Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Марченко
М. Ж.
Жил в посёлке парень, не от мира сего, но никто не мог одолеть в шахматной игре. Вошёл Лёня перед киносеансом в форме фашистского офицера с автоматом. Деревянным. «Коммунисты есть?! Встать!» Встали двое. Первый секретарь райкома партии был срочно информирован о «шутке». Те, коммунисты, которые не встали, постояли на ковре. Фельетон в печать не пошёл. В КПСС не вступил, хотя редактор требовал, чтобы беспартийные журналисты вступили в ряды. Установка была такая свыше. В декабре и в феврале ходил в райком партии, но мне отвечали, что лимит на «штиблетников», тоесть – интеллигенцию, кончился. Рассказики мои не всем нравились. Хотя, как мне казалось, крамольного ничего в них не было. А посему карьерный рост безбилетнику не светил.
ВЕРЬТЕ НАМ, ЛЮДИ
Порфирий Николаевич Пёрышкин – кристальной души человек, поддерживая за локоток супругу, с огромным чувством собственного достоинства спешил в кинотеатр. До начала сеанса оставалось каких-то нескладных десяток минуток. Опаздывали Перышкины.
Им повезло. Около гастронома увидели знакомый автомобиль с красной полосой. На нём работал водителем давний друг и сосед Промакашкин.
– Петрович, голубчик, подбрось нас к кинотеатру, – взмолились Пёрышкины. Промакашкин галантным жестом распахнул заднюю дверцу, помог дородной Аглае Сидоровне втиснуться в автомобильное нутро. Щелкнул замок. Пёрышкины приготовились к быстрой езде, но автомобиль будто примёрз к асфальту. Стрелки на часах занимались своим черным делом.
– Лучше пешком. Порфирий, выгружайся. – Пёрышкин попытался открыть дверку, но она даже не пискнула. Увидев проходившую чету Пузырьковых, Пёрышкин отчаянно застучал в стекло, просовывая руку между металлических прутков.
– Акимыч, в кино спешим. Открой нас! – кричала Аглая, но, увидев бледное лицо сослуживца, замолчала.
– Дружище, вот билеты. Что тебе стоит открыть нас.
– Раечка, – позвала проходившую племянницу Аглая Сидоровна. Но девушка как-то странно посмотрела на автомобиль и заторопилась к ступеням гастронома. Страшная догадка сразила Пёрышкиных наповал. Аглая рыдала черными слезами. Порфирий заметил, что у фургона собираются люди. «Что будет завтра? – подумал он. – Только на прошлом собрании коллектива выступал с речью о недопустимости бытовых правонарушений и пьянства на рабочем месте».
– Откройте нас, люди. Мы только в кино. Вот и билеты у нас… Позовите Промакашкина. Куда делся? – Но знакомые и очень знакомые люди уходили, пряча улыбки. Никто не поверит. Этот писклявый Пузырьков первым будет издеваться. И на местком могут вызвать. Доказывай, что ты в кино решил прокатиться. Квартальная премия прощай. О кино Перышкины и не думали.
– Приехали, соседи, – вежливо говорил Промакашкин, распахнув дверцу автомобиля. – У вас четыре минуты. Успеваете. Фильм отличный…
1968
ВЕСНА
По улицам нахально разгуливала босоногая весна. Под её розовыми пятками исчезали сугробы. Поэтому, где она проходила, оставались лужи и ручьи, а с крыш текло, как из худого самовара. Люди шли неторопливо, хотя время обеденного перерыва давно растаяло. Они оживленно переговаривались, а некоторые даже удивлялись: «Весна. Откуда? Техника не готова, семена не протравлены… Откуда свалилась на наши головы?»
Иван Поликарпович плотно и, охотно пообедав, вышагивал к себе в контору, где последнее время руководил одним из главных отделов. Ему захотелось петь, и он расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Весна! Разбрызгивая не чистую воду из луж, промчался легковой автомобиль. Шофёр в темных очках даже не повернул озабоченной головы, когда обрызгал и Пёрышкина.
– Безобразие! – вскричал начальственным баском, грозя вслед машине коротким розовым пальцем.
– Грязь – не сало, – попробовала утешить пострадавшего пожилая женщина.
– Эка невидаль. Пятнышко. Посмотрите, как купаются в луже воробьи. Будто у них начался купальный сезон, – весело улыбался детина в солнцезащитных очках, встряхивая длинными волосами.
– Какие вам воробьи! – горько восклицал Пышкин, – Я его, подлеца, отыщу, покажу, как скорость превышать и людей поливать грязью. Он у меня за всё заплатит. Жаль, вот номер не весь запомнил – замазана последняя цифра. Хам. Надо его водительского удостоверения лишить. Он должен был принять меры, чтобы грязь не достигала до одежды пешеходов.
Перед тем как войти в контору, Иван Поликарпович застегнул пуговку на рубашке, подтянул галстук на положенное место и оглядел брючину с высохшим невзрачным пятнышком. Громко топая, с обиженным лицом, ворвался в кабинет. Когда плюхнулся в кресло, Иван Поликарпович вытянул ногу и взглянул на брючину. «Мерзавец. – выдохнул, скрипя своими и металлическими зубами. – Никакого уважения к товарищам. Что творится в мире…». Он встал, прошелся по кабинету, наливаясь жуткой злобой и ненавистью ко всем, кто сегодня сидел за рулём автомобилей. Ворвавшись вихрем или смерчем в комнату, где за столами сидело пять сотрудников, умело делающих вид кропотливой работы над документами. Жужжал арифмометр, музыкально вторили древние деревянные счёты.
– Где квартальный? Кто задержал сводку за квартал? Вижу, халтурите, – Пышкина трудно провести. Он знал, что в послеобеденное время никто не может работать в полную силу своих обязанностей и трудолюбия. У каждого сотрудника нашлись просчеты и недостатки. Особенно досталось чертёжнице Любочке – у неё вдруг выкатилось из стола крохотное круглое зеркальце. Это стало темой долгого и обвинительного разговора. Любочка заплакала, а Иван Поликарпович удалился. Лица сотрудников потускнели и озлобились. Гнев Пышкина угас, а пятнышко осталось. Он пригласил к себе Мямлина – не старого, но и далеко не молодого ветерана отдела, работавшего инженером-оператором по процессам совместимости материалов.
– Найди, дружок, мне мерзавца, который окатил меня с ног до шляпы грязью на проспекте. – Пёрышкин придвинул на край стола лоскуток бумаги, на котором нацарапаны цифры. – Автомобиль такой, – крутнул рукой Иван Поликарпович в воздухе над столом. – Полчаса назад спешу на работу…
– Мы этого не оставим. Найдём нарушителя. У меня племянник в ГАИ и еще кое-кто имеется в запасе в органах, – схватил лоскуток Мямлин, выскальзывая за дверь так быстро и аккуратно, как мог это делать один Мямлин.
До конца рабочего режима оставалось семь минут, когда в кабинет Пышкина вошел усталый и довольный Мямлин.
– Нашел! – крикнул он, словно Архимед, обнаружив точку опоры для своего рычага.
– Что нашел? – строго удивился Иван Поликарпович. Он забыл об инценденте за разгадыванием кроссворда.
– Ну, того шоферишку, что вас обмарал грязью.
– Молодец, чуткий вы товарищ, но благодарность тебе объявлю к празднику. А того хулигана мы в бараний рог. Штраф уплатит, – Пышкин показал, как нужно сворачивать в бараний рог хулиганов вместе с автомашинами.
– Я. Это Обзвонил всех…
– В Правилах нет такого пункта, чтобы пешеходов обливать холодной водой. Это хорошо, что ты посетил столько организаций. Нашел ведь. Премию тебе выпишу за находчивость. За чуткость и рвение…
– Машина эта…
– Ценный подарок тебе вручим за четкое выполнение рабочих обязанностей. Правильно сделал. Хулиганам не место в нашем обществе. Если каждый водитель, станет на прохожих брызгать колёсами, то тогда лучше и по улицам не ходить. Жить выходит нельзя, чтобы тебе не испортили одежду.
– Машина знаете…
– Что машина? Накажем мерзавца по все строгости закона. Он нарочно всё это подстроил. А чья машина не имеет никакого значения. Мы их в дугу. – Он показал, как нужно сгибать в дугу плохих людей и технику, на которой они портят людям настроение, и создают на дорогах аварийные ситуации.
– Машина принадлежит, Иван Поликарпович, – дальше Мямлин продолжал уже вкрадчивым шепотом, оглядываясь на дверь.
– Да? – испуганно удивился Пышкин. – Неужели? Вот оно что? А я смотрю, вроде номер знакомый. Другой бы шоферишко такого натворил, а этот…Хорошо, что его автомобиль, а то неизвестно чем мог кончиться этот день. Кого-нибудь запросто мог переехать. Иди, дружок. Молчи. Знакомый номерок. Я – сам. – Иван Поликарпович легонько потёр пятнышко, и оно исчезло. Он был даже рад, что пострадал от автомашины самого начальника треста.
Работники отдела выходили из кабинета подавленными и понурыми. Только Мямлин был весел и что-то даже насвистывал, перепрыгивая через две ступеньки. Он полдня сидел в клубе, играя в шахматы. Сегодня он смог выиграть у местного чемпиона-разрядника. Номера всех авто треста он знал наизусть, а автомобиль, номер которого написал Пышкин так и остался неизвестным.
ТАКАЯ РАБОТА
Скромной игрушкой на невидимой ёлке висела Луна. Порфирий Николаевич Пёрышкин возвращался с работы.
…На этот раз он решил окончательно. «Всё. Напишу заявление о переводе на другое место, в отдалённую мастерскую». Вспомнил, какую нелёгкую производственную задачу решил сегодня, и его повело в сторону, а Луна скользнула по тёмному полотну неба и закачалась, как маятник от часов в зале регистрации. «А если не отпустят, – мучительно подумал Пёрышкин, – Ведь три заявления отклонены. Незаменимых нет. Но так жить нельзя. Заведующий должен понять, что он устал, силы кончаются уже во второй половине дня, а работа требует напряжения умственных и физических сил. Клиента нельзя сердить. Он обидится и напишет жалобу, тогда двадцать пять лет непорочной службы будут запятнаны. Клиент должен быть счастливым, потому что он всегда прав. Но как это сделать? Он не может работать, как раньше. Года дают о себе знать. Организм не тот. На моё место нужно молодого, а лучше девушку, и тоже энергичную».
– Порфирий, – в голосе начальника Пёрышкин уловил чугунные нотки, но решил держаться с достоинством. – Сидор Поликарпович, как же это вы, голубчик, а? Неужели, для вас честь коллектива пустой звук? Год кончается, а вы вдруг закапризничали. Ведь столько лет. Мы это ценили, Путёвки вам давали на лечение в лучшие санатории. Вы лечились?
– Лечился в санаториях, – сказал жалобно Пёрышкин, потирая платком мокренькую аккуратную лысинку.
– Мы вас премируем каждый квартал. Вас премировали в прошлом полугодии?
– Премировали, – эхом неглубокого горного оврага пролепетал Сидор Поликарпович.
– Вы премию получали? В ведомостях расписывались?
– Расписывался, – страдальческим голосом подтвердил человек по фамилии Пёрышкин
– Другие не висят на городской Доске почёта. А вы висите?
– Висю, – горестно пискнул Сидор Поликарпович, приготовившись к самому худшему.
– Пожалейте, – взмолился заведующий фотоателье. Из его открытых справедливых глаз выкатились две картечины-слезины и шлёпнули по стеклу, лежащему на крышке стола.
– У меня семья, – прошептал Пёрышкин, – у меня и дети есть. Обо мне соседи нехорошее стали говорить, и это на старости лет, когда до пенсии рукой подать одной.
– Вы меня убиваете. Вы меня режете! – закричал заведующий по фамилии Анфас, сползая с кресла. Минут пятнадцать из-за двери кабинета доносились всхлипы, вздохи и восклицания. – Кого же я поставлю вместо тебя, наш несравненный, наш уважаемейший друг? Енькина? У него язва желудка – производственная травма. Леткина? У него страшная аллергия. Никакими средствами не могут вылечить. В Данию к филиппинским врачам возили его и в Австралии у аборигенов лечился. Ага. Давай Казачка поставлю. У неё дитё грудное. Понимаешь? Меня не так поймут, и любой суд будет не на нашей стороне. Тогда скажи, кого поставить на твоё место? – застонал директор и неприлично всхлипнул.
– Незнаю я! Не моё это кадровое дело! Кого хотите. Я двадцать лет трудился. Двадцать лет крепился. Здоровье моё не железное. Оно кончилось. После пятой пары у меня в обоих глазах началось мелькание, а после десятой я уже не понимаю, кто я. Иногда кажется, что я очередной сочетающийся.
– Милый, а ты не принимай, – Анфас выразительно плюнул и, старательно обтерев галстук, продолжал: – Кто ж тебя заставляет, силком…
– Невозможно отказаться. Они все хорошенькие, все просят: «Не обижайте нас, такое событие не часто в жизни бывает, не выпьете за наше счастье, так не станем сниматься». Грозят написать жалобу в министерство по поводу черствого отношения к клиентам. Рад бы, но не могу не принимать. А в каждом фужере вмещаются 2оо граммов. Вот и посчитайте. В отдельные дни приходится до 6 килограммов принимать. Видано ли такое. У меня рост маленький. У меня энурез случается… Как услышу марш Мендельсона, не к столу помянутого, так дрожание в ногах открывается. Увольте по собственному желанию. А доплата за вредность не нужна.
– Ты что это себе позволяешь? – в голосе заведующего послышались железобетонные нотки. Ты что себе думать вздумал коммунист Пёрышкин? Ты решил запятнать честное лицо коллектива?! Не дадим, – замотал заведующий перед лицом Порфирия Николаевича растопыренными пальцами.
– Меня жена называет пьяницей. Сын не слушается.
– Ерунда! – хлопнул по столу пухлой ладошкой Анфас, и сморщился. – Мы тебе справку. А? Напишем, что такая у тебя работа. Опасная для здоровья. Не забудь, напиши заявление на лечение. Мы должны заботиться о здоровье членов коллектива. Что ещё? Квартиру дадим. Другую. Ближе к работе. Будешь срывать выполнение плана, на месткоме пропесочим. По линии партийной проработаем. Если захочешь уволиться, так никуда тебя не примут в этом городе, в этой области, на этой Земле. Мы можем всё. Иди, снимай честные лица брачующихся. Дари людям радость. Вечную. Останавливай мгновения.
– Я – ничего, я не против радости. В этом году молодожёны много стали наливать, – сказал невесело Пёрышкин. Его левая щека дернулась.
– Благосостояние растёт трудящихся. Экономика заработала.
НЕРЕНТАБЕЛЬНОЕ СЕМЕЙСТВО
Аглая Сидоровна Пёрышкина работала экономистом. Работала два месяца, а раньше это место было занято, и она просто что-то считала в какой-то конторе. Как водится, у неё был муж и двое детей. Муж был не очень интересный, надо честно сказать. Она жила с ним, потому что другого у неё не было. Муж этот придёт с работы и все норовит к телевизору прилепиться с газеткой, будто лучшего места нет на земле. Мог бы с ребятишками в планетарий съездить или на выставку каких-нибудь четвероногих смотаться. На худой конец, мог бы и в пивбар с приятелем закатиться. Какой-то он не как другие. Пива не пьёт. Папиросы не курил и не курит. Ему сейчас и горя мало – не страдает из-за отсутствия папирос и сигарет. Но интересуется, что там, в мире делается, будто бы этот мир ему родней собственных детишек, которые не двоечники и не отличники. Младший – Шурик с друзьями не общается, кружки не посещает, а всё мультики по телевизору ищет, огорчается, если показывают иное что-то. Беллочка – старается куклам модное пошить. Отрежет в шифоньере отчего-нибудь клок материи, быстро раскроит, сошьёт. Мама потом: «Ох, ох, пропала юбка!»
Однажды Аглая Сидоровна задумалась. Она всё время думала. На работе думала, во что ей детей одеть и обуть, что им на ужин сготовить, как самой быть в форме. Дома думала, как квартальный столкнуть, как данные перепутать так, чтоб никто не заметил, как начальству понравиться и премию получить за красивые глазки. Задумается она, и считает, считает. Нынче это модно. У кого были деньги, купили акции, ваучеры и теперь считают, сколько получат денег, что смогут купить.
Аглая Сидоровна считала долго, часто пересчитывала. Пришла домой, не обходя, как обычно, встречные магазины. Муж шуршал газетными страницами. Шурик переключал программы, а Беллочка перед зеркалом показывала новые кукольные пеньюары из тюлевой занавески.
– Товарищи, – не раздеваясь, как на митинге, начала Пёрышкина, – я пришла к открытию и выводу, что наш папа нам экономически не выгоден. Он, дети, нерентабельный. То, что он зарабатывает, уходит полностью на него. Питание… одежда… подписка… стиральный порошок, а недавно потерял носовой платок. Если бы он хоть что-то приносил с работы, а то ведь учился без перспективы на будущее, вот и на его работе практически уже нечего взять.
– Я – очень даже рентабельный. Я свой костюм ношу семь или десять лет. Ты за это время столько колготок перевела, что ими можно по экватору всю землю околготить. А помада для чьих-то губ? За такую фигушку – пятнадцать рублей, а за импортную – пятьдесят.
– У нас мебель на работе… Цены на помаду я не устанавливала, но костюм тебе найти, так лучше инопланетянина в очереди за сахаром встретить. Я после работы начинаю вторую смену: стираю, глажу, варю, а могла бы заниматься самообразованием или музицировать на арфе. Я сама бигуди на себя накручиваю в час ночи, а это вредно. Нам выгодней получать с тебя алименты.
– Хорошо, – схватил счёты Пёрышкин. – Посчитаю и я.
Сидор Поликарпович не был экономистом, но арабские цифры знал, мог складывать, делить и даже умножать. В вузе не учился математическим расчётам, но школьную программу помнил. Память у него хорошая.
– Мне тоже выгодно вам платить алименты, дорогая жена. Тогда и мне что-то будет оставаться. Я смогу съездить в консерваторию, если возникнет желание. Стирать я смогу сам дома. Пачки порошка мне хватит на год. У меня тогда и на мороженое останется детям, если мы в парк пойдём.
– А на газировку? – спросил радостно Шурик.
– О чём речь, сынок, мы и в тире с тобой станем стрелять по призовым целям.
– Папа, тогда маме отдай эти самые алименты, а мне выпиши журнал, где есть выкройки и модели всякой одежды.
– Нет вопросов, дорогая моя. Я и себе выпишу что-нибудь практически нужное, а Саше большую телепрограмму. Мне хочется купить ему видеокассету с мультфильмами про зайца, волка и почтальона Печкина.
Аглая Сидоровна потёрла лоб. Задумалась очень глубоко.
– На ЭВМ считала последнего поколения. Ошибки нет. Мужчина в доме не выгоден. Будем жить по расчётам. Должна ж быть хоть какая-то прибыль. Как-то живём нерентабельно. Столько лет. Одни убытки.
– И от нас? – расстроено, спросил Шурик.
– Кто вазу расколотил в понедельник со шкафа? Кто мне парадное платье укоротил до талии?
– Я сама к бабушке уеду. Раз такая вам не выгодная. У бабушки очень длинные юбки, – Беллочка поджала губки и ушла. За ней покинул место совета и Шурик. Аглая Сидоровна достала расчёты и стала просматривать. Она вдруг засомневалась в точности.
– Странно, – проговорила она, – С одной стороны – убытки, а с другой – вроде, как и не очень большие. Что-то машина путает. А ну, мыть руки. Я вам что-то вкусненькое принесла, нерентабельное семейство. Прибыль должна быть. Пусть условная.
ПОЛЕЗНАЯ ВЕЩЬ
Чудес на свете всё еще маловато. Даже если учесть всё человеческое поголовье матушки Земли. Мало добротных чудес. Если какое чудо и произойдёт, то с низким коэффициентом полезного действия. Скажите, кому нужны эти самолетающие непонятные объекты? Вам нужны? И нам с кумом Пёрышкиным они не требуются, а точнее сказать, до фонаря, того самого, который горит в полном одиночестве днём и ночью, если дадут электро. Не всё так и плохо, господа, товарищи и коллеги по реформам. Случаются и в нашей, так сказать, жизни, если процесс старения так можно назвать, вполне приличные явления. Они не связаны с Явлинским, хотя он мужчина хоть куда. Говорит много, гладко, но кому? Мне? Сидору Поликарповичу? Потому что мы его не понимаем, хотя и напрягаемся. Нет, нет, я не о политике, не о политиках, которые если что и обещают хорошего, так лишь себе. Наобещают вагон и маленькую тачку, а мы с кумом ухи развесим, как портянки по заплоту, дескать, зарплату дадут всем и во время, пенсию трудовому люду подымут, и цены в магазинах станут соразмерны.
… А этот паренёк, далеко не экстрасенс, и совсем не похож на депутата, а наоборот – песни любит петь для трудящихся масс и прочего населения, у которого со слухом порядок. Он один и допёр, что надо делать, чтобы народу стало хорошо жить. Поэтому я и кум решили написать ему открытое письмо. …Что один может, когда кругом развал и подрыв, обман и прочие бескультурья? Это ж надо любить так свой родимый народ, чтоб не платить ему зарплату, не отдавать выстраданную пенсию. Это ж надо так глубоко заботиться о рабочем классе, чтоб получку ему выдавать галошами, ложками и другими резинотехническими изделиями. Я не смогу одеть своё любимое чадо в костюм из галош. А где-то считают, что это нормальное школьное обмундирование. Странно, почему-то школы никто еще не приватизировал. Все стараются влезать в цветные металлургические заводы. Но, а мы с кумом оттартали в это учреждение по мешку картошки, по ведру морковки и свёклы, чтоб кормить в школе наших чад. Нам выдали получку, подсолнечным маслом, мукой, а брательнику в Рубцовске в прошлом году выдали получку батарейкой. Он на каком – то заводе работает странном. Хотел эту батарейку выбросить, но потом сунул в свой «Запорожец». Двигатель давно пропал.
Ездит тихо, но быстро. Вчера за семечками приезжал. У нас, как уборка кончится, стали разрешать потери подбирать. Потери у нас хорошие. Кто-то трактор найдёт, кто-то кучу зерна в лесополосе. А соседка нашла комбайнера. Отмыла в бане, оттёрла песком. Он еще ничего. Стоит у неё в прихожей, как статуй.
Брательник норовит собрать все потери подсолнечника, а после на маслобойку отвозит. То ли жмыху ему взамен дают, то ли масло семечковое. Нагрузили мы ему прицеп от КамАЗа. Какой ни есть, а родня, хотя и в городе страдает….
Об чем это я пишу? Об любви. …Этот певец всех нас любит. Мы с кумом в ноги ему кланяемся. Он и не депутат вовсе, а простой певец. Благодарим его письменно и устно. Ему б Почетную грамоту выдать, чтоб пенсия была ветеранская с разными льготами, которые отменили заботливые экономисты. Боюсь, потеряется наше письмо. Как затерялись проценты по ваучерам.
Мы с кумом не страдаем. Мы эти вавчеры сразу продали, как купили у родименького правительства. Этих за пирамиды судили вроде как. Мавроди и его дружков. Но мы акции не покупали, а вот ваучеры всё ж купили, женам захотелось по две «Волги».
Не подумали, что им надо столько гаражей построить, а сколько понадобится бензину. Улиц у нас в нет проезжаемых легковыми легковушками. Повезли ваучеры в город и продали. Чувствовали, что родименько правительство надует, как и «Чара» и «Тибет». Может, кто и получил эти самые автомобили за свои ваучеры, но у нас в деревне таких счастливчиков нет.
Купили мы на все деньги сахару. Уже и не помню. Или по семь мешков или по восемь. Но пили долго и трудно. Друг дружку перестали узнавать. Кум сказал, что с бензином будет облом. Сменяли мы мешок сахара на кавалерийские седла. На конях будем пахать и сеять. Техника вся износится, а на новую – не будет денег.
Так и вышло. Колхозы растащили по кирпичикам. А седло я своё на сапоги девчонкам отдал сапожнику. Стремена к велику пристроил, чтобы ноги не выпадали с педалей, когда быстро едешь за пивом.
Отвлекся. Это кум Сидор Поликарпович второй стакан не может налить точно. Коробком спичечным взялся мерить. …Вот кого надо в депутаты производить. Макаревича. …Закусываем. Кормилец старается. Что-то очень вкусное готовит сегодня. На всю Россию варит и парит.
На другой телепрограмме говорят, что надо оружие покупать от населения. От мирного народа, у которого этого огнестрельного предмета большие запасы запасены. Какой бюджет надо? Тяжело выкупать обратно всё, что раздали, что растащили и побросали в военных городках. Вон родные братья по крови, будь они трижды богаты и сто раз незалежны, флот хотят поиметь, но чтобы Россия обувала, и кормила и деньгами снабжала на вооружение, а сами 160 миллионов долларов задолжали за углеродное сырьё. Возможно, кто-то найдет возможный вариант выкупа этого долга теми, кому должны. Выкупаем своё оружие! Почему и долги не выкупить? Это логично.
Одна отсоединившаяся «сестрёнка» задолжала, а сколько их, бывших, пожелавших самостоятельности, должны России? Получается так, дескать, мама мы взрослые, но ты не забывай нас кормить, одевать и обувать. О себе можешь не думать, ходи в старой фуфайке, но заботу проявляй. О нас, как прежде. Обидимся.
…Если нефть и газ не раздавать соседним бывшим родственникам, а нынче независимым государствам, то потонем в этих нефтепродуктах. Конечно, кум прав. Ничего я не понимаю в этой политике.
Один Макаревич любит нас. Каждую субботу мы с кумом садимся перед телевизором. Наливаем чего-либо жидкого. Конечно, в магазины давно не ходим. Травить собственные организмы за свои же деньги не хочется, честно сказать.
Кум опять налил. Макаревич успел из духовки мясо достать. Заботливый. Кормилец. Знает, что нужно народу. Как мы тебя ждём. В остальные дни приходится закусывать, чем попало. Луком, редисом. А кум навострился кукишем занюхивать. Солидно у него это стало получаться. Он на ферме за животными ухаживает. Старается. Их, этих животин осталось двадцать три головы, а было, как бы ни сильно соврать, более пятисот, а копыт больше.
Поделиться книгой: