Жизнь и творения Зигмунда Фрейда

Вот в чем он заключался. Пациентку, лежащую на кушетке с закрытыми глазами, просили сосредоточить свое внимание на конкретном симптоме и постараться воскресить в памяти все воспоминания, которые могут пролить свет на его происхождение. Когда у пациентки ничего не получалось, Фрейд обычно чуть нажимал своей рукой на лоб пациентки и убеждал ее, что теперь к ней, несомненно, придут некоторые мысли или воспоминания. Иногда, несмотря на это, на первый взгляд, ничего не происходило, даже при неоднократном наложении руки на лоб. Но где-то после четвертой попытки пациентка начинала говорить, что ранее пришло ей в голову, но со следующим комментарием: «Я бы сразу могла сказать вам это, но мне казалось, это было не то, что вы хотели услышать». Такие исследования укрепляли его уверенность в своем методе, который на самом деле казался ему непогрешимым. Он давал пациентам строгую установку игнорировать любую критику и выражать любую мысль, даже если она кажется им не относящейся к делу, не имеющей большого значения или слишком неприятной. Это явилось первым шагом к его более позднему методу свободных ассоциаций.

Некоторое время Фрейд все еще был склонен убеждать, настаивать и задавать вопросы, что казалось ему трудной, но необходимой работой. Однако в одном случае с пациенткой фрейлейн Элизабет последняя сделала ему замечание, что своими вопросами он мешает свободному потоку ее мыслей. Он понял ее замечание, и это помогло ему сделать еще один шаг к свободным ассоциациям[81].

Начавшись однажды, эта процедура постепенно становилась все более свободной. Фрейд не отказывался и от применения гипноза как от терапевтической меры, правда, лишь на определенных стадиях лечения, вплоть до 1896 года. Но чем более Фрейд утверждался в том, что ослабление сознательной критики неизбежно приведет к важным воспоминаниям, тем меньшую он ощущал потребность в побуждении, настаивании или направлении мыслей пациента. Поэтому постепенно он отказался от понуждения пациентов, а также от наложения руки на лоб. В своей книге «Толкование сновидений» (1900) он все еще выступает в защиту закрывания пациентами глаз во время сеанса, а в 1904 году он заявляет, что это также не является необходимым. Но от горизонтального положения пациентов во время сеансов (как это было и во время гипнотических сеансов) он не отказывается, до сих пор такое положение считается желательным. Однако в течение долгого времени Фрейд продолжал использовать симптомы (болезни пациентов) как отправные точки для ассоциаций, и эта привычка еще более усилилась, когда он занялся вопросом анализа сновидений.

Глава Фрейда о психотерапии в «Очерках об истерии» обычно считается первой публикацией, знакомящей с психоаналитическим методом. Тем не менее он все еще называет свой метод «катартическим методом Брейера», хотя часто говорит о «психическом анализе». В этой главе есть замечательная фраза: «Многое будет достигнуто, если нам удастся преобразовать истерическое бедствие в обычное несчастье».

Термин «психоанализ» впервые использовался Фрейдом в его работе, опубликованной на французском языке 30 марта 1896 года, а на немецком — 15 мая 1896 года; обе эти работы были отправлены им в печать в один и тот же день (5 февраля). 7 июля 1897 года Фрейд заметил Флиссу, что его метод начинает следовать по собственному пути. Такой автономный путь психоанализа, без предыдущих отправных точек, стал одной из его поразительных черт. Годом позднее (1898) Фрейд говорит об усовершенствованиях в этом методе, после которых полностью в нем утвердился. Мне кажется, что начиная с этого времени можно говорить о том, что метод свободных ассоциаций действительно стал свободным.

На первый взгляд, этот предпринятый Фрейдом шаг может показаться странным, ибо он означал замену систематического и целенаправленного поиска слепым и бесконтрольным блужданием без какой-либо определенной цели.

Так как этот шаг явился самым решающим в научной жизни Фрейда, естественно, интересно узнать, как он был сделан и благодаря каким причинам. По этому поводу кажутся уместными четыре соображения. Мы уже настаивали на том, что это был постепенный процесс, а вовсе не мгновенное озарение. Некоторые пациенты, когда Фрейд просил их оживить воспоминание тех обстоятельств, при которых начались их симптомы (особенно когда они находились в состоянии психического расслабления), не могли сосредоточиться, блуждая в своих воспоминаниях. Фрейд научился не прерывать этот поток мыслей, как сделали бы большинство врачей, благодаря своему терпению и чему-то пассивному в своей натуре, которое радо было отказаться от непрестанного контроля или вмешательства в мысли пациента. Это явилось решительным переходом от более раннего давления и убеждения.

В то время Фрейд придерживался принципов причинности и детерминизма, столь резко выраженных в школе Гельмгольца, которые оказали господствующее влияние на его раннюю научную дисциплину ума. Вместо того чтобы не принимать во внимание отклоняющиеся ассоциации как случайные, несвязанные и бессмысленные, как делали другие, Фрейд интуитивно чувствовал, что должен быть некий определенный фактор, даже если он не проявляет себя явно, направляющий и определяющий течение этих мыслей. Он убеждался в этом, замечая, что время от времени у пациента возникала мысль или воспоминание, которые раскрывали смысл предшествующей вереницы мыслей.

В начале своей практики он обнаружил явное нежелание со стороны пациентов вспоминать что-то, что было для них болезненно или нежелаемо. Такое противодействие он назвал «сопротивлением» и вскоре связал его с «вытеснением», которое привело к тому, что определенные воспоминания были заменены симптомами. По-видимому, было не столь трудно высказать предположение о том, что подобные окольные блуждания без цели являются выражением этого сопротивления, попыткой не допустить возникновения важного воспоминания, и все же эти ассоциации в конечном счете шли по пути, связанному с важным воспоминанием. А это оправдывало его терпение в следовании самым внимательным образом и в мельчайших деталях за ходом мыслей пациента.

Более трудным для понимания и, возможно, более поучительным, чем предшествующие рассуждения, является следующее. Когда Фрейд принял на веру действенность метода свободных ассоциаций, он руководствовался в этом, по его словам, «неясной интуицией». Теперь у нас есть ключ к разгадке источника такой интересной интуиции. Случилось так, что один автор по имени Людвиг Берне в 1823 году написал статью с захватывающим внимание заголовком «Искусство в три дня стать оригинальным писателем». Она заканчивалась следующими словами: «Отсюда вытекает практическое правило. Возьмите несколько листов бумаги и в течение трех дней записывайте на них все, что придет вам в голову. Пишите все, что вы думаете о самих себе, о ваших успехах, о турецкой войне, о Гёте, об уголовном процессе и его судьях, о ваших начальниках, — и через три дня вы изумитесь, как много кроется в вас совершенно новых, неведомых вам идей. В этом и заключается искусство в три дня стать оригинальным писателем».

Фрейд говорил, что Берне был одним из его любимых писателей, захвативших его внимание. Когда ему было 14 лет, ему подарили собрание сочинений этого писателя, и только эти книги сохранились у него от юношеских лет. Полвека спустя Фрейд вспоминал многие места из этой работы. Вероятно, это поразительное высказывание Берне отложилось в голове Фрейда и спустя 20 лет сыграло свою роль в решении Фрейда не ограничивать «свободную игру мыслей» своих пациентов.

Понятно, почему Берне столь много значил для юного Фрейда. Берне являлся удивительным человеком, и, без сомнения, его взглядам на жизнь Фрейд симпатизировал не только в юности. Людвиг Берне (1786–1837), который в 1818 году выбрал себе этот псевдоним вместо собственного имени Леб Барух, был идеалистом, борцом за свободу, честность, справедливость и искренность и всегда противостоял угнетению. Он играл некоторую роль в германской Freiheitskrieg (освободительной войне) против Наполеона, но выступил против наступившей там впоследствии политической реакции. Он некоторое время жил в Париже и встречался там с молодым Гейне. Ему не нравился легкомысленный цинизм последнего. Когда Фрейд посетил Пер-Лашез, он искал там лишь могилы Берне и Гейне.

Первое, что заметил Фрейд в своей попытке проникнуть в глубь воспоминаний своих пациентов, так это то, что они не останавливались на начале появления их симптома или даже на травматическом «патогенном переживании», которое могло послужить причиной данного симптома, но вместо этого настойчиво требовали продолжать свои воспоминания еще дальше, в последовательных сериях ассоциаций. Научное образование Фрейда заставило его считать эту причинную цепь воспоминаний разумно обоснованной, даже если сначала были не ясны отвечающие за это реальные факторы. Воспоминания продолжали углубляться, восходя к детству, и вскоре Фрейд заметил, что в этом содержится некоторое объяснение старой полемики относительно значения унаследованной предрасположенности, с одной стороны, и приобретенных (патогенных) факторов — с другой. Это был один из тех вопросов, по поводу которого он сам колебался. Теперь он начинал осознавать, что ранние переживания, в комбинации или без, с наследственностью, образуют предрасположенность.

Патогенное воспоминание, определенно имеющее отношение к развитию симптома, но явно банальное само по себе, как было обнаружено, оказывает свое (травматическое) воздействие, если только оно становится связанным по смыслу с некоторым другим, более ранним, переживанием (или отношением), которое не являлось ни травматическим, ни патогенным: оно составляло «предрасположенность», необходимую для того, чтобы данное более позднее травматическое переживание стало патогенным. Такой способ реакции на более позднее травматическое патогенное переживание в связи с более ранними переживаниями пациента он назвал «регрессией», и ему сразу стало ясно, что он сделал важное открытие.

Фрейд отмечал, что заметное количество важных воспоминаний имело отношение к сексуальным переживаниям, хотя вначале не мог извлечь каких-либо общих выводов из этого факта. Это был факт, к которому он не был подготовлен и который его удивил. Однако после того как его внимание было однажды пробуждено в этом направлении, он начал умышленно добиваться сведений о сексуальной жизни своих пациентов, что явилось, как он вскоре обнаружил, привычкой, оказывающей вредное влияние на его практику.

Все более явные доказательства той значительной роли, которую играют в неврозах сексуальные факторы, усилили уверенность Фрейда в том, что он случайно напал на важную тему. Сперва он гордился тем, что абсолютно спонтанно сделал это открытие, однако много позднее одно воспоминание напомнило ему о трех любопытных случаях, которые, несомненно, оказали на него влияние и направляли его мысли, в то время как сам он никоим образом не осознавал этот процесс. В 1914 году он дал яркое описание этих рассматриваемых нами случаев, из которого мы можем привести здесь существенные моменты. Первый из этих случаев следует отнести к самому началу его карьеры в качестве «молодого врача в больнице», так как второй случай, связанный с Шарко, произошел, по его словам, «несколько лет спустя», следовательно, первый случай имел место где-то между 1881 и 1883 годами. Не кто иной, как Брейер, заметил ему тогда относительно поведения одной пациентки, что подобные случаи всегда связаны с «тайнами алькова». Следующим случаем было услышанное им объяснение, которое Шарко очень эмоционально высказывал своему ассистенту Бруарделю по поводу того, что определенные нервные расстройства всегда являются вопросом «la chose gknitale». Третий случай, по словам Фрейда, относящийся к 1886 году, связан с гинекологом Хробаком, которого Фрейд считал, «может быть, самым выдающимся из наших венских врачей». Витгельс говорил, что у него в лекционном зале стояла большая вывеска со следующими словами: «Primum estпоп посепе»[82]. Прося однажды Фрейда принять пациентку, страдающую непонятными припадками страха, муж которой был абсолютным импотентом, Хробак добавил, что единственный рецепт от таких страданий — неоднократные приемы нормального пениса — невозможно прописать в этом случае.

Фрейд рассказывает, что вышеназванные врачи впоследствии отказались от своих слов, и, по его мнению, Шарко, вероятно, сделал бы то же самое, если бы только суждено ему было снова встретиться с ним. Фрейд справедливо добавляет, что совсем не одно и то же — высказать один или несколько раз какую-нибудь мысль в виде беглого замечания или отнестись к ней серьезно, понять ее буквально, устранить все противоречащие подробности и завоевать для нее место среди других признанных уже истин — это приблизительно так же отличается одно от другого, как легкий флирт от законного брака со всеми его обязанностями и трудностями.

Фрейд сам был до некоторой степени шокирован этими явно циничными высказываниями, не приняв их всерьез. Насколько полно он вытеснил из своей головы какое-либо воспоминание об этих высказываниях на многие годы, иллюстрируется следующим отрывком из статьи, написанной им в 1896 году: «Я замечу только, что, по крайней мере в моем случае, не обладал заранее каким-либо мнением, которое позволило бы мне выделить сексуальный фактор в этиологии истерии. Те два исследователя, будучи учеником которых я начал заниматься этой темой, Шарко и Брейер, явно не обладали предрасположенностью к подобной идее; на деле они испытывали к подобной теме личное отвращение, которое я первоначально разделял с ними».

Теперь Фрейд занимает все более оппозиционную сторону по отношению к своим «уважаемым» коллегам. Он уже пережил немало нападок с их стороны за то, что в 1886 году поднял вопрос о мужской истерии и важном значении травматических патогенных переживаний. Многих ученых мужей настораживало его «подозрительное» отношение к гипнотизму и повышенное внимание к сексуальным факторам при неврозах. Богатый опыт в последнем вопросе, на который он ссылается в своей работе об этиологии невроза страха (1895), показывает нам, что осознание важности этого вопроса должно было начаться несколькими годами ранее. Его позиция в данном вопросе казалась многим вызывающей. Он осознавал, что возглавил революционный поход за переворот в принятых в медицине воззрениях, или, во всяком случае, разделяемых ведущими медиками Вены, но не собирался отказываться от своей точки зрения.

Однако одновременно с этим в нем все еще оставалась юношеская потребность в поддержке и зависимости, которая заставила его с готовностью искать возможности соединения своих сил с силами какого-либо другого коллеги, находящегося в более устойчивом, чем он, положении. Первым человеком, к которому он обратился, естественно, был Брейер.

В конце 80-х — начале 90-х годов Фрейд постоянно стремился оживить интерес Брейера к проблемам истерии или, по крайней мере, побудить Брейера поведать миру об открытии, которое сделала его пациентка, фрейлейн Анна О., но встретил сильное сопротивление со стороны Брейера, причину которого поначалу не мог понять. Хотя Брейер был намного выше по положению и на 14 лет старше Фрейда, именно Фрейд (впервые в своей жизни) полностью взял руководство в свои руки. Постепенно он догадался, что причина нежелания Брейера публиковать открытие Анны О. была связана с его расстраивающим переживанием с ней. Тогда Фрейд рассказал Брейеру о случае, происшедшем с ним, когда его больная в любовном порыве бросилась ему на шею, и объяснил, почему неприятные происшествия такого рода следует рассматривать как результат феноменов переноса, характерных для некоторых разновидностей истерии. По всей видимости, это оказало успокаивающее воздействие на Брейера, который воспринимал свое собственное переживание подобного рода более личным образом и, возможно, даже укорял себя за неправильное обращение со своей пациенткой. Во всяком случае, Фрейду в конечном счете удалось добиться сотрудничества Брейера при условии, что тема сексуальности будет оставаться на втором плане. Этот рассказ Фрейда о своем случае явно произвел глубокое впечатление на Брейера, ибо, когда они совместно готовили «Очерки об истерии» для печати, Брейер специально отметил в связи с феноменом переноса: «Мне кажется, что нам обоим следует обнародовать это самое важное из всего, что мы собираемся открыть миру».

Первой их совместной печатной работой явилась статья под названием «Психические механизмы истерических феноменов», опубликованная в январе 1893 года в «Neurologisches Centralblatt»[83]. Вслед за ней через два года последовала хорошо известная книга «Очерки об истерии» (1895), дата выпуска которой обычно считается началом психоанализа. Содержание книги было следующим: открывалась книга их совместной вступительной статьей, затем разбирались пять историй болезни, потом — теоретическое эссе Брейера, и заканчивалась книга главой по психотерапии, написанной Фрейдом.

Первая история болезни была историей пациентки Брейера фрейлейн Анны О., благодаря которой появился катартический метод. Остальные четыре случая описывали истории пациентов Фрейда. Первый и последний из этих случаев, а именно случаи фрау Эмми и фрейлейн Элизабет, уже упоминались нами. Вторым шел случай английской гувернантки мисс Люси, симптомы которой, как оказалось, зависели от вытеснения ею запретной любви к своему нанимателю. Именно на примере этого случая (1892) Фрейд впервые проследил, как активный процесс вытеснения неприемлемого представления приводит к заместительному соматическому возбуждению (конверсии). Конверсия полностью отлична от пассивного страдания при травме, получаемой человеком при несчастном случае. Третий случай истерии описывал трогательную историю 18-летней девушки, Катарины, с которой Фрейд столкнулся в одной из гостиниц в Верхних Альпах. Узнав о том, что Фрейд является врачом, девушка обратилась к нему с просьбой помочь ей избавиться от симптомов тревожности. В единственной беседе, которую имел с ней Фрейд, ему удалось открыть причину ее беспокойств и, по всей вероятности, облегчить ее страдания.

Нельзя сказать, чтобы эта книга была хорошо принята в медицинском мире[84]. Враждебная рецензия знаменитого немецкого невролога Штрюмпелля, кажется, особенно расстроила Брейера, в то время как Фрейд, по его словам, готов был рассмеяться, глядя на проявленное им отсутствие понимания: «Уверенность в себе Брейера и его силы к сопротивлению не являются столь же сильно развитыми, как все остальное в его умственной организации».

В различных кругах, и не только в медицинских, на эту книгу обратили большое внимание. Один из отзывов о ней настолько выделяется своей проницательностью и предвидением, что заслуживает упоминания. Он появился в «Neue Freie Presse», ведущей ежедневной газете Вены, 2 декабря 1895 года под заголовком «Хирургия души» («Seelenchirurgie»). Его автор — Альфред фон Бергнер, профессор истории литературы и одновременно директор Венского Императорского театра; кроме того, в венских литературных кругах он был известен как поэт и критик. Он с восхищением и пониманием оценил истории случаев, представленные в этой книге, а затем предсказал следующее: «Мы смутно постигаем идею того, что однажды может стать возможным приблизиться к самому глубокому секрету человеческой личности… Сама эта теория, — продолжал он, — на деле является не чем иным, как разновидностью психологии, используемой поэтами». Далее он привел отрывки из произведений Шекспира и описание расстройства леди Макбет, связывая ее состояние с «неврозом защиты».

Из напечатанных 800 экземпляров книги лишь по истечении 13 лет было продано 626. Авторы получили гонорар, составивший 425 гульденов (по 18 фунтов каждый).

Надо заметить, что не научные разногласия, существовавшие между авторами этой книги по вопросу теории истерии, привели к разрыву их отношений, и даже не плохое принятие их книги. Их отношения испортились летом 1894 года. Причиной разрыва послужило Нежелание Брейера поддерживать Фрейда в его исследованиях сексуальной жизни пациентов или, скорее, в его далеко идущих заключениях. То, что расстройства в сексуальной жизни являются важнейшими факторами в этиологии и неврозов, и психоневрозов, являлось доктриной, которую Брейеру нелегко было «переварить». И не одному ему!

Однако Брейер довольно странно колебался. Правда, он никогда не соглашался с тем, что сексуальные расстройства являются неизменными и специфическими причинами невротических расстройств, однако никогда открыто этого не отрицал. Например, в главе «Теория», которую он написал для «Очерков об истерии», встречаются следующие строки: «Сексуальный инстинкт, несомненно, является самым могущественным источником продолжительных увеличений возбуждения (и, как таковой, неврозов)…» «…Что такой конфликт между несовместимыми мыслями вызывает патогенный эффект, это вопрос ежедневного опыта. Он главным образом является предметом мыслей и процессов, относящихся к сексуальной сфере…» «Такое заключение (о предрасположенности к истерии) уже само по себе подразумевает, что сексуальность является одним из основных компонентов истерии. Однако вскоре мы увидим, что роль, которую играет сексуальность, намного важнее и что она самыми различными способами способствует образованию болезни…» «Многие и самые важные из вытесняемых мыслей, которые ведут к (истерической) конверсии, имеют сексуальное содержание». В тот месяц, когда появились «Очерки об истерии» Фрейд писал своему другу Флиссу: «Ты с трудом узнаешь Брейера. Снова испытываешь к нему симпатию без каких-либо оговорок… Он полностью изменил свое отношение к моей теории сексуальности. Это теперь совершенно другой человек, чем тот, к которому мы привыкли». И снова, всего несколько месяцев спустя на собрании Doktorenkollegium (Докторской коллегии) Брейер тепло отзывался в защиту работы Фрейда и выразил свое согласие со взглядами Фрейда на сексуальную этиологию неврозов. Однако, когда Фрейд впоследствии поблагодарил его за это, он отвернулся от него со словами: «Я не верю ни одному слову в этой работе». Естественно, их отношения и дальнейшее сотрудничество стали невозможными. 20-летней дружбе был положен конец.

Одни их научные разногласия не могут объяснить ту горечь, с которой в 90-х годах Фрейд писал о Брейере Флиссу. Когда вспоминаешь, как много значил Брейер для Фрейда в 80-х, — его щедрость, его понимание и симпатия, исходящая от него комбинация жизнерадостности и интеллектуальной стимуляции, — произошедшее впоследствии изменение отношения к нему Фрейда действительно поражает. Если ранее нельзя было услышать ни слова критики в адрес «совершенного» Брейера, то теперь не говорилось ни слова о его положительных качествах, более того, Брейер стал раздражать Фрейда. Тем не менее, как мы уже говорили, разрыв между ними не был внезапным, они отдалялись друг от друга постепенно, шаг за шагом. Поэтому неудивительно, что в апреле 1894 года, когда их отношения были еще достаточно дружескими, Фрейд обратился к нему за консультацией по вопросу своего здоровья. Но к началу осени этого года они окончательно разошлись. Основное изменение в чувствах Фрейда произошло весной 1896 года, именно в это время он сближается с Флиссом. В феврале он писал Флиссу, что далее невозможно ладить с Брейером, хотя всего неделю спустя Фрейд признался, что ему больно думать, что Брейер ушел из его жизни. Год спустя он радовался тому, что больше не сталкивался с Брейером; одна встреча с Брейером могла заставить его эмигрировать. Нет надобности приводить здесь резкие слова, произнесенные в это время Фрейдом в адрес Брейера.

Как раз в эти годы Фрейд находился в наиболее революционной, как интеллектуальной, так и эмоциональной, стадии развития. Тот бойкот, которому он подвергался, вызвал в нем открытое сопротивление. И когда он больше всего испытывал потребность в товарище, который мог бы помочь ему в этой борьбе, единственный человек, обладавший для этого достаточным интеллектом, а также направивший Фрейда на этот путь, удалился от борьбы.

Возможно, разрыв между ними произошел бы раньше, но здесь сыграли роль личные обстоятельства. Очевидно, Фрейда тяготило чувство долга перед Брейером. Материальная зависимость от Брейера не давала ему покоя. В начале 1898 года Фрейд сделал первую попытку выплатить часть своего долга. Брейер считал эти деньги подаренными Фрейду, поэтому отказывался принять их. Он лишь согласился взять часть суммы за оказанную им медицинскую помощь одному из родственников Фрейда. По всей видимости, Фрейд понял такую позицию Брейера как попытку сохранить свое покровительственное отношение к нему и резко протестовал против этого. Два года спустя он заявил Флиссу, что с удовольствием полностью порвал бы с Брейером, но не может этого сделать из-за старого денежного долга.

Следует упомянуть о том, что однажды Фрейд сказал об испытываемой им потребности в периодических переживаниях интенсивной любви и ненависти, которая еще не была смягчена посредством его самоанализа.

Его сексуальные исследования, которые явились причиной столь многих неприятностей, начались с наблюдения частоты, с которой анализ истерических, а впоследствии навязчивых симптомов вел к прошлым болезненным сексуальным переживаниям, многие из которых можно было назвать травматическими. Будучи поражен важностью этого фактора в классических типах психоневрозов, Фрейд заинтересовался той ролью, которую этот фактор может играть при других формах невротических расстройств, — формах, которые тогда объединялись понятием «неврастения».

Общее представление об этом понятии, введенном Бердом 30 лет тому назад, было действительно чересчур обширным, и Фрейд полагал, что сможет осуществить нозологическое прояснение этого вопроса путем изучения не только симптоматологии различных случаев, но также их специфических этиологических факторов. Он дал полное описание симптомов, характерных для состояния, которое предложил назвать «невроз страха», вместе с чертами, отличающими это состояние от неврастении, с одной стороны, и от истерических фобий — с другой. Уже к 1893 году Фрейд пришел к существенным заключениям по этой теме; в своем частном письме в 1892 году он писал: «Не существует неврастении или аналогичного невроза без расстройства в сексуальной функции», а в феврале 1893 года дал полное описание невроза страха. Эти описания были им сформулированы в начале 1894 года и опубликованы в январе 1895 года, за несколько месяцев до выхода в свет «Очерков об истерии». Эта работа явилась его первым независимым трудом по психопатологии.

В результате своих наблюдений Фрейду удалось установить, что при любом тщательном исследовании пациента можно обнаружить сексуальные этиологические факторы, которые различаются при двух состояниях; это послужило основанием для разделения им этих состояний. При неврастении наблюдалось недостаточное облегчение от сексуального напряжения, в основном получаемое посредством некоторой формы ауто-эротических действий. Уже в 1892 году он утверждал, что «отклонения в сексуальной жизни составляют единственную необходимую причину неврастении». При неврозе страха[85] не имело места облегчение от невыносимого количества неразрешенной энергии сексуального возбуждения, самыми распространенными примерами чего являлось расстройство, вызываемое практикой coitus interruptus[86], и расстройство, возникающее во время помолвки целомудренной, но страстной пары.

Объяснение, предложенное Фрейдом относительно своих клинических открытий, представляет огромный интерес в связи с его личным развитием. Он всегда ломал себе голову над старой проблемой взаимоотношений между телом и разумом, и прежде всего питал надежду, строго придерживаясь принципов школы Гельмгольца, установить физиологическую основу умственной деятельности. Как мы позднее увидим, в течение 1888–1898 годов Фрейд прошел через период напряженной борьбы, прежде чем решил отказаться от мысли привести в соответствие соматическую и психическую деятельность. Зарождение этого конфликта в его уме можно осознать в его теории невроза страха. Это была подходящая сфера для таких раздумий, так как немного найдется проблем, столь же фундаментальных для проблемы тела и разума, как проблема страха.

Сущность его объяснения заключалась в следующем: когда сексуальное напряжение, возникающее внутри тела, достигает определенной величины, это ведет к образованию сексуального желания, либидо, с различными сопутствующими мыслями и эмоциями; но когда по какой-либо причине этот естественный процесс сдерживается, то это сексуальное напряжение «трансформируется» в страх. Нижеследующее представляет собой выделенное курсивом утверждение в его первой работе: «Механизм невроза страха следует искать в отклонении телесного сексуального возбуждения, спроецированного из психики, и в аномальном использовании этого возбуждения, обусловленного этим отклонением». Он настаивал на том, что страх имеет соматическое замещение и что ни страх сам по себе, ни любые сопутствующие ему соматическое проявления (сердцебиение, потоотделение и т. д.) не поддаются психологическому анализу.

Обсуждая вопрос о том, почему именно страх возникает в результате такой блокировки, Фрейд указал на то, что сопутствующие соматические проявления страха (учащенное дыхание, сердцебиение, потоотделение, прилив крови и т. д.) представляют собой проявления, сопровождающие нормальный коитус. В письме, написанном год спустя, он заметил также, что страх, который проявляется как страх удушья, не имеет психического значения и может становиться выражением любого накопленного физического напряжения.

По всему этому легко проследить ход мыслей Фрейда. Он был готов оставить физиологию ради своих открытий и теорий, подтвержденных его клиническими наблюдениями. Однако он пришел к выводу, что психопатология тех случаев, которые он называл актуальными неврозами[87], может быть объяснена (хотя бы частично) физиологически.

С клинической точки зрения (актуальные) неврозы должны обязательно ставиться рядом с отравлениями и такими расстройствами, как базедова болезнь. Они являются состояниями, вызванными добавлением или лишением определенных токсически действующих веществ, которые либо вырабатываются внутри тела, либо вводятся в него извне, — короче говоря, они являются химическими расстройствами тела, токсическими состояниями. Если бы кому-либо удалось изолировать и продемонстрировать эти гипотетические вещества, имеющие отношение к неврозам, ему не нужно было бы ломать себе голову по поводу такого контраста с точки зрения медицинской профессии. Однако на данный момент мы не видим какого-либо пути приближения к этой проблеме.

Годы спустя в разговоре со мной он предсказал, что со временем станет возможно лечить истерию с помощью химических препаратов, обходясь без какого-либо психологического лечения. Но в то же время он настаивал на том, что сперва нужно до предела исследовать психологию и добиться продвижения в биохимии. Он также предостерегал своих учеников от того, что называл «флиртом с эндокринологией».

Фрейд провел очень интересное сравнение между неврозом страха и истерией, которое объясняет, почему два этих состояния так часто встречаются вместе. Он назвал первое состояние соматическим дубликатом второго. «В каждом из этих состояний происходит отклонение возбуждения в соматическую область вместо психической ассимиляции этого возбуждения; разница заключается просто в том, что при неврозе страха возбуждение (в замещении которого невроз выражает себя) является чисто соматическим (соматическое сексуальное возбуждение), тогда как при истерии возбуждение является чисто психическим (возникшее вследствие конфликта)».

Так как тема «актуального невроза» не встретится более в нашем повествовании, уместно добавить здесь кое-что о ее последующей судьбе. Крис утверждает, что до 1926 года токсикологическая теория страха Фрейда оказывала доминирующее влияние на психоаналитическое мышление. Это заявление требует уточнения. Конечно, справедливо, что и нозологическое описание Фрейдом этих двух неврозов, и описание им специфических этиологических факторов (которое никогда не подвергалось сомнению), и все его теоретические объяснения находили регулярный доступ в психоаналитическую литературу и в психоаналитические толкования. Но все это оказало также довольно плохую услугу Фрейду, так как не было сделано никаких попыток клинического применения по его описанию. Причина заключалась в том, что никому не удавалось найти именно такой же случай, который описал Фрейд. Когда я однажды сказал об этом Фрейду, он ответил, что ему также более не встречался подобный случай. В своей «Автобиографии» (1925) он писал: «Впоследствии у меня более не было случая возвратиться к исследованиям „актуальных“ неврозов; никто другой также не продолжал эту область моей работы.

Оглядываясь сегодня на полученные тогда мною результаты, я могу охарактеризовать их как первую, грубую схематизацию, очевидно, более сложного комплекса явлений. В целом они и сегодня еще представляются мне правильными».

Что же действительно осталось — и навсегда — из наблюдений Фрейда, посвященных неврозу страха, так это установление им неотъемлемой взаимосвязи между расстроенной сексуальностью и патологическим страхом (то есть страхом, превышающим реальную опасность). Можно спорить по поводу точной природы этой взаимосвязи, но его эмпирическое наблюдение устояло.[88]

Возвращаясь к теме психоневрозов, области, в которой Фрейд впервые ощутил важное значение сексуальных расстройств, мы можем с уверенностью отметить, что этот взгляд Фрейда неизменно подкреплялся его четырех- или пятилетним опытом, прежде чем он впервые публично выразил эти мысли в работе, озаглавленной «Защитные невропсихозы», появившейся 15 мая и 1 июня 1894 года (до его первой работы о неврозе страха). В этой работе Фрейд заметил, что в случае истерии основными неприемлемыми для личности мыслями являются сексуальные (у женщин). А что касается невроза навязчивых состояний, патогенная мысль всегда, согласно его исследовательскому опыту, была сексуальной природы, но, возможно, существуют и отличные случаи, с которыми он не сталкивался.

В 1895 году он в течение трех вечеров (14, 21 и 28 октября) выступал перед венской Doktorenkollegium с докладами об истерии. Его работа, озаглавленная «Uber Hysterie», была вполне откровенной. Например, он утверждает: «У ранее здоровых мужчин невроз страха коренится в воздержании; а у женщин он происходит главным образом от coitus interruptus». Во второй лекции, посвященной в основном теме «вытеснения», утверждалось, что «любая истерия основывается на вытеснении, всегда с сексуальным содержанием». Он также заявил, что в его лечении гипноз не является обязательным средством. В следующем (1896) году произошло некоторое дальнейшее развитие этих идей. В марте этого года появилась четвертая, написанная им по-французски, работа в журнале «Revue neurvlogique». Она посвящена в основном оспариванию преобладающей во Франции точки зрения на то, что наследственность является существенной причиной всякого невроза. В данной работе Фрейд категорически утверждает, что специфической причиной всех неврозов является некоторое расстройство в сексуальной жизни пациента: текущее расстройство при «актуальном неврозе» и расстройство в прошлой жизни при психоневрозах. Более точно, причина истерии заключается в пассивном сексуальном переживании до половой зрелости, то есть в травматическом совращении; это заключение основывалось на полном анализе 13 случаев. К такому переживанию склонны дети в возрасте трех или четырех лет. Фрейд высказывает предположение, что подобное переживание, происходящее в возрасте восьми или десяти лет, не приведет к возникновению невроза. Такое переживание переносится в это время с безразличием или, возможно, с некоторой степенью отвращения или испуга. Что касается невроза навязчивых состояний, описанию которого он посвящает шесть полностью анализируемых случаев, то и здесь речь идет о сексуальных переживаниях, относящихся к периоду до половой зрелости. Но здесь есть два важных отличия между неврозом навязчивых состояний и истерическим неврозом: сексуальное переживание в первом случае приятно и активно агрессивно. Кроме того, по всей видимости, навязчивому переживанию активного желания предшествует еще более раннее пассивное переживание совращения; это объясняет частое совместное существование этих двух психоневрозов.

2 мая 1896 года Фрейд выступил с речью перед Венским обществом психиатров и неврологов на тему «Этиология истерии». (Позднее он доработал и опубликовал это выступление.) По словам Фрейда, его выступление встретило ледяной прием. Краффт-Эбинг, который был председателем собрания в тот день, ограничился замечанием: «Все это похоже на сказку». Этот доклад был предпоследним, прочитанным Фрейдом в Вене; только спустя восемь лет он отважился на подобный поступок.

Данный доклад является весьма полным и ценным, и хотя он немного добавляет к только что упомянутым нами заключениям, приводимые Фрейдом доводы настолько убедительны, а возражения по их поводу настолько прозорливо автором предвосхищены, что его по праву можно назвать литературным tour de force. Совершенно очевидно, что Фрейд был абсолютно уверен в своей правоте. Относительно своего предположения, «что в основе каждого случая истерии могут быть обнаружены одно или несколько переживаний примитивного сексуального опыта, относящихся к первым годам детства, переживаний, которые могут быть воспроизведены путем аналитической работы, хотя с тех пор прошли целые десятилетия», он добавляет: «Я убежден, что это является важным откровением, открытием Caput Nili[89] невропатологии…»

Естественно, ему приходилось с сомнением относиться к действительности сцен совращения, воспроизводимых его пациентами, и он приводит несколько причин, по которым считает их слова правдивыми. Одна из этих причин показывает нам недостаточное проникновение, которое мы привыкли ожидать от скептического Фрейда. Говоря о крайнем нежелании пациентов воспроизводить картины таких сцен и об их попытке поколебать у него веру в подобные события посредством подчеркивания того факта, что у них нет какого-либо чувства вспоминания таких сцен, какое у них имеется при вспоминании другого забытого материала, он добавляет: «Это последнее отношение с их стороны служит для меня неопровержимым доказательством существования подобных сцен. Иначе, если бы по какой-либо причине пациенты придумали все эти вещи, зачем им тогда требовалось бы так энергично убеждать меня в своих сомнениях по этому поводу, дискредитируя, таким образом, плод созданного ими же воображения?» Это случилось задолго до того, как Фрейд без труда смог ответить именно на этот вопрос.

В начале 1898 года он опубликовал работу под названием «Сексуальность в этиологии неврозов». С докладом на эту тему он ранее выступил перед Doktorenkollegium. Эта его работа является в основном энергичной оправдательной речью в защиту исследования сексуальной жизни невротических пациентов и огромной важности этого дела. Она также содержит в себе хорошо аргументированную защиту психоаналитического метода и определяет показания и границы для его применения.

Но у этой работы есть две специфические черты, одна положительная, другая отрицательная. Положительной чертой является первое упоминание Фрейдом темы детской сексуальности. Он пишет: «Мы абсолютно неправильно поступаем, игнорируя сексуальную жизнь детей; на основании собственных наблюдений я могу заключить, что дети способны на всевозможные мысленные и многие физические действия. Так же как весь сексуальный аппарат человека не ограничивается внешними гениталиями и двумя железами для размножения, так и его сексуальная жизнь начинается не только с началом половой зрелости, как может показаться при поверхностном наблюдении». Из этого отрывка можно сделать поспешный вывод, что к этому времени Фрейд уже постиг всю концепцию теории детской сексуальности. Но если ознакомиться далее с контекстом, то смысл явно меняется — на самом деле все обстояло далеко не так.

Второй чертой является то, что Фрейд, вроде бы и не отказываясь от теории соблазнения, вызывающего истерию, — темы, которая исключительно занимала ум Фрейда в течение последних трех лет и которую незадолго до этого он назвал caput Nili невропатологии, — вообще обходит эту теорию стороной. Наверняка должно было случиться что-то очень важное.

Сейчас мы подошли к одному из самых важных моментов в этой истории. Фрейд только что осознал нечто важное в фантазиях.

Два года назад он выразил мнение, что сообщения о насилии, часто рассказываемые ему взрослыми истеричными пациентами, являются вымыслами, которые возникают от оставшихся в памяти психических травм, полученных ими в детстве. Но вплоть до весны 1897 года он все еще верил в то, что от психических травм, полученных в детстве, остаются «следы» на долгие годы. Этим он был обязан тому влиянию, которое оказало на него учение Шарко о травматических патогенных переживаниях. И анализ ассоциаций его пациентов подтверждал это. Но весной 1897 года у него начали закрадываться сомнения на этот счет, хотя он не упоминает о них в письмах к своему другу Флиссу. Наконец, абсолютно неожиданно, он решает поведать Флиссу «великий секрет, который в течение последних нескольких месяцев постепенно для меня прояснялся». Этот секрет содержал правду о том, что большинство — хотя и не все — совращений в детстве, о которых рассказывали его пациенты и на основании рассказов которых он построил всю свою теорию истерии, были чистым вымыслом. Это был поворотный пункт в его научной карьере, когда подверглись испытанию его честность, смелость и психологическое видение. Теперь ему предстояло доказать, является ли его психологический метод, на котором он построил все свои рассуждения и выводы, заслуживающим доверия. Именно в этот момент проявилось все величие Фрейда.

Письмо от 21 сентября 1897 года, в котором он сделал это сообщение Флиссу, — вероятно, самое ценное из тех, которые сохранились. В этом письме он высказывает четыре причины для своих растущих сомнений. Первой причиной являлись его многочисленные разочарования в своей неспособности довести анализы до полного завершения; результаты были поверхностными как с научной, так и с терапевтической точек зрения. Второй причиной было его изумление по поводу того, что отцы всех его пациентов проявляли склонность к сексуальным домогательствам; если это было бы действительно так, тогда такое поведение должно было бы встречаться гораздо чаще, а не только в случаях истерии, так как требуются различные побочные факторы, способные привести к этому недугу. Третьей причиной стало ясное осознание им того факта, что в бессознательном нет критерия реальности, поэтому там истина не отличается от эмоционального вымысла. Четвертой причиной было соображение по поводу того, что подобные воспоминания никогда не возникают в бредовых состояниях даже при самых тяжелых психозах.

Хотя в предыдущие месяцы Фрейд интенсивно исследовал сексуальные фантазии, связанные с детством, одновременно с этим он стойко держался своей веры в реальность рассказываемых ему совращений. Отказаться от этой веры было нелегко, и очень вероятно, что решающим фактором в этом отказе явился его собственный психоанализ, который он провел в июне того года.

Читая это письмо, ощущаешь, что его писал человек, находящийся в сильном возбуждении. Есть строки, указывающие на то, что теперь, когда ему придется отказаться от своего «ключа» к разгадке секретов истерии, его надежды стать знаменитым и процветающим врачом полностью рухнут. «Я видоизменю слова Гамлета: „Готовность — это все“[90] и т. д., на слова: „Быть бодрым — это все“. Я действительно, должно быть, очень огорчен. Надежда на вечную славу была так же прекрасна, как и надежда на несомненное богатство, полную независимость, возможность совершать путешествия и спасение детей из страны тревог, которые испортили мою юность. Все это зависело от того, преуспеет ли моя истерия (невротика) или нет. Теперь я снова скромно могу подчинить себя ежедневным заботам и экономии».

В 1914 году Фрейд следующим образом описал свое состояние при этом открытии:

Когда эта этиология рухнула вследствие ее неправдоподобия и противоречия с несомненно установленными фактами, то непосредственным следствием этого явился период полнейшей растерянности. Анализ приводил вполне правильным путем к этого рода детским сексуальным травмам, и тем не менее они оказывались ложью. Почва действительности была, таким образом, утеряна. В это время я охотно бросил бы всю работу, подобно моему почтенному предшественнику Брейеру после сделанного им неприятного открытия (случай с Анной О.). Может быть, я устоял только потому, что у меня не было выбора начинать что-либо другое. В конце концов я стал понимать, что никто не имеет права отчаиваться только потому, что обманулся в своих ожиданиях, но что следует проверить, не ошибся ли он в своих предположениях. Если истерики указывают на вымышленные травмы как на причину симптомов болезни, то сущность этого нового факта сводится к тому, что они фантазируют о таких сценах, и поэтому необходимо считаться с этой психической реальностью так же, как и с практической.

Довольно интересно, что этот драматический отчет не полностью совпадает с его описанием своего состояния в письме, которое мы только что процитировали. Правда, здесь он признает: «Теперь я не знаю, где нахожусь, так как не достиг еще теоретического понимания действия механизма вытеснения». И выходит, что лишь это волновало его в то время. Обсуждая свое недоумение по поводу теоретического понимания действия механизма вытеснения, Фрейд говорит: «Если бы я был подавленным или усталым, такие сомнения могли бы рассматриваться как признаки слабости. Но так как я нахожусь в прямо противоположном расположении духа, я должен рассматривать эти сомнения как результат честной и энергичной интеллектуальной работы и гордиться своими критическими способностями, проявляющимися в такой сосредоточенности. В конце концов, возможно, эти мои сомнения являются всего лишь эпизодом на пути к дальнейшему знанию».

Что касается результатов этой его грубой ошибки с далеко идущими последствиями, он совершенно неожиданно сознается, что «ничуть не чувствует ни малейшего стыда по этому поводу, хотя, — добавляет он, — обстоятельства, казалось бы, требуют этого…» А далее у него следует очаровательный отрывок: «Конечно, я не буду говорить об этом в Гаде или кричать об этом на улицах Аскалона, в стране Филистимлян[91], но, между нами говоря, у меня чувство скорее победы, чем поражения».

И для такого его приподнятого настроения были все основания, так как с помощью этого приобретенного им осознания он стоял накануне исследования всей сферы детской сексуальности и завершения своей теории психологии сновидений — двух его самых великих достижений.

Глава 12

Ранняя психопатология (1890–1897)

К 1890 году Фрейду на несколько лет пришлось отказаться от какой-либо дальнейшей лабораторной работы в области нейрогистологии, и, хотя к этому времени он уже стал компетентным неврологом, он не проявлял сколько-нибудь серьезной заинтересованности в клинической неврологии. К счастью, сама частная практика приводила к нему в основном невротичных пациентов. Возникающие в связи с ними проблемы вскоре пробудили интерес Фрейда к их случаям. Почему-то Фрейд никогда не считал клиническую неврологию «научной» и страстно желал вернуться к «научной» работе. Не совсем понятно, что он понимал под этим словом, но анатомия мозга занимала его внимание. Под этим словом Фрейд подразумевал не просто «самобытное исследование», а нечто более фундаментальное — возможно, такое исследование, которое прольет свет на природу человека, на взаимосвязь между телом и разумом и на то, как человек стал сознающим себя животным.

Единственная его работа в области неврологии, которую он высоко ценил, была работой по афазии, а так как речь является единственной функцией, где имеется какая-то возможность связать разум с мозгом (берет начало от открытия Брока локализации этой функции в лобной извилине левого полушария), то, естественно, можно понять особый интерес Фрейда к этой функции.

В отличие от клинической неврологии клиническая психопатология вызывала у Фрейда глубокий интерес. Те наблюдения и открытия, которые он сделал в этой области, сами по себе образовывали захватывающие интеллектуальные проблемы, но даже подобный интерес был на втором месте по сравнению с более грандиозным планом создания исчерпывающей теории невротических проявлений. А эта проблема, очевидно, очень сильно захватила Фрейда, так как, занимаясь ею, он надеялся исследовать структуру и деятельность разума в целом.

В этом сказался его подлинный гений. Тогда как многие люди считали и до сих пор считают, что неврозы — это просто расстройства, болезни, представляющие собой отклонения от нормы, Фрейд, должно быть, уже в самом начале предугадал не только то, что они представляют собой просто один из видов душевной деятельности, но также то, что их изучение откроет доступ к глубинным областям всякого разума. Психопатология, понимал он, станет средством приближения к психологии в целом и, возможно, самым ценным средством такого приближения. В одной из своих работ за 1896 год он действительно употребляет выражение «будущая психология невроза» для обозначения такой психологии, «для подготовки пути к которой философы сделали очень мало».

В последующие годы оппоненты деятельности Фрейда вновь и вновь ссылались на этот источник его знаний как на лишающий его обобщения законной силы. Как можно вывести что-либо ценное для людей со здравым разумом из ненормальных и «болезненных» состояний? Фрейд сам довольно скоро опроверг такое возражение в «Очерках об истерии»: «Естественно, что при такой работе надо освобождаться от теоретических предубеждений, что приходится иметь дело с ненормальными мозгами дегенератов и неуравновешенных людей, которые свободно отбрасывают общие психологические законы связывания представлений, при которых любое представление может чрезмерно интенсивно расти без мотива или может остаться несокрушимым при отсутствии психологической причины. Для истерии опыт говорит о противоположном; если обнаружили скрытые — часто оставшиеся неосознанными — мотивы и их учитывают, то в истерических связях мыслей не остается ничего загадочного и неправомерного».

Отношение Фрейда к сексуальности проливает дополнительный свет на его основные интересы и мотивы, которые побуждали его продолжать свои исследования, в результате чего высказанные ранее соображения получают дополнительное прояснение. С одной стороны, Фрейд, несомненно, был крайне сильно взволнован по поводу своего открытия, что сексуальные факторы играют существенную роль в этиологии неврозов — я повторяю, существенную, ибо они часто рассматривались как побочные факторы, — и что одной из своих главных задач он поставил разработать в мельчайших деталях свою либидонозную теорию неврозов. С другой стороны, его описания сексуальных действий настолько прозаичны, что многие читатели находят их почти сухими и полностью лишенными теплоты. Из всего, что я о нем знаю, я могу сказать, что Фрейд проявлял к этой часто поглощающей всего человека теме не слишком большой личный интерес. Когда он касался сексуальной темы, в его речи никогда не было какого-либо «смака» или даже пикантности. Он выглядел бы лишним в обычной курительной комнате, ибо редко рассказывал сексуальные шутки, и то лишь тогда, когда в них заключалось нечто, привлекшее его врачебный интерес. Он всегда производил впечатление необычайно целомудренного человека — слово «пуританский» не будет здесь лишним, — и все, что мы знаем о его раннем развитии, подтверждает эту концепцию.

И действительно, лишь это может служить объяснением его почти наивного удивления, когда его сообщение о своих открытиях в этой области встретило такой холодный прием.

Я сначала не понял особенного характера моих открытий. Не задумываясь, я принес в жертву начинавшуюся мою популярность врача и наплыв нервнобольных пациентов, последовательно доискиваясь сексуальных причин их неврозов; при этом я наткнулся на такие факты, которые окончательно укрепили мое убеждение в практическом значении сексуального момента. Ничего не подозревая, я выступил докладчиком в Венском неврологическом обществе, председателем которого был Краффт-Эбинг, в ожидании, что интерес и признание товарищей вознаградят меня за добровольно взятый на себя материальный ущерб. Я относился к моим открытиям, как к более или менее безразличному научному материалу, и рассчитывал встретить такое же отношение и со стороны других. Только тишина, воцарившаяся после моих докладов, пустота, образовавшаяся вокруг меня, намеки в мой адрес заставили меня мало-помалу понять, что если утверждаешь, что сексуальность играет определенную роль в этиологии неврозов, то не рассчитывай на такое же отношение к себе, как при других научных докладах. Я понял, что с этого времени я принадлежал к тому сорту людей, которые, по выражению Геббеля, «нарушили покой мира», и что я не могу рассчитывать на объективное отношение к себе и на то, чтобы со мной считались. Но так как мое убеждение в том, что мои наблюдения и выводы в общем правильны, постоянно росло, а мое доверие к собственному суждению и мое нравственное мужество были достаточны, то выход из этого положения, несомненно, мог быть для меня только один — я решился поверить, что на мою долю выпало счастье открыть соотношения особенно важного значения, и нашел в себе готовность подвергнуться участи, которая иногда связана с подобным открытием.

Уже в 1893 году в его работе об истерических параличах мы находим две общие идеи из области психопатологии. Когда используется выражение «функциональное поражение кортекса», каким до сих пор пользуются некоторые неврологи, патолог понимает под этим временно локализованное поражение, даже если оно не видно после смерти. Существует много таких поражений, вызываемых, например, отеком или анемией, так что истерический паралич руки будет обусловлен некоторым поражением центра руки около борозды Роландо. Фрейд энергично и недвусмысленно выступал против такого объяснения. Только что продемонстрировав, что истерический паралич отличается от органического тем, что он распространяется не в соответствии с анатомическими фактами, а в соответствии с мысленным понятием руки, Фрейд доказывал, что единственным возможным объяснением этого должно быть то, что понятие руки диссоциировалось от остального сознания. Что такой паралич является вопросом расстройства в мысленных ассоциациях.

Еще раньше (в том же году) появилось совместное «Предварительное сообщение», написанное им и Брейером. Именно в этой работе встречается их хорошо известная фраза, что «истерические пациенты больше всего страдают от воспоминаний». Эта идея — расширение идеи Шарко, — что душевная травма служит причиной истерических симптомов, но при этом объясняется, что действующим фактором в этом случае является не сама травма, а воспоминание о ней. Сама травма не является индуцирующим или ускоряющим фактором, а скорее — оставляя след в памяти — походит на инородное тело, которое продолжает раздражать разум. В «Очерках об истерии» Фрейд уточняет эту медицинскую аналогию: «Патогенная организация не ведет себя как инородное тело, а в гораздо большей степени как инфильтрат. В качестве инфильтрующего в этом сравнении следует рассматривать сопротивление. Терапия и не заключается в том, чтобы что-то экстирпировать — сегодня психотерапия этого не может, — а в том, чтобы довести сопротивление до таяния и, таким образом, проложить циркуляции дорогу в запертую до сих пор область». Все это связано с практическими случаями катарсиса Фрейда и Брейера. Бине заметил, что суггестивная терапия более эффективна, когда внимание пациента направляется к тому моменту, когда впервые появился его симптом, но никто до Брейера не связывал такое глубокое прослеживание с фактом отреагирования. В «Очерках об истерии» авторы настаивали на том, что простое воспоминание без аффективного отреагирования имеет малую терапевтическую ценность, и продолжили обсуждение природы и важного значения такого отреагирования. Если нет никакого препятствия, то душевное расстройство, вызванное травмой, может рассеяться либо посредством общего впитывания всего комплекса мысленных ассоциаций или еще посредством хорошо известных способов «вымещения» эмоций (гнева, слез и т. д.).

Такому рассеянию аффекта могут мешать два обстоятельства. Во-первых, социальные ситуации могут сделать выражение такой эмоции невозможным, или же травма может затронуть что-либо столь болезненное для личности, что пациент может «вытеснить» ее волевым усилием. Здесь впервые в работах Фрейда встречается термин «вытеснение» (Verdmngung); вскоре он приобретает более технический смысл. Сама травма точно определяется как испуг, стыд или психическая боль. Во-вторых, такая травма могла иметь место в одном из состояний психической спутанности, для которых Брейер ввел общий термин — «гипноидные». Согласно Брейеру, для таких состояний характерны интенсивные грезы наяву, связанные либо с печальными, либо с сексуальными мыслями. Хотя Фрейд без особого энтузиазма присоединился в их совместной работе к утверждению о том, что «существование гипноидных состояний образует основу и условие истерии», он все более и более сомневался относительно данного пункта и в своей главе о психотерапии в «Очерках»(написанных два года спустя) выражает мнение, что защитный (вытесняющий) акт предшествует любому такому состоянию. А еще год спустя он отрекся от этой концепции. Она была полностью заменена его учением о «защите» (вытеснении).

«Предварительное сообщение», как и указывается в полном названии, пытается просто описать механизм истерических симптомов, а не внутренние причины самой этой болезни. Однако менее чем три года спустя Фрейд в одном из своих писем Флиссу утверждает, что, как ему кажется, он «может лечить не только симптомы истерии, но и предрасположенность к ней». Это доставляет ему некоторое удовольствие; он не напрасно прожил свои 40 лет. И действительно, еще раньше, в лекции по истерии, он приводит обоснования своего мнения о возможности такого излечения. Фрейд объяснял, что единственные вытеснения, которые имеют место после полового созревания, связаны с вытеснениями раннего детства — никакие другие новые вытеснения невозможны, — поэтому, если ранние вытеснения должным образом сняты, невроз в конечном счете будет устранен. Здесь Фрейд позволил себе привести следующую образную аллегорию: «Как известно, дьявол старается не выходить наружу днем, так как знает, что тогда наступит его конец».

Однако перед этим Фрейд напечатал, в примечании к одной из переведенных им книг Шарко, самое «первое сообщение» относительно новой теории истерических симптомов. Следующий отрывок заслуживает особого внимания.

Я пытался понять проблему истерических припадков каким-либо образом, отличным от просто описательного, и, изучая истериков во время гипноза, достиг новых результатов, часть из которых могу здесь упомянуть: ядром истерического припадка, в какую бы форму он ни облекался, является воспоминание, галлюцинаторное воссоздание эпизода, ознаменовавшего начало болезни. Этот процесс с очевидностью выступает в фазе так называемых страстных поз, но он присутствует также в тех случаях, когда приступ кажется состоящим лишь из моторных реакций истерика. Содержанием такого воспоминания обычно бывает психическая травма, причем думается, что данная травма вызывает истерический припадок вследствие своей интенсивности или еще такой припадок вызывает какое-либо событие, которое стало травмой посредством ситуации, происшедшей в момент этого события.

Необходимо ясно осознавать, что Фрейд интересовался психопатологией не просто потому, что такое исследование обещало дать ему новый подход к психологии, но так как с самого начала его теории в этой области переплетались с психологическими утверждениями и принципами общей природы.

Из многочисленных вкладов Фрейда в науку, опубликованных им в 1893–1898 годах, три работы имеют выдающееся значение для развития психопатологии, поэтому мы можем ограничиться их рассмотрением. Из них две работы озаглавлены «Защитные невропсихозы» а одна — «Этиология истерии». В первой из этих работ, опубликованной за год до выхода в свет «Очерков об истерии» Фрейд все еще считал, что существуют три формы истерии: защитная истерия, гипноидная истерия и ретенционная истерия. Первая из этих форм истерии, которой вскоре предстояло полностью вытеснить две другие, была той формой истерии, которой он уже тогда придавал самое большое значение. Он объяснял, что цель защиты, направленной против невыносимого представления — этот процесс он позднее назвал «вытеснением», — заключается в ослаблении этого представления посредством отделения от него аффекта и что защита достигает этой цели путем отвода аффекта в соматические каналы; для обозначения этого процесса он предложил термин «конверсия». Но даже тогда «след воспоминания» от психической травмы остается изолирован от остальной части разума и фактически может образовать ядро вторичной системы. Однако смещенный аффект может иногда возвращаться от соматической иннервации к тому представлению, с которым он был первоначально связан, и в таком случае результатом, вероятно, будет истерический припадок.

Фрейд высказал свои аргументы в пользу отвержения теории истерии Жане, то есть представлений о врожденной психической слабости, которая делает легким расщепление сознания, и согласился с высказыванием Штрюмпелля о том, что «при истерии расстройство находится в психологической сфере, где есть общая связь между телом и разумом». Объясняя истерические симптомы как отклонившуюся от нормы соматическую иннервацию, следующую за расщеплением сознания, то есть как «конверсию» аффективной энергии, Фрейд, несомненно, был уверен в связи физиологии с психологией, которую устанавливала его теория.

Вполне вероятно, что Фрейд извлек концепцию «конверсии» из своего исследования, проведенного им семью годами ранее, о природе истерических параличей. Ибо, согласно основному заключению той работы, они представляли собой скорее идеи, нежели анатомические поражения, то есть соматическая манифестация замещала нечто психическое.

В субъектах, не предрасположенных к такому соматическому избавлению от аффекта, защита от болезненного представления ведет к тому, что аффект переносится с этого представления на некоторое другое, косвенно связанное с данным представление, являющееся более терпимым, которое в свою очередь становится облечено чрезмерной величиной аффекта. Он также использовал здесь слова «сдвинутая» и «перемещенная» вместо «смещенная». Таков механизм навязчивостей.

Когда болезненное представление неразрывно связано с внешней реальностью, тогда защита от него приводит к отказу от реальности, то есть к галлюцинаторному психозу. Две другие работы, появившиеся два года спустя (1896), показывают значительное продвижение Фрейда в теоретической области. В это время он приближается к вершинам своих возможностей, хотя самые важные его открытия будут сделаны через год-два. В работе Фрейда «Еще несколько замечаний о защитных невропсихозах» на. первых страницах утверждается, что «защита» является «ядром психического механизма» психоневрозов, и Фрейд начинает называть ее «вытеснением». Эти два термина используются Фрейдом взаимозаменяемо, ибо лишь только несколько лет спустя Фрейд исследовал или, возможно, даже осознал некоторые другие виды защит, помимо вытеснения.

Здесь мы встречаем совершенно новые заключения относительно невроза навязчивых состояний. Фрейд начинает простой формулой: «Навязчивые представления неизменно являются самоупреками, которые после вытеснения возникают вновь в преобразованной форме и которые всегда имеют отношение к некоторому сексуальному действию, совершаемому с удовольствием в детстве». Затем он классическим образом прослеживает развитие событий. В первый период существует мало указаний на то, что произошло. Во второй период, в начале сексуального (психического) «созревания», которое часто преждевременно (восемь-девять лет), нет никаких самоупреков, связанных с воспоминанием (первоначально приятных) действий, однако развивается симптом первичной защиты: совестливость, стыдливость и недоверие к себе, — что в наши дни получило бы наименование «защит характера». Третий период, период внешнего здоровья, может быть назван «удавшейся защитой». Четвертый период, свойственный самой болезни, определяется как «возвращение вытесненных воспоминаний», то есть крушение защиты.

Однако вновь ожившие воспоминания и связанные с ними самоупреки никогда не появляются в сознании в неизменном виде. Навязчивое представление и замещающий их аффект являются компромиссными образованиями, составленными как из вытесненных, так и из вытесняющих представлений.

Здесь мы впервые встречаем упоминание о двух психических механизмах, которые начиная с этих пор стали важными составными частями всей психоаналитической теории: понятиях «компромиссного образования» и «возвращения вытесненного».

В этой же связи мы отмечаем два добавочных важных утверждения: (1) что вытеснение исходит от Я и (2) что не только первоначальный след воспоминания, но также и самоупреки, то есть дериваты совести, могут быть вытеснены. В течение многих лет этому последнему соображению уделялось мало внимания в психоанализе, в котором вначале занимались исследованием сексуального компонента вытесненных представлений. Неудивительно, что в течение долгого времени публика считала, что бессознательное, согласно психоанализу, состоит лишь из последнего компонента и является в действительности неким вертепом. Лишь четверть века спустя, когда Фрейд исследовал Сверх-Я, этот баланс был восстановлен, когда стало возможно говорить о том, что бессознательное содержит как элементы «высшего», так и элементы «низшего» в человеке.

Выделяются две главные формы невроза навязчивых состояний; одна форма, в которой самообвинения, смещенные со своего первоначального представления, становятся привязаны к другому связанному с ними представлению, которое более не является сексуальным; и вторая форма, в которой аффект самообвинений трансформировался в некий другой аффект, чаще всего в патологический страх. Фрейд дает описание разнообразных проявлений второй формы.

Имеет место также третья форма данного невроза, характеризуемая симптомами вторичной защиты. Эти симптомы являются различными защитными мерами, которые, когда они успешны, приобретают значение навязчивого побуждения, типичным результатом являются навязчивые действия.

Эта работа завершалась сравнением и показом контраста механизмов паранойи и невроза навязчивых состояний. Это был первый экскурс Фрейда в область психозов. После замечания о том, что он исследовал несколько других случаев подобного рода, он дал детальный анализ случая хронической паранойи у замужней 32-летней женщины. Фрейд более всего настаивал на том моменте, что связь между симптомами и вытесненными мыслями была настолько очевидной, что оправдывалось проясняющее внесение таких случаев под рубрику «защитные невропсихозы». Он использовал слово «проекция» для описания наиболее характерного психологического механизма при паранойе и объяснил, почему при этом заболевании не проявляются никакие вторичные защиты, как это имеет место при неврозе навязчивых состояний. Причина этого заключается в том, что Я более не может себя защищать, а само вынуждено измениться, приобретая симптомы, вызванные «возвращением вытесненного», которые затем порождают бредовые идеи. Кроме того, он предположил, что явная слабость памяти в таких случаях является не деструктивным процессом, а функциональным, вызываемым вытеснением.

Фрейд также сделал попытку, не очень успешную, объяснить развитие меланхолии. Материал на эту тему никогда не был опубликован, и мы знаем об этой попытке лишь из письма, датированного январем 1895 года. Он разделил меланхолию на три группы: истинная меланхолия периодического или циркулярного типа, неврастеническая меланхолия (связанная с мастурбацией), меланхолия в сочетании с сильным страхом; последние два типа были бы названы в наши дни просто депрессией. Фрейда поразило родство меланхолии с печалью — эту мысль он плодотворно развивал в последующие годы, — и поэтому он определил меланхолию как печаль о некой потере, возможно, о потере либидо. Он настаивал на тесной связи между сексуальным отсутствием чувствительности и меланхолией. Его объяснение являлось, частично, физиологическим. Когда либидо теряет свою силу, энергия, соответственно, отводится от связанных с ним «нейронов», и боль при меланхолии обусловлена распадом таких связей. В то время Фрейд все еще не был удовлетворен теоретической основой вытеснения. Он, например, пытался выяснить, как это получается, что вытеснение может оказывать воздействие лишь на сексуальные представления (несколько сомнительное предположение, как оказалось позднее). Фрейд предложил пробное объяснение, что сексуальные переживания раннего детства не имеют такой аффективной значимости, как сексуальные переживания после полового созревания (также крайне сомнительно). Подвергается вытеснению последующее воспоминание о них, подкрепленное более сильными эмоциями, которые сопровождают половое созревание. Однако он был, вероятно, прав в своем утверждении, что «вытеснение воспоминания о болезненном сексуальном переживании в более зрелые годы возможно лишь у тех людей, у которых подобное переживание может реактивировать воспоминание об инфантильной травме».

Как упоминалось ранее, Фрейд, несомненно, вывел свою концепцию «вытеснения» в качестве простого вывода из наблюдений за усилиями, затрачиваемыми «сопротивлением» пациента против воскрешения похороненных воспоминаний; одно является дополнением другого. Однако возможно, что недовольство Фрейда теоретической основой этой концепции проистекало из его давнего желания объединить физиологическую и психологическую концепции. В конце концов, физиологическая концепция «внутреннего запрета», которую он полностью развил годы спустя в психологических терминах, не является столь уж отдаленной от концепции «вытеснения»; основная разница заключается в том, что в первом случае акцент делается на задержку функции, в то время как во втором — на ее диссоциацию при сохранении ее активности. Мейнерт, учитель Фрейда, сделал до некоторой степени странную попытку выразить физиологическое торможение с помощью психологических и даже моральных терминов.

В другой из трех вышеупомянутых важных работ Фрейд начал с указания на то, что начало истерического симптома может быть признано как таковое, лишь если выполняются два условия: оно должно обладать соответственной детерминирующей способностью и иметь необходимую травматическую силу. Он проиллюстрировал это требование примером истерической рвоты, обусловленной некоторым переживанием, вызывающим отвращение. Такая рвота вряд ли объяснима раскрытием истории какого-либо железнодорожного происшествия, при котором, возможно, выполнилось второе условие, но не первое, или рассказом о поедании гнилых фруктов, который может удовлетворять первому условию, но не второму. Большинство переживаний, от которых берут начало симптомы, выполняют либо первое, либо второе условие, редко оба вместе, и довольно часто не выполняют ни одного из них. Терапевтический результат в таких случаях также будет неудовлетворительным.

Вот еще одна из тех ситуаций, в которых другой человек вполне мог бы почувствовать себя обескураженным или даже отказаться от продолжения работы. Но некая интуиция, по-видимому, основанная на его вере в детерминизм психических ассоциаций, говорила Фрейду, что затруднение может возникать из-за неполноты исследования, что полученные им воспоминания являлись, как он назвал их позднее, «покрывающими воспоминаниями», за которыми все еще лежали скрытые важные воспоминания. Это предположение оказалось правильным, и при более глубоком исследовании выяснились три вещи: во-первых, что никакая истерия не возникает из единственного переживания, что она является вопросом сотрудничества воспоминаний (сверхдетерминация), это правило он считал абсолютным; во-вторых, что эти важные переживания неминуемо являются сексуальными по своей природе и происходят в раннем детстве, это та его работа, где он впервые говорит о сексуальной жизни детей; в-третьих, что цепь ассоциаций почти неузнаваемо усложнилась, он уподобил ее генеалогическому древу, в котором много родственных браков.

Так называемые преувеличенные истерические эмоции, таким образом, лишь на первый взгляд кажутся нам такими. Когда они прослеживаются к их истоку, они оказываются соответствующими и постижимыми.

Дифференциация различных психоневротических заболеваний и выделение обусловливающих их факторов являлись проблемами, которые весьма занимали Фрейда в эти годы и к которым он вернулся в важном эссе в 1912 году. 1 января 1896 года он послал Флиссу рукопись, которая в основном была посвящена этим вопросам. В ней он описал четыре типа патологических девиаций обычных аффектов: (1) конфликт (истерия); (2) самообвинения (невроз навязчивых состояний); (3) чувство обиды («паранойя») и (4) печаль (острая галлюцинаторная аменция — «аменция Мейнерта»). Невозможность разрешать эти аффекты удовлетворительным образом обусловливалась двумя условиями, которые должны наличествовать: сексуальными переживаниями в детстве.

Специфической этиологической причиной невроза навязчивых состояний является неприятное (пассивное) переживание в раннем детстве, за которым позднее последовало приятное (и обычно активное) переживание. Затем он перечислил различные проявления трех стадий данного расстройства: первичная защита; симптомы, возникающие в результате компромисса; и вторичные защиты.

При паранойе наличествуют самообвинения, но неприятный аффект первоначального сексуального переживания проецируется на другое лицо, давая начало, таким образом, первичному симптому недоверия. «Возвращение вытесненного» ведет к симптомам компромиссной природы (искажение), но они подавляют эго, и получающемуся результату Фрейд дал название «ассимиляция бредовых идей», где Я признало чуждый ему материал.

При истерии Я подавляется неприятностью первоначального переживания, тогда как при паранойе это происходит лишь в конце. Поэтому первая стадия здесь может быть названа «истерия страха», поразительная иллюстрация значения интенсивного страха в раннем детстве. Вытеснение и образование защитных симптомов скорее имеют отношение к воспоминанию о раннем переживании.