крови… Любовь
Странно-хрупкая, крылатая, Зашептала мне любовь, Синим сумраком объятая: «Жертву терпкую готовь…» И качнула сердце пальцами. Тихий мрак взбежал на мост. А над небом, как над пяльцами, Бог склонился с ниткой звёзд. И пришла Она, проклятая, В гиблой нежности, в хмелю, Та, Кого любил когда-то я И когда-то разлюблю. Глаза пьянели. И ласк качели Светло летели в Твой буйный хмель. Не о Тебе ли все льды звенели? Метели пели не о Тебе ль? В снегах жестоких такой высокий Голубоокий расцвёл цветок. Был холод строгий, а нас в потоки Огня глубокий Твой взор увлёк. И так бескрыло в метели белой, Кружась несмело, плыла любовь: «Смотри, у милой змеится тело, Смотри, у милой на пальцах кровь». Но разве ждали печалей дали? Но разве жала любви не жаль? Не для Тебя ли все дни сгорали? Все ночи лгали не для меня ль? Когда любовь была заколота Осенней молнией измен И потекло с высоких стен Её расплеснутое золото, — Я с мёртвой девочкой в руках Прильнул к порогу ртом пылающим, Чтоб зовом вслед шагам пытающим Не осквернить крылатый прах. И сжёг, распятый безнадежностью, Я хрупкий труп в бессонный час У сонных вод, где в первый раз Ты заструилась гиблой нежностью… Молодость
Упасть на копья дней и стыть. Глотать крови замёрзшей хлопья. Не плакать, нет! — Тихонько выть, Скребя душой плиту надгробья. Лет изнасилованных муть Выплёвывать на грудь гнилую… О, будь ты проклят, страшный путь, Приведший в молодость такую! «Двадцать три я года прожил…»
Двадцать три я года прожил, Двадцать три… С каждым днём Ты горе множил. С каждым днём… Без зари сменялись ночи, Без зари, Чёрным злом обуглив очи, Чёрным злом… Тяжко бьёт Твой, Боже, молот! Тяжко бьёт… Отвори хоть нам, кто молод, Отвори Белый вход родного края, Белый вход… Посмотри — душа седая В двадцать три… ПЕТРУ
Быть может, и не надо было Годов неистовых твоих… Судьба навеки опустила б Мой край в восточные струи. А ты пришел, большой и чуждый, Ты ветром Запада плеснул В родные терема и души. И, путь свой пеной захлестнув, Твоя тишайшая держава Рванулась вдруг и понесла… Куда: к величью, к вечным славам? К проклятьям вечным и хулам? Как знать: то зло, что темным хмелем По краю ныне разрослось, Не ты ли с верфи корабельной На топоре своем принес? И не в свое ль окно сквозь гиблый, Сквозь обреченный Петербург Вогнал ты золотом и дыбой Всю эту темную судьбу?.. Но средь безумных чад Петровых, Кто помнит и кого страшит, ………………………………………. Что там, на черной глыбе, руку Все выше поднимает Петр, Что полон кровию и мукой, Сведенный судорогами рот… «И за что я люблю так — не знаю…»
И за что я люблю так — не знаю. Ты простой придорожный цветок. И душа у тебя не такая, Чтоб её не коснулся упрек. Было много предшественниц лучших, Было много святых. Почему Грешных глаз твоих тоненький лучик. Бросив всё, уношу я во тьму? Или тёмный мой путь заворожен, Или надо гореть до конца, Догореть над кощунственным ложем, На пороге родного крыльца? У мелькающих девушек, женщин Ни заклятий, ни лучиков нет. Я с тобою навеки обвенчан На лугу, где ромашковый цвет. «Есть в любви золотые мгновенья…»
Л.В. Соловьевой Есть в любви золотые мгновенья Утомлённо-немой тишины: Будто ходят по мрамору сны, Рассыпая хрустальные звенья. Загорается нежность светло В каждой мысли случайной и зыбкой, И над каждой бессвязной улыбкой Голубое трепещет крыло. Бездомье
(Неоконченное)
Не больно ли. Не странно ли — У нас России нет!.. Мы все в бездомье канули, Где жизнь — как мутный бред, Где — брызги дней отравленных, Где — неумолчный стон Нежданных, окровавленных, Бессчётных похорон… Упавшие стремительно В снега чужих земель, Мы видим, как мучительно Заносит нас метель… РАССКАЗЫ И ОЧЕРКИ
ПЛЕН
(КРЫМ, 1920)
Эту книгу посвящаю немцу-колонисту с длинными, рыжими усами, доктору, курившему только махорку, семье, еде была девочка; влюбленная в Чарскую, красному машинисту с белым сердцем. Тем, чьих имен я не могу назвать, чьи имена я свято берегу в своей памяти, — я посвящаю эту книгу.
ПРЕДИСЛОВИЕ
