Помоги проекту - поделись книгой:
Ко времени создания первого альбома у Стэплтона не было собственного инструмента, как нет его и сейчас. Звуки Nurse With Wound рождаются из различных творческих стратегий, выработанных преданным немузыкантом. Nurse With Wound побывали на гастролях лишь однажды, в 1984 году, и это окончилось провалом; с тех пор Стэплтон целиком и полностью посвятил себя студийной работе. Он стал центром сети андеграундных художников, определивших эпоху, связанных между собой силой видения, общим интересом к тайным историям и радикальной эзотерике, стремлением создать собственную творческую вселенную. Живой диалог, питаемый его тесными связями с Current 93 и Coil, отчетливо слышится в их музыке и в музыке таких разных музыкантов, как Whitehouse, Кристофер Химанн, цыганский скрипач Араньош, The Legendary Pink Dots и Джим Тирлвелл.
Траектория дискографии Стэплтона следует пути его жизни. Яростная клаустрофобия ранних записей Nurse, возникшая из жизни в тесной спальне-чулане родительского дома в Ист-Флинчли, резко контрастирует с просторными ландшафтами, появившимся в 1989 году после переезда на козлиную ферму в далекой Западной Ирландии. Первоначально Стэплтон заявлял, что стремится создавать «холодную, беспристрастную музыку», однако вся его работа была очень личной.
Он родился в семье домохозяйки Маргарет и маляра Питера 3 февраля 1957 года и жил на Брекенбери-роуд, 35. У супругов было еще трое детей — два мальчика, Майкл и Кевин, и дочь Лайза. Майкл был непобедимым чемпионом Северного Лондона по пружинным ходулям. В раннем детстве Стэплтон начал рисовать, создавая модели и конструкции и участвуя в школьных выставках, которые активно поддерживал его учитель искусств в школе Олдер, считавший Стивена юным дарованием. Хотя ранние картины Стэплтона являлись довольно прямолинейными попытками портретной живописи, его творчество медленно изменялось под влиянием восхищения рыбами — в его спальне между полками с пластинками стоял огромный аквариум, — становясь все теснее связано с водным миром. «Думаю, мой подход по-настоящему изменился, когда я увлекся кактусами, — рассказывает он. — Я начал их рисовать, а они такие сложные — формы, шипы, симметрия. Я их неделями рисовал». Тогда, как и сейчас, он раздавал рисунки, как только их заканчивал. Его бабушка держала под кроватью целую стопку, однако после ее смерти их выкинули. Он помнит их до сих пор: некоторые листы четыре на четыре фута были полностью заполнены карандашными набросками сотен тщательно вырисованных искривленных кактусов. «Это было время детей цветов; вокруг было множество таких образов, всяких лепестков, завитков, — объясняет он. — От абстрактных форм кактусов до психоделии всего один шаг, и как раз тогда я начал делать странные вещи».
Родители Стэплтона мало интересовались талантами своего сына и лишь иногда хвалились перед соседями тем, что он умеет рисовать. «Они никогда не слышали моей музыки, — утверждает Стэплтон, — никогда не просили меня дать ее послушать и не проявляли никакого интереса, как и остальные родственники. Меня всегда считали белой вороной, странным, хотя родители уважали меня, поскольку я мог управлять другими детьми». Но, несмотря на их надежды, он плохо подходил на роль старшего. Подростком Стэплтон смастерил собственную спальню, перестроив старый туалет размером девять на шесть футов. «Я постоянно ее раскрашивал, — вспоминает он. — Повсюду были невероятные изображения. Стены сверху донизу покрыты текстом; сами стены были черными, а буквы — красными. Поверх них я нанес более тонкий синий шрифт и сочинил уже другую историю. У меня были красная и синяя лампы, и если я включал красную, можно было читать красную историю, а если синюю — то синюю». Каждый вечер он лежал на кровати в синем или красном свете и слушал в наушниках повторяющиеся мелодии The Velvet Underground
Еще одним открытием с далеко идущими последствиями оказались первобытные звуки кроманьонцев краут-рока Amon Duul. Стэплтон заметил их
Стэплтон встретил Химана Патака, одного из изначальной троицы Nurse, благодаря своему младшему брату Майклу. Однажды Химан, подросток индийского происхождения, пришел к ним в гости с альбомом Focus, и по причинам, которые он не может объяснить до сих пор, Стэплтон попросил дать его послушать. Хотя Патак не настолько любил экспериментальную музыку, как Стэплтон, они обожали The Groundhogs. «Мы оба их любили, — соглашается он. — Такие альбомы, как
Встреча Стэплтона с Джоном Фозергиллом вышла гораздо более необычной, хотя каждый из них вспоминает ее по-своему. «Джон был в Record & Tape Exchange на Голборн-роуд, искал пластинки вместе со своей мамой, — утверждает Стэплтон. — Мы с Химаном ходили по всем музыкальным магазинам, где имелся отдел сэконд-хэнда, и скупали все, что казалось любопытным и странным, где были длинные галлюциногенные композиции. И вот мы видим странного парня, который занимался тем же, чем и мы, и под мышкой у него были пластинки, выглядевшие весьма заманчиво. Я сказал Химану: „Что это за парень? Он забрал все самое лучшее!“ Помню, как его мать крикнула: „Смотри, Джон, я нашла кое-что необычное!“ Это выглядело очень странным. Я подошел к нему и спросил, можно ли посмотреть его пластинки, и мы разговорились. Через пару дней я позвонил ему, он пришел ко мне в гости, и мы оба были поражены. У нас оказался совершенно одинаковый музыкальный вкус. И еще у него были усы». Стэплтона потряс масштаб интересов и знаний Фозергилла, охватывающий экспериментальную музыку, искусство и литературу. Образование Стэплтона было довольно скромным, и он не слышал о дадаистах и сюрреалистах до тех пор, пока ему не рассказал о них Фозергилл. «Он очень многому меня научил, — говорит Стэплтон. — Я постоянно что-то узнавал от него. Он рассказывал об авангарде во всех областях, от драмы и архитектуры до музыки, живописи и поэзии. Джон интересовался всем необычным и был очень конкретен в том, что и почему любил. К примеру, ему нравился определенный тип скрипучих гитарных звуков, и он говорил, что обязательно возьмет пластинку, даже если это полная фигня, если там будет хоть три секунды такого скрипа».
«Моя мать уверяет, что ее не было при нашей первой встрече со Стивом, — возражает Фозергилл. — Мы оба пытались купить один и тот же альбом, уже не помню какой. Мы бродили по магазинам с уцененными пластинками и искали что-нибудь странное. Слушать больше и шире экспериментировать нам позволяла удивительная ценовая политика Record & Tape Exchange, особенно на Голборн-роуд, где стоимость непроданных дисков понижалась каждый месяц до тех пор, пока они не начинали стоить десять пенсов. Столько стоили практически все странные диски. В Virgin был целый отдел с краут-роком, но мы в основном покупали б\у. После нашей первой встречи я пошел к Стиву слушать пластинки». Комната Стэплтона явилась для Фозергилла настоящим откровением. «Никогда я не видел такой маленькой комнаты с таким огромным количеством пластинок, — вспоминает он. — Там была кровать без ножек, проигрыватель — и все. Гости сидели на кровати. Пластинки у противоположной стены заполняли все пространство от пола до потолка. На несколько часов мы полностью погрузились в музыку и с тех пор встречались каждую субботу, весь день проводя в музыкальных магазинах — сперва в Лондоне, затем в городках типа Брайтона, а потом во Франции и Голландии».
Интерес Фозергилла к андеграундной культуре возник в семидесятые годы, когда он ходил в школу Latymer Upper в западном Лондоне. Это была чрезвычайно либеральная школа, несколько учеников которой внесли свой вклад в нашумевшую статью «Школьники» журнала «Oz». «В школе я начал слушать The Velvet Underground
Фозергилл родился в Йоханнесбурге и в шестилетнем возрасте переехал в Ричмонд в Суррее. Его дед был археологом, художником, писателем, доверенным лицом Оскара Уайльда и Алистера Кроули. У Фозергилла до сих пор хранится несколько изданий Уайльда с личными посвящениями его деду. Эксцентричные идеи Фозергилла-старшего заслужили похвалу Уайльда, который называл его «архитектором луны». После жизни в США и работы в Бостонском музее изящных искусств Фозергилл-старший вернулся в Англию и открыл паб The Spreadeagle в Тейме, продавая там странные деликатесы — гьетосты, коричневый скандинавский сыр, патентованный Черный Суп Фозергилла, который делался из коричневых бобов с темным шерри, а также бисквит с вином, вреднейшее сочетание сладкого греческого вина и множества сливок; местные называли это «бисквитом гермафродита». Когда Джон Бэланс учился в школе в Тейме, The Spreadeagle был местом, где можно было побуянить. Отлично зная историю Фозергилла, они с друзьями регулярно совершали набеги на чердак в надежде добыть какую-нибудь редкую рукопись Кроули.
Фозергилл-старший опубликовал множество книг, в том числе посвященные садоводству и природе в греческом искусстве, а также кулинарную книгу и три тома автобиографии; первый том, невероятно нудный «Дневник трактирщика» — до сих пор наиболее любимый. The Folio Society переиздало его в 2000-м. Джон Фозергилл-старший умер в 1957 году, и большую часть его эксцентричности унаследовал внук. Фозергилл-младший ведет себя с тем же надмирным дендизмом и разделяет эзотерические интересы деда, в том числе коллекционирование книг о Венеции, увлечение, стоившее ему 80 тысяч фунтов долга. «Венецию объяснить невозможно, — признается он. — Никогда еще о городе не было написано столько лжи и барахла. Атмосфера разрушающихся домов и каналов, тихая водная аура — все это невозможно передать словами; в пяти минутах от Пьяццы и Риальто уже нет ни одного туриста. Обычный турист проводит в Венеции меньше дня. Однажды я смог затащить туда на день своего отца. Он сказал, что город ему понравился, но он пробыл там на полдня дольше, чем хотелось бы. А я бы мог провести там целую жизнь и все равно его не постичь. Вспомните строку из известной песни Лу Рида о другой форме зависимости — это моя жена, это моя жизнь».
В 16 лет Стэплтон закончил школу и поступил в художественный колледж Hornsey, однако быстро возненавидел его тягостную атмосферу. Вскоре он бросил учебу и провел год «в окружении аквариумов, слушая Amon Duul и занимаясь онанизмом. В тот год я перестал интересоваться кактусами. У меня была своя теплица, и я проводил там много времени, рисуя растения, ухаживая за ними, но Amon Duul все это уничтожили».
Стэплтон вступил в осторожную переписку с некоторыми любимыми краут-роковыми группами, разослав письма Kollectiv, Kraan, Guru Guru и Cluster. Все они были потрясены тем, что какой-то англичанин следит за их работой, и пригласили Стэплтона в гости, когда у него появится время. Стэплтон и Химан немедленно начали собираться. «Это было удивительное время, — улыбается Стэплтон. — Мы ездили туда несколько раз. Я сделал обложку для альбома Cluster 1976 года
В 1973 году Стэплтон и Химан жили у Конни Планка и через него связались с Faust. Те пригласили их пожить в своей коммуне в Вюмме, рядом с Гамбургом, но когда пара оказалась у дверей, в доме никого не было. В результате им пришлось ночевать на автобусной остановке. «Мы провели много времени с Kraan и Guru Guru, — рассказывает Стэплтон. — Ударник Guru Guru Мани Ноймайер был психом, очень милым. Та фотография на задней стороне
В сентябре 1978 года Стэплтон работал в студии British Marketing Service на Уордор-стрит в Центральном Лондоне, где разговорился с местным звукорежиссером Ники Роджерсом (не путать с Ником Роджерсом из Current 93). «Все это было довольно странно, — говорит Стэплтон. — Помню, я красил окно и увидел, что с другой стороны улицы идет Джон Клиз. Все в студии сразу же прекратили заниматься своими делами и подошли к окну. Он просто шел по улице с портфелем, но мы попадали на пол от хохота. Это так странно… смотреть на Джона Клиза уже смешно, и как раз после этого мы разговорились с Ники».
«Он сказал, что если мне интересно, я могу поработать в дешевое студийное время, а я ответил: „Я действительно играю в группе“, — продолжает он. — Я тогда наврал, а он говорит: „Как насчет этих выходных?“», и я согласился. Стэплтон вернулся домой и сразу же позвонил Фозергиллу и Патаку, уговорив их купить какие-нибудь инструменты. Фозергилл купил электрогитару, Патак нашел старый синтезатор, а Стэплтон притащил игрушки, инструменты и электроприборы. «У нас не было никаких ролей, и никто из нас никогда не брал в руки музыкальные инструменты, — смеется Стэплтон. — Мы даже не репетировали. Джон купил гитару за четыре дня до сессии, и я сказал ему: „Боже, удивительно, насколько же все это просто!“ Мы пришли и через тридцать секунд репетиции продолжили играть, не думая о том, сколько это продлится и какую форму примет. Всё просто возникало по мере нашей работы, в основном в живую, с очень небольшим количеством наложений».
Спешно приобретенная гитара Фозергилла вставляла колючие осколки в конвейер электроники Стэплтона, а Химан извлекал гудение из своего тяжелого синтезатора с типичным немецким звучанием. В сделку входил договор о том, что группа позволит Роджерсу сыграть на гитаре. На первом треке, «Two Mock Projections», этот прото-металлический звук выглядит несколько нелепо. «Звучит как долбаный Сантана», жалуется сегодня Стэплтон, однако именно такое странное случайное соседство сыграло важную роль в его сюрреалистическом вооружении. «Мы в основном импровизировали, но в отличии от подлинной импровизации наша музыка активно перерабатывалась во время сведения и добавления эффектов, — объясняет Фозергилл. — Здесь оказались неоценимы технические знания Роджерса. Он дал нам много полезных советов и поставил в сложное положение, предложив добавить соло-гитару».
«Six Buttons Of Sex Appeal» идет еще дальше: гитара Фозергилла создает здесь нечто вроде раздвоенных векторов, изобретенных Дереком Бейли. Пока это напоминает крайности, услышанные ими на чужих пластинках — непокорная фуга AMM, индустриальное бряцанье ранних Cluster, галлюцинаторная эйфория Mothers Of Invention, — однако во многом это уже их собственная музыка.
Убежденные, что у
«Стив создал обложку, но в обсуждении окончательного результата участвовали мы все, — говорит Фозергилл. — Получить ответную реакцию было очень важно, но не следует понимать работу Стива как стремление шокировать. Кажется, Джон Кейдж говорил о своих композиция: не надо называть их музыкой, если это слово вас оскорбляет. То же можно сказать и об изображениях на обложках, и о нашей музыке. Тем не менее, Джеффа Трэвиса из Rough Trade (один из первых независимых музыкальных магазинов Лондона) эта обложка очень оскорбила, и он отказался продавать пластинку в своем магазине без коричневой обертки. К счастью, Rough Trade были готовы распространять ее в других местах без цензуры».
«Сейчас я не думаю, что пластинка получилась бы, если б не совпала по времени с началом панк-рока, — продолжает он. — Именно тогда вокруг сложной, вызывающей, независимой музыки со своими магазинами и журналами, появлявшимися словно грибы после дождя, рождалась целая культура. Распространители пластинок и магазины вроде HMV впервые были готовы напрямую покупать продукцию маленьких лейблов. До появления панка британские продавцы следовали только мейнстриму. Если пластинка была выпущена не CBS или WEA, продать ее было практически невозможно. Но меня всегда удивлял тот факт, что Nurse With Wound часто относили к панк-року. Интересно, сколько панк-рокеров покупали наши диски, в конечном итоге восхищаясь либо отвращаясь? HMV купили большую партию первого альбома, продав значительно меньше, чем Virgin, и часто ставили его в магазине. Мне рассказывали, что это отличный способ очистить магазин от посетителей, когда в обед там слишком много народу».
Название группе придумала мать Фозергилла. «Она выбрала его из слов, которые я написал, — объясняет Фозергилл. — Медсестра (Nurse) и рана (Wound) были в списке из-за моей страсти к Фрэнсису Бэкону и его картине с кричащей женщиной, сделанной по мотивам сцены фильма Эйзенштейна „Броненосец Потемкин“, где медсестру на ступенях одесской лестницы ранят в глаз». Химан Патак предложил название лейбла. «Оно возникло благодаря одной голландской пластинке, вышедшей на лейбле Moo-Cow, на обложке которой было написано: „Лошадь, конечно, не корова“». Фозергилл рассказывает: «Химан придумал название United Dairies. При создании банковского счета у нас возникли проблемы, поскольку точно так же называлась крупная молочная компания. Сначала банк запретил использование этого названия, несмотря на полное отсутствие связи между музыкой и молоком. По странному совпадению, моя мать заметила, что один из ее дядей, сэр Реджинальд Батлер, основал оригинальную United Dairies, и когда я рассказал об этом в банке, они изменили свое решение».
Стэплтон вспоминает этот эпизод несколько иначе. «Мы очень долго не могли придумать, как назвать лейбл, — вспоминает он. — Кто-то меня спросил: „Какая твоя любимая группа?“, и я ответил, что мне нравится „Milk From Cheltenham“ (пост-панк группа, связанная с The Homosexuals, где играл Лепке Бачвотер, позже Die Trip Computer Die). Тот парень сказал: „Milk From Cheltenham на лейбле United Dairies!“, а я ответил: „Точно, вот оно!“».
Вместе с
Фозергилл решил выразить эстетическую позицию группы, написав письмо в фэнзин. «Что касается Nurse With Wound, мы предпочитаем анонимность, — писал он. — Мы со Стивом вот уже десять лет собираем самую разную экспериментальную музыку и всегда чувствовали, что хотя авангард устойчиво ассоциируется с прогрессией (?) и оригинальностью, во многом эта музыка представляет невероятно узкий и ограниченный взгляд. Большая часть авангардной классической музыки:
1) либо клиническая и стерильная, не передающая в звуках, которые создает или использует, никаких эстетических чувств. Музыка, возникающая случайно или на компьютере, является упадком.
2) либо хитроумная и скучная, поскольку создавалась как абстрактная идея — музыкальный эквивалент концептуального искусства: 4.33 минуты тишины Кейджа могут эффективно выветривать музыкальную претенциозность и помогать людям в осознании более широких возможностей, но слушать это невозможно!
По нашему мнению, наилучшего результата достиг фри-джаз, избегнув упомянутых выше проблем, однако он столь же ограничен, поскольку:
1) признаётся только импровизированная музыка;
2) музыканты ограничивают себя небольшим набором традиционных инструментов — гитары, саксофоны, ударные, скрипки, басы, фортепиано. Более смелые используют некоторое количество электроники, но пуристы это не одобряют!
Мы рассматриваем свою музыку как звуковую скульптуру, свободную от заложенных идей, где может быть использован любой звук, естественный или искусственный, обработанный или не обработанный электроникой, и мотивированную только эстетическими принципами. Все пространство джазовой и классической музыки наполнено элитарностью; в ней преобладает культ стиля или личности (посмотрите, что пишут в этой стране о таких лейблах, как Incus). Музыка должна стоять особняком. К сожалению, в нашем случае из-за одной только обложки та небольшая реакция, которую мы кое-где имеем (особенно в Германии), представляет собой разновидность культа худшего пошиба».
Приободрившись после успеха первого альбома, в июне 1980 года группа вновь арендовала студию, записав следующую работу,
Трения возникли между Фозергиллом и Патаком; по словам Стэплтона, они никогда особо не дружили. Вклад Патака во второй альбом ничтожно мал. Его музыкальные вкусы не были похожи на вкусы Фозергилла и Стэплтона, и он решил уйти прежде, чем от него избавятся. До того, как полностью исчезнуть из мира музыки, Патак создал собственную экспериментальную группу Hastings Of Malawi, названную так по вопросу в кроссворде о Хастингсе Банда, некогда президенте Малави. «Патак и его друзья решили, что могут, как мы, — со стоном говорит Стэплтон. — Они увидели, как продается первый альбом Nurse, и подумали, что способны сделать то же самое. Они записали
Альбом
Беррокал вспоминает их сессию как самую «сумасшедшую и быструю» из всех, в каких он принимал участие, называя количество наркотиков, которые потребляли звукорежиссеры, «пугающим». Вклад француза не слишком велик — в двух фрагментах он играет на малой трубе, тибетском гобое и конхе. Стэплтон вспоминает, как шокировало Беррокала, что он до сих пор живет со своими родителями, а его крошечная спальня /хранилище пластинок вызвало у француза настоящую клаустрофобию. «Помню, как мы возвращались из студии, и мне не хотелось, чтобы он общался с родителями, поскольку все, чем они занимались, это смотрели телевизор, — рассказывает Стэплтон. — Такова была жизнь в моей семье. Телевизор постоянно работал, а отец, когда бывал дома, обычно пил. Если он уходил, то только чтобы выпить. Он возвращался домой пьяным и начинал ругаться. Вы видели когда-нибудь фильм
«С его семьей у меня возникла только одна проблема, — говорит Беррокал. — Однажды вечером нас пригласили поужинать, и я спросил Стива, надо ли мне принести вина его родителям. Стив сказал: „Неси“, я пошел в магазин и купил красного вина. Купил я бутылку, пришел домой, мы ее открыли, и тут Стив и говорит: „Нет, Жак, это не вино, это сироп!“ Оказывается, я ошибся и купил сироп вместо вина. После этого его отец напоил меня коньяком. Помню сестру Стива, Лайзу, очень красивую девушку. Я плохо говорю по-английски, а Стив не говорил по французски, только „Мерси, Жак“ и „Бонжур, Жак“, но, несмотря на это, мы отлично поработали вместе. У нас не было проблем во взаимопонимании».
Вот уже два года Стэплтон встречался с Надин Маджуба, наполовину марокканкой, работавшей и жившей в Париже. До начала записи
«Помню, как Стив впервые пригласил меня домой, — вспоминает Лесли Хапп, ныне Лесли Лоу. — Мне было около семнадцати, и я оказалась просто потрясена. Стены в его комнате от пола до потолка были уставлены виниловыми пластинками, и он спросил, не хочу ли я чего-нибудь послушать. Разумеется, я никогда не слышала той музыки, которую он собирал, разве что Tangerine Dream, и это его насмешило. Он был — и есть до сих пор, — очень талантливый художник. Тогда он работал в Сохо в маленькой компании Sylvester Barth Company, и у него были ключи от офиса. Пару раз он водил меня туда и показывал, чем занимается. Однажды Стив позвонил и спросил, не хочу ли я придти в студию, где он работал над
«Мы со Стивом никогда не были парой. У нас были легкие отношения, основанные только на физическом влечении, так что разрыва не случилось — мы просто постепенно отдалились друг от друга, — продолжает она. — Думаю, его первой любовью была Надин, молодая, симпатичная француженка не от мира сего. Стив казался мне человеком, которому нравилось шокировать других. Он был очень конкретен в своих музыкальных вкусах и не волновался, что идет не в ногу с остальными. Можно сказать, он двигался в собственном ритме, и это меня очень привлекало. Он не походил на других — например, носил длинные волосы, когда все были панками».
Стэплтон и Фозергилл расстались с приходом на United Dairies первой «поющей» группы, The Lemon Kittens, авангардной рок-группы под руководством Карла Блейка и Даниэль Дакс. Хотя UD выпустили их альбом позже второго и третьего альбомов Nurse, он указан под более ранним каталожным номером, чтобы UD казался настоящим лейблом. «Джон все больше занимался The Lemon Kittens, — вспоминает Стэплтон. — В то время я подружился с Уильямом Беннетом из Whitehouse, а Карл Блейк ненавидел Беннета, так что Фозергилл начал общаться с ними».
Карл Блейк, музыкант, писатель, поэт и сюрреалист, появился на периферии панк-культуры в конце существования прогрессив-сцены. В конце 70-х — начале 80-х они с Дакс были значимыми музыкантами, выпуская пленочные альбомы на своем лейбле Daark Inc. Поклонник King Crimson, Black Sabbath и Faust, Блейк шел своим путем, обратившись к И-Цзин с вопросом, что ему необходимо для создания музыки, которая нравилась бы и ему, и другим. Ответ оказался прямолинейным — у него уже всё есть. «Я не согласен с идеей Брайана Ино о Музыкантах и Немузыкантах, — говорит он. — С моей точки зрения, каждый человек обладает способностью быть музыкантом, и все, что ему нужно, это издавать звуки на инструменте — именно тогда он становится музыкантом. Я совершенно не согласен с тем придурком из
The Lemon Kittens была создана 5 апреля 1978 года как дуэт Блейка и Гэри Тетчера. Они сразу же пригласили третьего участника — игравшую на кларнете Джулию Кассон, первую из многочисленных временных членов группы. На момент знакомства с Дакс они уже записали свой первый EP
Первое выступление группы с участием Дакс прошло под названием Amii Toytal & the Croixroads; Дакс вышла в зеленом лабораторном халате, зеленом подшлемнике и с выкрашенным зеленой краской лицом. Притяжение между ней и Блейком было очевидным, и остальные в группе почувствовали себя не у дел, выражая все больше недовольства новым бескомпромиссным направлением. В конце концов они ушли. Для «живых» выступлений Дакс и Блейк пригласили новых музыкантов: басиста Яна Стерджиса, ударников Питера Фолловела и Майка Барнса, ставшего позже музыкальным журналистом и автором биографии Капитана Бифхарта.
«Впервые мы наткнулись на
The Kittens послали копию своего ЕР и пленку с альбомной записью в United Dairies. Блейк тогда не знал, что его друзья Metabolist собирались в перспективе выпустить диск на UD, но этого так и не случилось, поскольку они поссорились с Nurse. В конечном итоге Блейку предложил записаться Фозергилл. Сопутствующее этому письмо проливает свет на обстоятельства, связанные с записью первого альбома Nurse, и рассказывает о главных принципах лейбла.
«Nurse With Wound были результатом „случайной встречи“ одного из членов группы со звукорежиссером, — писал Фозергилл. — Он выразил свою любовь к экспериментальной музыке и желание помочь с записью альбома. Он предложил использовать студию, в которой работал, по выходным и вечерам за небольшую плату, 75 фунтов в день. Это кажется дорого, пока вы не сравните сумму с традиционной оплатой — 25 фунтов в час, а мы растягивали день на двенадцать часов… Я не могу выразить в достаточной мере, насколько важен понимающий звукорежиссер. Если вы плохо знакомы со студийным оборудованием и заранее не знаете, какой звук хотите получить на каждой стадии, то теряете контроль над значимой частью процесса записи. Чем лучше режиссер вас понимает, тем менее это важно. Я ни на секунду не верил, что нашему режиссеру понравится экспериментальная музыка, и оказался прав. Однако он был искренне заинтересован и восприимчив к тому, что мы стремились сделать. В какие-то моменты ему даже начинало нравиться. Большую часть времени он удивлялся нашей необычной практике, но поскольку мы имели четкое представление о том, чего хотим добиться, ему удалось замечательно выразить наши идеи… ваше видение музыкального бизнеса, к счастью, оказалось замечено. Мы убеждены, что музыкальные и художественные идеи не просто важны. Они — это все. В нашей философии не играют роли ни махинации бизнеса с упором на имидж и продажи, ни организации, чьей питающей силой являются политические и социальные идеалы, а музыка — лишь инструмент для достижения целей.
Задача United Dairies — выпускать прогрессивную экспериментальную музыку, не вписывающуюся в установленные традиционными фирмами грамзаписи рамки. „Категории под их бременем натягиваются, трескаются и разрушаются. Отойдите от заданного пространства“. По этой причине альбомы имели мало шансов на выход». Фозергилл объясняет Kittens, что «весь доход будет ваш», настаивая, что United Dairies занимаются «делом», чтобы «создавать музыку, а не деньги».
«В то время я понятия не имел о репутации Nurse With Wound, — рассказывает Блейк, — да и вряд ли она у них имелась. У таких пластинок были ограниченные тиражи, группы не выступали с концертами и практически не освещались в традиционной музыкальной прессе. Не помню своего первого впечатления о Фозергилле, но, скорее всего, он нам понравился — этот человек обещал нам целый мир. Он казался немного испуганным и женственным в своих манерах, но очень взволнованным, знающим и живым. Однажды мы по памяти процитировали ему то, что он писал нам от первого лица, а он в своей легкомысленной манере ответил: „Да я просто повторил идеи Стива — они не мои!“ Мы были молоды, но в тот момент звоночек должен был прозвенеть. Вероятно, мы решили, что это просто безобидный изъян, и пропустили его из-за собственной амбициозности. Познакомившись с Фозергиллом ближе, мы поняли, что он постоянно несет подобную чушь, если желает скрыть, что не знает, как поступить, но хочет выглядеть крутым. Мы с Дакс звали его Faff, потому что он всегда суетился. Патака мы встречали только раз. Это было в сквоте Metabolist, в репетиционной комнате рядом с Кембридж-серкус. Мы приехали, а Nurse в это время уходили. Там были все трое — Химан, Стив и Джон. Думаю, это было как раз после того, как мы им написали, но не могу сказать, получили мы тогда ответ или еще нет. Времени на разговоры не было. Помню, что у Стива были маленькие квадратные синие очки, у Джона — кошмарная неряшливая прическа в стиле Ричарда Третьего, а Химана я вообще не запомнил».
Тем временем Стэплтон познакомился с творчеством Уильяма Беннета, купив
Панковский дух «сделай сам» довольно рано открыл Беннету глаза, и к девятнадцати годам он оказался вовлечен в Essential Logic, неуклюжий пост-панковский проект певицы Лоры Лоджик, бывшей участницы X-Ray Spex. Благодаря своим контактам в Rough Trade и с помощью Даниэля Миллера, который только что создал Mute Records, Беннет начал развивать собственный лейбл Come Organisation ради поддержки двух своих интересов — тщательно созданного «совершенного» звука и того, что Лотреамон называл «наслаждением жестокостью», — пропущенных через фильтр трансгрессивной философии, состоящей из равных пропорций Фридриха Ницше и маркиза де Сада. Беннета вдохновляли и Throbbing Gristle — тем, что им
Беннет упорно отказывается объяснить использование жестокой сексуальной образности и эксгумацию таких непростых исторических фигур, как Ильзе Кох, жена начальника концлагеря Бухенвальд, которая, как известно, коллекционировала домашние поделки из человеческой кожи; она упомянута на сборнике Come Org
Визуально выпуски Come Org всегда выглядели потрясающе: такие сборники, как
«Я видел первый альбом Nurse With Wound в лондонских музыкальных магазинах, и он очень отличался от того, что в них обычно можно было купить, — вспоминает Беннет. — В конце концов мы со Стивом встретились и подружились. У нас было много общего, мы стали очень хорошими друзьями, регулярно встречались, ходили выпить и закусить. Замечательно было иметь такого союзника. Это позволяло делиться впечатлениями, делать что-то вместе, подстегивая и без того плодотворное творчество. Он был очень интересным парнем, талантливым художником с уникальным вкусом в литературе, музыке и искусстве. Временами осознанно непонятный, но всегда очень целостный. У него отличное чувство юмора, и с ним было здорово общаться. Он гордился своей необычной эзотерической коллекцией пластинок — в ней не было ничего, что можно назвать мейнстримом. По забавному совпадению, единственным исключением из этого был диск Essential Logic, где играл я». Знакомство с коллекцией Стэплтона подстегнуло Беннета, который начал черпать вдохновение в работах Альвина Люсьера, Уолтера Марчетти, Cro-Magnon, AMM, ранних Tangerine Dream и Роберта Эшли, тогда как Стэплтон в бескомпромиссной эстетике Беннета увидел нечто общее с собственным все более целенаправленным видением. «Он настоящий надсмотрщик, — говорит Стэплтон о лидере Whitehouse. — Что бы вы ни сделали, он сразу же это уничтожит, подняв уровень до максимума». Стэплтон ненадолго присоединился к Whitehouse, сыграв на их первых Live Aktions, где, по его словам, несмотря на репутацию конфликтной группы, вообще ничего не случилось. «Моя первая и, возможно, единственная ссора с Уильямом произошла через пару лет, когда эти записи издали, а моего имени там не оказалось, — переживает Стэплтон. — На первых выступлениях Whitehouse были Эндрю Маккензи из The Hafler Trio или Гленн Уоллис и я; Уильям выкрикивал оскорбления, а Дэвид Кенни сидел за пультом. Он убрал наши имена, заменив их обычными участниками Whitehouse. Я очень разозлился. По его словам, он решил, будто меня смутит такое упоминание, но это жалкая отговорка. Это моя единственная ссора с Уильямом, и поэтому я не слишком лестно отзывался о нем в интервью. Ситуация меня расстроила».
«Большинство первых выступлений организовывал Джорди Валлс из Vagina Dentata Organ, а позже — Филип Бест, — объясняет Беннет. — Они обманывали тусовку, говоря, будто мы некто вроде Human League, и когда мы начинали играть, нередко возникали проблемы. Пока нашим звуком не занялся Дейв Кенни из студии IPS, ребятам, занимавшимся на концертах оборудованием, очень не нравилось то, что мы исполняли. Кроме того, сами выступления были провокационными: во время них возникали беспорядки, потасовки, разные неприятности». «Я видел Уильяма Беннета всего пару раз, — говорит Фозергилл, — но, как ни странно, лучше всего мне запомнилась его любовь к испанской гитаре и страсть его отца к книгам. Не говоря о пушистых свитерах, противоречащих философии Come Org. Я считал Whitehouse неровной группой, хотя на пике их популярности они казались гораздо интереснее Throbbing Gristle».
«Это действительно очень тяжелая музыка, состоящая из малого, — сказал Дэвид Тибет Майку Барнсу из
Гэри Левермор, некогда занимавшийся фэнзином Tone Death — по его словам, «универсальной индустриальной группы», — оказался свидетелем печально известного выступления в Roebuck 1 июля 1983 года. Если это и не было так пугающе, как описывает Тибет, то все же довольно опасно для Стэплтона. «Впервые я появился на сцене в качестве участника Konstruktivits: мы с Гленном Уоллисом поддерживали Whitehouse в пабе Roebuck на Тоттенхем-курт-роуд. Это был вечер пятницы, конец июня, — утверждает Левермор. — Через несколько минут после невероятно громкого выступления Whitehouse Филип Бест швырнул пивную кружку в сторону стола, где сидели мы со Стивом, и осколки сильно порезали его руку. Стив встал, подошел к сцене и попытался толкнуть усилители на Филипа». «Смотреть, как Стив одной рукой пытается столкнуть усилители, было очень смешно, — вспоминает Бест. — Особенно когда он решил поднять над головой мониторы. Я понятия не имел, что он ранен, и решил, что это его вклад в шоу. И вообще, Стив поранился, когда я бросил не кружку, а микрофонную стойку. Она разбила кружку у него на столе, хотя разница, конечно, небольшая». Бест оформил Whitehouse как «синти-поп группу с джазовым уклоном», но только они вышли на сцену, как начался кромешный ад. «Хозяин сразу же помчался наверх, но из зала его вытолкали Дейв Наванеш и Джорди Валлс, а затем они просто забаррикадировали двери, — продолжает Бест. — Через десять минут в зал уже ломились два грузовика со спецназом». На записях того вечера можно слышать, как хозяин ругается на Беста, который пытается сбежать. «Поскольку я был очень молод, полиция остановила его и позволила мне уйти», смеется он. «Это был настоящий рок-н-ролл, — соглашается Левермор. — Несколько полицейских и охрана паба пытались пробиться через охраняемый вход в зал и начали арестовывать людей, хотя не меня и не Гленна Уоллиса. Мы забрали синтезаторы и спокойно вышли, доехали на метро до Виктории, а затем на поезде до Кента».
Выяснилось, что Стива также не арестовали, хотя половину ночи он провел в отделении скорой помощи, где ему лечили руку. Левермор говорит: «Я вернулся в Лондон в обеденный перерыв и встретился с ним в пабе „Джон Сноу“, чтобы забрать законченную обложку к альбому Konstruktivits
У каждого есть своя история про Whitehouse. Тибет вспоминает, как его друг Марк Бейкер однажды послал Беннету письмо, где был адрес и лист бумаги с его спермой. Ответ Беннета был столь же вдохновенным: бумага, которой он подтерся. «Все это меня очень впечатляло, — ухмыляется Тибет. — Уильям создал искусство стремления быть первым». Джон Гозлинг вспоминает выступление Whitehouse в The Air Gallery 23 января 1984 года в составе Филипа Беста, Кевина Томкинса и Уильяма Беннета. «Я снимал концерт, — объясняет он. — Беннет разрешил без особого желания, но все проходило не слишком весело, и чтобы дело пошло, я бросил в аудиторию стул. Я продолжал снимать и тут вижу через объектив, как ко мне направляется парень, а потом вдруг прямо мне в лицо летит здоровенный кулак, и камера падает на пол. В общем, мне тогда досталось. На помощь пришел Джорди Валлс и здорово навалял тому мужику. А потом концерт закончился. Один из моих друзей начал распылять слезоточивый газ, и все вышло из-под контроля. Думаю, Whitehouse были вполне довольны такой реакцией. Но невозможно играть то, что похоже на жужжание ос, называть слушателей мудаками и при этом ожидать вежливых аплодисментов». «Концерт в The Air Gallery был, в общем-то, тягомотиной, — говорит Бест. — Хотя до него насилие на наших выступлениях было в стиле ДжиДжи Аллина, выдумывалось какими-то козлами из аудитории, а не возникало в результате спонтанного ряда событий. Даже сегодня некоторые идиоты идут на концерты Whitehouse с жалкой целью взглянуть на насилие, но ведь дело совсем не в нем. Концерты Whitehouse всегда проходят лучше, если у слушателей нет предвзятости, и они готовы следовать всему, что у группы на уме. Лично я скорее пойду играть в зал, полный девчонок и геев, чем третьесортных индустриальных готов в пирсинге и футболках Swans».
Записанный в 1981 году, в ночь Гая Фокса, совместный альбом Nurse With Wound / Whitehouse
По мере развития дружбы с Беннетом отношения Стэплтона и Фозергилла начали ухудшаться. «Стали происходить кошмарные вещи, — вспоминает Стэплтон. — Джон начал без конца защищать Даниэль Дакс, он был в нее влюблен, и она была права, а все, что делал я, было неверным. Он с ней не встречался, но существует столько разных историй… Джон просто не говорил мне, что происходило, и дела пошли совсем плохо». «Хотя мы с Джоном очень сдружились благодаря нашей любви к авангардной литературе и музыке, вопрос о каких-то личных отношениях не стоял, — говорит Дакс. — Мы с Карлом любили друг друга и были парой. Постоянный романтический интерес Джона казался мне в то время утомительным и надоедливым. Я не хотела ранить его чувства, но больше заботилась о прочности наших профессиональных отношений, а все остальное оставляла за бортом».
Стэплтон не был слишком рад тому, что Lemon Kittens выпустили свой дебютный альбом
«К сожалению, мы со Стивом начали отдаляться, поскольку я больше занимался The Lemon Kittens, — подтверждает Фозергилл. — Сейчас я думаю, что с моей стороны это была большая ошибка. Даниэль очень привлекательная и харизматичная, и хотя в то время я никогда бы этого не признал, ее обаяние слишком сильно вскружило мне голову». «Я разошелся с Lemon Kittens при довольно печальных обстоятельствах поздней осенью 1981 года, — рассказывает Майк Барнс. — И я отлично помню эпизод, который стал для меня показательным в плане точки зрения некоторых экстремальных музыкантов на „нормальных“. Однажды Пол Бонавентура, водитель The Lemon Kittens, пришел к ним в квартиру и без всякой задней мысли спросил: „Кто-нибудь смотрел вчера концерт Боба Марли?“ Фозергилл, который, как я к тому моменту уже понимал, был ужасным снобом, начал просто-таки плеваться от отвращения. Он напомнил мне этакого раздражительного старшину, чей монокль выпал от ужаса. Высокомерие, которое послужило причиной такой реакции, навело меня на мысль, что лучшее, что я могу сейчас сделать, это не обращать внимания на его музыку и пойти купить
События достигли своей кульминации после выхода сборника
Беннет не собирается извиняться. «Я ни о чем не жалею, — заявляет он, — и на самом деле горжусь каждой выпущенной вещью. Я твердо убежден, что они вечны, что до сих пор звучат свежо и не устарели. „Степень эпатажа“ — термин, который постоянно употребляют, но обозначает он нечто гораздо более сложное: в основном это субъективная реакция с точки зрения потребителя. Подумайте о тех видах искусства, которые „шокировали“. Человеческие реакции, положительные или отрицательные, не имеют для творца непосредственного значения. Тем не менее, принятие решений в процессе представления может быть направлено на создание определенного эффекта. Это как момент преступления, когда не думаешь о последствиях. Музыка создается потому, что я в нее верю, люблю ее и хочу слушать; она выражает мои интересы и все то, что имеет для меня значение… дух полностью свободной воли наполняет все аспекты моей работы».
Фозергилл усложнил ситуацию, напечатав обложку
Дела с Kittens совсем разладились после спора о гонораре и авторских правах. Фозергилл покинул квартиру в Ричмонде, забрав оборудование, которое купил группе на их деньги, нередко вообще не обсуждая с ними подобные покупки. Kittens в свою очередь перестали оплачивать квартиру, которая была снята на имя Фозергилла, и оставили себе мастер-копии записей. «Джон дал Карлу, Стерджессу и мне всего неделю, чтобы освободить квартиру, хотя переезжать нам было некуда, — утверждает Дакс. — В результате мы оказались без гонорара, без оборудования и без дома!» «Мы перестали платить за квартиру, не увидев обещанных выплат, и подозревали его вполне обоснованно, поскольку Фозергилл объявил себя владельцем авторских прав на наш материал, — объясняет Блейк. — Мы не обращали внимания на ситуацию с авторскими правами до тех пор, пока Стерджесс нас не просветил. Мастер-записи, которые мы взяли, Фозергилл оставил как завуалированный акт спасения собственности. Мы взяли их и вернули музыкантам. У нас были пленки
«В результате Даниэль и Карл все это прекратили, — пожимает плечами Стэплтон. — Фозергилл был увлечен делами The Lemon Kittens, желая быть поближе к Даниэль. После того, как все закончилось, Джон позвонил мне и извинился. Я тогда завершал
После ухода Фозергилла бразды правления United Dairies взял на себя Стэплтон, заручившись поддержкой Джима Тирлвелла и Тревора Рейди из The Truth Club, и записал четвертый альбом Nurse With Wound
«Пластинка просто ужасная, — стонет Стэплтон. — Куча дерьма. Тирлвелл — парень хороший, но эта пластинка — самая большая ошибка в моей жизни. Завершив ее, я сжег мастер-записи. Никогда не выпущу ее на CD». Впрочем, бутлеги существуют, и диск совсем не так ужасен, как утверждает Стэплтон. Название перекликается с записью композитора Альвина Люсьера 1975 года
Своей первой настоящей записью Стэплтон называет
На черной обложке изображалась расчлененная кукла — ссылка на пластинку Джули Круз
«Nurse With Wound — группа, говоря о которой невозможно быть объективным, — настаивает Тирлвелл. — Они могут быть фигней, а могут быть гениями, и то, что один воспринимает как фигню, другой считает гениальным. Как это можно сравнивать? Здесь работает извращенная стэплтоновская антилогика, которую я периодически наблюдаю. У кошки есть чувство юмора».
4. Равноденствие псов
«Иногда следует совершать странные, необычные действия, чтобы выбить ум из привычной колеи. Тогда вы увидите великий мир».
«Магия любит голодных».
«Равноденствие» каждый вспоминает по своему: современные примитивисты, нацистские фанаты, комнатные оккультисты, гопники, аутические нойзовые рокеры, пиво со вкусом мочи. В причудливом движении обратной логики или просто глупой ошибки событие под названием «Равноденствие», наиболее значимое собрание пост-индустриальной сцены, происходило в ночь летнего солнцестояния, 21 июня 1983 года, в Лондонском кооперативе музыкантов в Камдене, пропустив весеннее и осеннее равноденствие. Казалось, они боролись с восходом солнца ночным лунным ритуалом, представив происходящее как оккультную операцию ради тьмы. Действительно, начало восьмидесятых стало временем третьего великого современного магического возрождения после конца 19 столетия и конца 1960-х годов — тогда совпало множество способствующих этому культурных событий. Сочетание растущего ощущения беспомощности и разочарования политическим процессом периода правления Тэтчер, сужение доступных выборов стиля жизни, разрушение социальных связей и повсеместное использование легких наркотиков, скрашивавших бесконечно жалкую природу реальности, привели к тому, что часть населения пожелала «запрограммированного изменения сознания в условиях группы», как описали бы это в ОТО. В результате энергия, которая могла бы распылиться на саморазрушение, оказалась направлена на сосредоточенное неприятие через панковские ритуалы. Тайные общества и подпольные ячейки возродились как стратегии ухода от глаз государственной цензуры, становившейся все более жесткой, а также как альтернативные способы организации опыта и интерпретации информации.
В 1983 году пост-индустриальный андеграунд достиг своего пика в резком росте числа кассетных лейблов, фэнзинов и выступлений. «1980 — 1985 годы были потрясающими, — соглашается Уильям Беннетт. — С творческой точки зрения они очень насыщенные. В то время в Лондоне находилось множество интересных людей. Мы часто выступали, у нас были большие ожидания и предвкушения. Мы видели нечто совершенно новое в плане содержания и музыки. Однажды все это откроют, как испанцы открыли ацтеков и инков. Но, следуя исторической аналогии, пока этого не замечают, будет только лучше». «Время было отличное, — говорит Филип Бест. — Особенно если вам 15 лет, и вы сбежали из дома. Все, кого я встречал, имели какие-нибудь необычные проекты или смутные планы, практически без исключения связанные с сексом и смертью, или какой-нибудь уникальный личный закидон. Позже последователи индустриальной культуры многое упростили и превратили в правила. Но в те несколько месяцев возможным казалось все, и многие, кто там был, вынесли из происходящего какие-то уроки».
Стэплтон все это ненавидел. «Музыка была основана на синтезаторах, а я их терпеть не могу, — говорит он. — Я никогда их не использую. Только Химан играл на первом альбоме, но это все. Я не имел к отношения к той тусовке. Знаю, создается впечатление, будто на самом деле это не так, но тогда меня полностью поглощало происходящее в Европе, и вся индустриальная музыка казалась полной ерундой. Мне ничего не нравилось. Фозергиллу тоже, и он никогда не считал, что наша музыка имеет отношение к Throbbing Gristle и остальным группам».
И все же в конце работы Throbbing Gristle, задававших уровень всем остальным, появились бесчисленные фэнзины и кассетные лейблы, стремящиеся запечатлеть настоящее наводнение немузыкального искусства, черпавшего в них вдохновение. Одним из наиболее интересных лейблов такого рода был Third Mind, основанный Гэри Левермором. «Я узнал о Nurse With Wound примерно в 1980 году, в шестом классе школы, когда читал рецензии на альбомы в
Вдохновившись новыми группами, о которых он вычитал в фэнзине Бэланса
«В то время я собирался выпускать второй
Этими композициями Nurse были «Someone Others Garden» и «The Strange Play Of The Mouth», последняя — измененная сентиментальная песенка Лоры Феррари, итальянской подружки приятеля Стэплтона Дэвида Эллиота, в то время писавшего для
«Равноденствие» стало попыткой определить это неясное новое движение. Его организаторами были Мэри Дауд, ее тогдашний приятель Джон Мерфи, парикмахер Роджер Смит и вездесущее трио Produktion, причем двое, Херст и Гловер, помогали координировать это событие, находясь в Австралии. «Мэри Дауд была странной, — рассказывает Бэланс. — Она жила с Джоном Мерфи и иногда дожидалась, пока он уснет, а потом начинала колотить его, тыкать кулаком в лицо и бить об него посуду. Жуткая тварь. Уверен, она бы с этим согласилась. Помню, как Дауд подралась на „Равноденствии“. Она носила ожерелье из колючих шариков, у нее была бритая голова, и в какой-то момент она стала наезжать на аудиторию. Еще там бродил Джорди Валлс, который тоже периодически бил тех, кого не узнавал. В общем, все было экстремально», Валлс ничего не помнит о «Равноденствии», но в его дневнике за тот вечер есть замечательно краткая запись: «Кооператив музыкантов до трех ночи».
«Я знал кое-кого, кто был связан с Кооперативом, и так сложилось, что нам удалось арендовать это место на вечер, — рассказывает Мерфи. — Некоторые из имевших отношение к Кооперативу были против. Наверное, им просто не нравилось индустриальное движение и его культура. Толпа была агрессивна, любила подраться, и люди из Кооператива это не одобряли. Помню каких-то пьяных деловых парней, которые свое уже отвыступали и начали ругаться с другими группами, которые выходили на сцену, включая меня и Роджера Смита. Им не нравился наш звук, само выступление, и Дэвид Тибет чуть не полез в драку с одним из этих идиотов». «Места в Кооперативе было крайне мало, — говорит Дауд. — Площадь маленькая, без сцены, сесть негде. Люди периодически выходили в соседний паб, еще и потому, что туалеты были кошмарными. В конце концов, это же просто репетиционная комната».
Список участников заявлял едва ли не всех, кто составлял тогда мировой нойзовый андеграунд, а Тибет использовал «Равноденствие» для дебюта своего проекта. На том этапе у группы была двойная идентичность. Подобно Coil и Zos Kia, Current 93 родилась двухголовой, вместе со своим альтер эго Dogs Blood Order.
«Dogs Blood Order появился благодаря моей растущей дружбе с Тибетом в апреле или мае 1983 года, — утверждает Джон Мерфи. — Помню, как мы говорили об этом в сквоте в северном Лондоне, где я тогда жил. Мы обсуждали запись кавер-версии песни Мэнсона „Cease To Exist“ для какого-то сингла, но из затеи ничего не вышло, хотя, возможно, мы ее репетировали, поскольку помню, как Тибет сидел у меня в комнате, бренча на соседской бас-гитаре». Воспоминания Мерфи соответствуют действительности. Dogs Blood Order действительно собирались записать «Cease To Exist», но вскоре вещь превратилась в ранний прототип «Maldoror Is Dead», что подтверждает кассетный сборник выступлений на «Равноденствии», выпущенный собственным лейблом Produktion. «Каким-то образом в группе оказался Роджер Смит, поскольку в то время я видел его довольно часто, — продолжает Мерфи. — Мы провели дополнительную репетицию и записали некоторые треки в квартире Роджера недалеко от Фулхэм-бродвей всего за несколько недель до „Равноденствия“. Смит контролировал пленки с микшерского пульта, а мы пытались импровизировать. Я ввел гитару с обратной связью, цифровую задержку и свой модульный синтезатор, а Тибет пел, занимался обработкой бас-гитары и гудел. Возможно, мы обсуждали и эстетический подход, но деталей я не помню и сомневаюсь, что Роджер интересовался такими вещами. Хотя одно я запомнил точно — мы старались избегать музыкальных и эстетических клише, которые начали возникать среди музыкантов и групп, попавших под влияние Whitehouse. Одни просто механически повторяли всю эту индустриальную ерунду о серийных убийцах, а другие без особых мыслей использовали случайный бессистемный нойз». Это вполне объясняет кавер Мэнсона.
«Джон Мерфи приносил невероятные жертвы, чтобы быть музыкантом, — рассказывает Дауд. — Он восхищался людьми вроде Стэплтона и поклонялся его работам и идеям. Каждую секунду Джон отдавал музыке, особенно экспериментальной музыке, которой он посвятил свою жизнь. В то время он жил в полузаброшенном насквозь промерзшем сквоте в Ислингтоне с другими благородными эстетами, которые испытывали нечто вроде просветления и чистоты бытия, питаясь овощами из недр ислингтонского рынка, и костями, которые выпрашивали у мясников, чтобы сварить из всего этого пресный суп. Дни, ночи, недели и месяцы они проводили в творческом музыкальном сотрудничестве, создавая электронную зубодробительную музыку, которую рьяно записывали, каталогизировали и исследовали. К счастью, все, кто еще мог передвигаться, покинули соседние дома. Джон не мог найти лучшей лаборатории и площадки для выражения своих страстей. Он чувствовал, что единственный способ обрести третий глаз — это отречься от суетных удовольствий тактовой музыки. Минималистский стиль жизни в самоотречении был связан с долгими периодами осознанного воздержания, и Джон никогда не получал материальной или какой-то иной платы за свои весомые услуги в записи, неважно, с кем из музыкантов он сотрудничал. Его глубокое отвращение к материальному миру было всепоглощающим, как и его склонность не мыться и чистить зубы раз в два месяца, когда те, кто с ним общался и кто был невероятно терпим, больше не могли выносить его вида и насильно заталкивали в ванную с куском мыла, украденным из общественного туалета. Заявлять о каких-либо отношениях для Джона было бы несправедливостью к его целеустремленной, целостной, вечной преданности искусству».
На «Равноденствии» Dogs Blood Order в составе Тибета и Мерфи исполнили «Maldoror Ceases To Exist», используя пленки, две костяных трубы, пигмейский горн охотников за головами, а также то, что ныне Тибет называет «глупыми ссылками на Кроули и Мэнсона». Весь вечер был снят на пленку, но местонахождение видео неизвестно. Whitehouse заявили как «таинственную приглашенную группу». Они собирались выставить «супер-мощный» состав с участием Филипа Беста из Consumer Electronics и Кевина Томкинса из Sutcliffe Jugend, но Дауд обнаружила на их альбоме
Тем вечером место было заполнено до отказа; повсюду были брутальные прически, костяные украшения и одежда в стиле «Безумного Макса», ставшая тогда повальным увлечением. В аудитории находились Джим Тирлвелл, Грэм Ревелл и Синан из металлической пост-индустриальной группы SPK. Бэланс вспоминает происходящее как «жесть». Coil были в списке выступавших, но им не хватило времени написать хоть что-нибудь. Им приглянулась идея разместить за каминной решеткой машину для уборки листьев, так что при выходе на сцену вы получали резкий выстрел горячим воздухом прямо в брюки. Таким бы оказалось первое выступление Coil в составе Бэланса и нового участника Джона Гозлинга из Psychic TV. На самом деле Бэланс даже не явился на первую встречу, где они собирались обсудить свой выход, списав непоявление на «фундаментальный нигилизм и полную апатию».
«Это была очень нигилистическая тусовка, — продолжает он. — Однако мы развивались, менялись, и наша творческая активность была долгоживущей, хотя дела могли пойти совсем иначе, и все были вполне способны совершить самоубийство. Например, Пола Доннана, одного из друзей Тибета, у которого он периодически жил, звали Полом Ворюгой. Когда его арестовали, он отказался написать признательные показания на листе бумаги и написал их внутри обложки книги Лотреамона, которую всегда таскал с собой. У меня какое-то время лежал экземпляр с его признанием. Он ел горелую еду, сжигал страницы Библии — настоящий персонаж Гюисманса. Он был взломщик, профессиональный магазинный вор». Тибет видит это несколько иначе, развенчивая происходящее и описывая «толпу людей, которые не умели играть и создавали сплошные потоки нойза». Джон Мерфи выступал с Роджером Смитом, назвавшись Krank, а также с Тибетом; на сцене появлялись такие андеграундные знаменитости того времени, как Алекс Бинни, Алекс Винзор, Pure Мэтью Бауэра (вскоре распавшиеся на Total и Skullflower), Джон Гозлинг и Мин Кент с группой Ake, электронная группа Гэри Мунди Ramleh, Etat Brut, La Droesse, Джил Вествуд из Fistfuck, Death & Beauty Foundation Вэл Денам, бельгийские Дэнни Девос и Club Moral. «Pure и Ake создавали нойз без всяких пленочных лупов, — вспоминает Тибет. — Насколько я помню, это был либо сплошной нойз, отдаленно напоминающий Whitehouse, громкий, с искажениями и криками, либо нечто вроде AOR, то есть чуть тише и с пленками. Вот и все, что я помню. Потом я услышал, что Nurse With Wound отменили свое выступление, поскольку кто-то помочился на Стэплтона. Я отправился в паб через дорогу, куда он ушел, и Джорди Валлс представил нас друг другу. Стив что-то слышал обо мне в связи с PTV и сразил меня наповал».
«Я заходил в Produktion пообщаться с Полом, Кристин и Россом, — вспоминает Стэплтон. — Мы познакомились через Уильяма — они были большими поклонниками Whitehouse, очень милые люди. Россу все это нравилось из-за тусовок. Они всегда разыгрывали хэппенинги и тому подобные представления. Я не интересовался сборищами вроде „Равноденствия“, но они умоляли меня выступить. В то время я начал работать над
«Это Джон Гозлинг, на нем еще была серая шинель, — вспоминает Бэланс. — Он был совершенно невменяем и стал мочиться на первый ряд, на всех, кто там сидел. Конечно, Стив это так не оставил, встал и дал ему в морду».
«Вечер был отменным, — ухмыляется Гозлинг. — Я там много кого обоссал. Сперва своего приятеля — помню, как он смотрел на меня и говорил: „Джон, ты что творишь, я же твой друг!“ Тогда выступали Ake, и это произошло довольно спонтанно. Практически ничего не срабатывало, и я просто начал это делать. Я понятия не имел, что среди тех людей был Стэплтон. Помню, что кто-то рядом с ним поднялся и дал мне стулом по башке. Я вышел из прохода, совершенно съехавший с катушек, весь в крови, и попал прямо в руки полиции. Полный бардак. Но я поверить не могу, что Стэплтон из-за этого отменил выступление. Ну и лох». Кроме Ake и Psychic TV, Гозлинг играл в Zos Kia. Ake выступили на «Равноденствии» с «Rape», треком, где приглашенная вокалистка Мин рассказывает о случаях устрашающего сексуального насилия, от которого она пострадала. Гозлинг, Мин и Бэланс собирались записать эту песню в качестве первого сингла Zos Kia.
Для Стэплтона негативное событие того вечера обернулось встречей с Дэвидом Тибетом. «Сижу я, значит, в пабе через дорогу и злюсь, — вспоминает он, — и тут ко мне подходит Тибет. А в то время он одевался так, что я мгновенно решил, что не хочу с ним общаться. Много пирсинга, кожаные шмотки, может, даже футболка с Мэнсоном. Мы пожали друг другу руки, и он сказал: „Я люблю твою музыку с того времени, как жил в Ньюкасле“. Он сел, и мы разговорились. Помню, он сказал: „Я только что раздобыл записи Алистера Кроули и ищу человека, который мог бы их выпустить“, а я подумал: „Только не на моем лейбле!“ В общем, несмотря на его одежду, мы пообщались неплохо. С ним был Пол Доннан, на тот момент лучший друг Дэвида. Очень любопытный человек, очень крутой».
Вскоре после этого Стэплтон встретился с Тибетом и Доннаном в пабе на Поланд-стрит в Сохо. Стэплтон ушел рано, пропустив драку с кучей пьяных мужиков, которую спровоцировал Доннан. Услышав о нападении, Стэплтон немедленно связался с Тибетом, тем самым скрепив их дружбу. «Его довольно сильно избили, — вспоминает Стэплтон. — С тех пор мы стали очень близкими друзьями. В то время он увлекался наркотиками, спидом, много пил и постоянно попадал в неприятности — в общем, был совершенно другим человеком. За прошедшие годы он очень изменился, постепенно вырос».
6 октября в Хаммерсмит Кларендон Стэплтон помог Тибету, сев вместе с Фозергиллом за микшерский пульт на выступлении Dogs Blood Order в поддержку Death In June. Группа Death In June родилась из пепла леворадикальных политических панков Crisis, которых Тибет любил со студенческих времен. Переехав в Лондон, он начал ходить на концерты Death In June, и однажды вечером к нему подошел вокалист и гитарист Дуглас Пирс, узнавший его по фотографиям Psychic TV. «Он был очень приятный парень, — говорит Тибет. — Веселый, энергичный и весьма впечатляющий. Мы подружились. Вскоре после нашей встречи он попросил меня написать тексты для нового альбома Death In June, поскольку казалось, что у нас действительно много общего в смысле природы того, что нами двигало. Я сказал Сэнди Робертсон, журналистке из
«Мне очень нравились Crisis, — говорит Тибет. — Я помню их музыку, мощную, сильную, никакой не рок-н-ролл. Это был панк, но мелодичный, напоминавший The Buzzcocks. Death In June от них отличались, но были такими же сильными, хотя ранний материал группы очень отличался от того, что создавал я. Не думаю, что у нас была схожая музыкальная эстетика, однако с Дугласом у меня действительно было много общего. Я чувствовал, что мы похожи и близки. Как и я, он был большим поклонником Мисимы. У него был апокалиптический вид, как и у меня, но его специфических интересов — к примеру, восхищения Второй мировой войной, — я не разделял, хотя интересовался ее мифологией».
Пирс продолжал создавать собственную космологию, сочетая тягу к военной образности с элементами северных мистерий, жизнью и творчеством Юкио Мисимы и помешательством на Sixties West Coast.
Большая часть индустриальной сцены восхищалась тоталитаризмом, будь то коммунизм или фашизм, представляя его как всеохватную систему тотального контроля — тот самый вид системы, которую собрались разрушать индустриальные провокаторы. Быстрые рейды за линию врага казались лучшим способом сбора информации. Некоторые шли еще дальше, уравнивая тоталитарные идеи дисциплины со свободой. Часть риторики TOPY была основана на этом явно противоречивом уравнении. Однако никто и никогда не сохранял то расстояние до своего объекта восхищения, как дознаватели от искусства Throbbing Gristle.
Поделиться книгой: