Галльская война Цезаря

Алезия была крепостью, очень похожей на Герговию, и Верцингеторикс, укрываясь в ней, намерен был защищаться примерно так же, как там. Она тоже находилась на очень высокой горе и имела достаточно вытянутую форму. Северная и южная стороны крепости были длинными, их окаймляли узкие долины, через которые текли параллельно две речки. С восточной стороны между речками поднималась еще одна гора. С западной стороны склон постепенно переходил в плоскую равнину длиной в три мили, по которой, извиваясь, текла река Бренна; в Бренну и впадали те две речки. Как и в случае с Герговией, все склоны горы, на которой стояла Алезия, были очень крутыми. Галлы разбили свой лагерь под стенами города и защитили его грубо сложенной стеной и рвом. Но разница все же была: у стен Герговии Цезарь имел в своем распоряжении шесть легионов, а здесь, возле Алезии, десять. Но, несмотря на это, осадные укрепления Цезаря тянулись на девять миль в длину. В их число входили несколько лагерей на холмах вокруг Алезии и двадцать три редута для защиты от внезапного нападения противника. Возникали даже некоторые сомнения по поводу того, сможет ли Цезарь удержать такие укрепления теми силами, которые он имел.

Верцингеторикс не позволил окружить себя подобной стеной без борьбы. В самом начале наших работ он послал свою конницу вниз, на западную равнину. Эта конница, несмотря на свое недавнее поражение, по-прежнему намного превосходила нашу по численности и потому легко отбросила назад наши галльские и испанские конные отряды. Но легионы снова стали укрытием для нашей конницы, а германцы опять превратили успех галлов в поражение. Галлы побежали назад, в свой лагерь, и устроили давку в его узких воротах. Наши солдаты, преследовавшие противника, стали убивать их. В лагере началась паника, и Верцингеторикс был вынужден закрыть ворота Алезии, чтобы все его люди не убежали со склонов горы в город. Таким образом, галлы потеряли всякую надежду выбить нас с западной равнины.

Нельзя утверждать, что Верцингеторикс находился в осаде. На самом деле теперь ему просто было невыгодно перемещать с места на место свои войска вместе с обозом и громоздкими перевозочными средствами. Его конники слишком сильно упали духом и не смогли бы помешать нам преследовать армию. Однако сама конница очень легко могла выскользнуть из города до того, как наше кольцо укреплений сомкнется. Верцингеторикс решил отослать ее прочь прежде, чем его запрут на склонах горы, где от нее не будет никакой пользы. И он отправил своих конников созывать помощь. Пусть галлы помогут ему, пока линия укреплений Цезаря еще тонка и до предела растянута. Пусть они раздавят Цезаря между собой и Алезией. Тогда Галлия будет свободна.

Конница, как и следовало ожидать, успешно ушла, а Верцингеторикс тем временем стал готовить свои войска к осаде. Формальные владельцы Алезии, небольшое безобидное племя, название которого – мандубии, согнали в город скотину из всех своих окрестных деревенских хозяйств, так что мясо в Алезии было. Был там и запас зерна на тридцать дней. Верцингеторикс взял все это продовольствие под свой надзор и руководил раздачей скудных пайков.

Пока в Алезии происходили все эти события, а вожди Галлии рассуждали о том, как им спасать Верцингеторикса, армия Цезаря окапывалась. Мы рыли землю из последних сил, днем и ночью посменно, и отдыхали от этой однообразной работы только в поездках за строевым лесом, едой и кормом для скота. Цезарь хотел накопить для своей армии продовольствия на тридцать дней и готов был, если понадобится, сам вести осаду: он держал Алезию крепкой хваткой и твердо решил, что на этот раз не разожмет руку.

Прежде всего мы выкопали на западном конце двух долин, между параллельными речками, траншею шириной в двадцать футов, чтобы отрезать защитников Алезии от равнины. Этот ров не охранялся и служил нам лишь для того, чтобы собраться вместе, если понадобится отразить неожиданную и быструю атаку противника. На расстоянии четырехсот ярдов позади него находились наши основные укрепления. Сначала – траншея шириной в пятнадцать футов и глубиной в восемь. Она тоже тянулась от одной речки до другой, пересекая западный край двух долин. Сзади нее еще одна траншея примерно такого же размера замкнутым кольцом огибала город, а он имел в окружности девять миль. Там, где уровень местности был достаточно низок, эта траншея была наполнена водой из тех же двух речек. Сзади всего этого стояли стена и частокол высотой в двенадцать футов, дополнительно защищенные выступавшими вперед крепкими раздвоенными на конце ветками, которые не давали взобраться наверх. Вдоль всего этого кольца укреплений мы построили башни, на расстоянии восьмидесяти футов одна от другой.

Цезарю было мало даже этого, поскольку защитники Алезии, зная, что наши войска сильно растянуты, делали вылазки с участием больших отрядов, и нашим солдатам едва удавалось отбить их удары. Цезарь приказал прорыть внутри своего рва с водой еще три канавы и укрепил в них обрубки деревьев – куски стволов с необрубленными ветками, которые все были остро заточены. Впереди них были воткнуты остро заточенные колья на дне небольших ям, прикрытых хворостом. И наконец, он велел вбить в обрубки деревьев зазубренные острые гвозди и вкопать их в землю. Защитившись таким образом, Цезарь переключил свое внимание на внешнюю линию обороны. Для этого были созданы примерно такие же укрепления, предназначенные для защиты от той армии, которая, как он ожидал, придет на помощь противнику.

Тем временем Совет Галлии не спеша обсуждал в Бибракте спасение Алезии. Необходимо было определить, сколько воинов должно выставить каждое племя. Этот вопрос стал просто подарком для вождей: договариваясь об этом, они должны были уладить множество споров местного уровня между соседями-завистниками. Освобождение Алезии стало делом всей Галлии, поэтому в него должны были внести свой вклад даже дальние племена с океанского побережья. Эдуи, которые завидовали Верцингеториксу, не очень спешили броситься к нему на помощь. Им было достаточно того, чтобы племена медленно собирались вместе. Цезарь тем временем строил свои стены, а Алезия голодала. Однако не все были того же мнения. Их собралось сорок три племени – все, кроме белловаков, предоставили конницу и пехоту. Но белловаки, хотя уже какое-то время участвовали в восстании, не захотели прислать воинов. Они заявили, что будут сражаться против Цезаря на своей земле и по-своему, они – свободный народ и не собираются подчиняться чужим приказам. В конце концов они прислали отряд из уважения к Коммию, своему соседу с севера, который имел на них большое влияние.

Кто может сосчитать галльскую армию? Их войско мы никогда не видели в строю все сразу: этого не позволял характер местности. По оценке самих галлов, пехотинцев у них было четверть миллиона, а конников восемь тысяч. Несомненно, что из всех армий, против которых сражался Цезарь, эту с наибольшим правом можно считать армией Галлии.

Но количество воинов не увеличило силы галлов. Так могло бы случиться, если бы армией управлял Верцингеторикс. Он был для галлов чем-то вроде священного знамени, почти тем же, что для нас – легионный знак с изображением орла. Галлы умирали за него, но командовали воинами другие люди. Главными из них были Эпоредорикс и Виридомар, которые по-прежнему оставались соперниками и твердо решили не уступать друг другу. К ним присоединился Коммий. В тот момент Коммий находился на вершине народной любви, потому что едва не был убит и спасся. Шрам, оставшийся у него от той славной раны, и обет не встречаться ни с одним римлянином выделяли его из всех и делали общегалльским героем. Кроме этих трех военачальников, был еще Веркассивеллаун, арверн и родственник Верцингеторикса. О нем можно лишь сказать, что он меньше других заботился о себе и больше об общем деле, хотя в конце концов это принесло ему очень мало пользы.

Казалось бы, четыре главных полководца – уж слишком много начальников. Но в галльской армии, разумеется, необходимо было иметь еще и Совет. Даже Верцингеторикс не был свободен от этой обузы. Теперь, когда в Совете были представлены сорок три племени, он стал огромным и бушевал сильнее, чем когда-либо. И он, и армия были в прекрасном настроении и полны надежд. Они наконец поймали Цезаря, и никакой прошлый опыт не мог убедить их, что такого человека, как Цезарь, опасно загонять в угол.

Тем временем осажденные прождали те тридцать дней, на которые у них хватило еды, потом под угрозой голодной смерти прождали еще двадцать. Но армия, которая должна была уничтожить Цезаря, не появилась. Совет собрался и стал решать, что делать. Одни предлагали сдаться, другие – сделать вылазку, пока еще есть силы. Один из вождей напомнил собравшимся, что когда их народ много лет назад был загнан в свои крепости кимврами и тевтонами, то тогда люди ели друг друга. Сейчас никто еще не был готов пойти на такое крайнее средство, но решение, которое принял Совет, было почти таким же жестоким, как людоедство: все, кто не способен сражаться, будь это женщины, дети или старики, должны покинуть Алезию. Согласно этому решению, людей племени мандубиев, коренных жителей, безжалостно выгнали из их родного города. Мандубии пошли к нашим укреплениям просить милости у Цезаря. На их несчастье, Цезарь тоже был в отчаянном положении. Слишком хорошо он знал, что лежит на весах – его собственная судьба и судьба его армии. Он не мог проявить жалость ни на один миг. Несчастные мандубии ходили туда и обратно от одного лагеря к другому и нигде не находили приюта.

К величайшему счастью осажденных, в это время подошла галльская армия. Галлы из Алезии увидели, как ее конница въезжала на равнину, а основные силы новоприбывших вставали лагерем на холме на расстоянии одной мили к юго-западу от укреплений Цезаря. На глазах у всех трех армий произошел яростный бой между галльской и нашей конницами. Цезарь расставил солдат на обеих линиях своих укреплений. Галлы из Алезии принесли плетенки из прутьев и землю, чтобы засыпать наш первый ров, и приготовились к штурму. Армия, пришедшая их освобождать, оставалась в своем лагере и ждала, чем завершится конное сражение.

А его исход в течение многих часов был неясен. Галлы смешали со своей конницей лучников и легковооруженных пехотинцев. Это оказалось для нас неожиданностью и привело к большим потерям. Кроме того, они, разумеется, превосходили нас числом. Обе томившиеся в ожидании галльские армии – и та, что была в Алезии, и та, что стояла на холме, – криками ободряли своих соратников. Наши конники, которым наши крики тоже придавали бодрости, сражались как одержимые. Только перед самым закатом солнца, когда обе стороны одинаково сильно устали, Цезарь ввел в сражение свои лучшие войска. Победоносные германцы ударили как молния, сломили обессилевших галлов, которые побежали. Их лучники остались без защиты и были убиты. Наши солдаты преследовали противника до его лагеря, а галлы из Алезии с унылым видом отошли обратно в город.

На следующий день все было спокойно. Армия, пришедшая освобождать, готовила лестницы и крепежные крючья для подъема на укрепления, а также связки хвороста, чтобы заполнять ими рвы. Около полуночи ее солдаты очень тихо выбрались из своего лагеря, а потом, невероятно громко крича, чтобы вызвать из города Верцингеторикса с его воинами, бросились к нашим рвам. Оттуда они начали осыпать наших солдат камнями из пращей, стрелами и просто булыжниками. Никто из наших людей даже ночью не отходил далеко от своего места, поэтому уже через минуту камни из наших пращей со свистом летели в темную массу врагов, скорострельные катапульты скрипели, когда их готовили к выстрелу, а затем сердито жужжали, выпуская дротики.

Со всех сторон были слышны громкие крики. Особенно тяжелым испытанием для нас были голоса врагов сзади. Наши траншеи, пересекавшие равнину, находились недалеко, поэтому казалось, что Верцингеторикс и его бойцы стояли у нас за спиной, хотя нас отделяли от них три рва, железные гвозди, острые колья и второе укрепление. Тем временем те враги, с которыми мы должны были сейчас иметь дело, попали в трудное положение. Пока они стояли возле нашего внешнего рва, их камни и стрелы сильно мешали нашим солдатам на стенах. Но когда галлы начали продвигаться вперед, то стали попадать в наши разнообразные ловушки, к которым не были готовы. В их рядах начались смятение и беспорядок, и с боевым кличем смешались громкие крики страха и боли. Чем меньше камней и стрел выпускали они, тем больше выпускали мы, потому что их обстрел не прижимал нас к земле.

Этот яростный бой, когда трудно было понять, что происходит вокруг, продолжался почти до рассвета, и потери галлов были огромны. Верцингеториксу было очень трудно засыпать наши рвы, потому что с его стороны их было три, а не один. Его воины не теряли времени напрасно и сделали передвижные навесы для тех отрядов, которые должны были идти в атаку, но эти навесы было трудно передвигать по земле. Поэтому едва они успели добраться до наших укреплений, как узнали, что штурм внешней армии уже отбит. Они тоже отошли назад, не сделав ничего.

Дважды потерпев поражение в лобовых атаках, галлы начали проводить разведку местности со всех сторон. Как я уже говорил, внутренняя линия обороны Цезаря имела длину девять миль. Укрепления везде проходили вдоль русла речек и по ровным участкам почвы, чтобы защитники Алезии не смогли напасть на них сверху. Внешняя линия, которая на равнине проходила близко к внутренней, в остальных местах была дальше от нее, и поэтому ее длина по окружности была примерно двенадцать миль. Оборонительные сооружения этой линии Цезарь провел через нижние холмы так, что местность поднималась от укреплений вверх, и тем, кто попытался бы их штурмовать, пришлось бы взбираться на склоны. Только в одном месте он не имел возможности сделать так. К северу от западной равнины была гора под названием Рея, такая большая, что ее нельзя было обогнуть, и при этом отделенная от Алезии таким узким ущельем, что по нему нельзя было провести две линии укреплений. Поэтому Цезарь провел внешнюю линию по склону Реи, поневоле примирившись с тем, что это позволит галлам атаковать с более высокой позиции. Надеясь защитить это слабое место, он поместил два легиона очень близко оттуда.

Галльские полководцы составили свои планы. Веркассивеллаун с большим отрядом лучших воинов тихо выбрался из лагеря, повел своих людей вокруг горы Реи и к утру добрался туда, где местность легко позволяла подойти к склону, который был самым слабым местом укреплений Цезаря. Какое-то время они отдыхали, но к полудню почувствовали, что готовы идти на приступ. В это время конница, как было условлено заранее, выехала по направлению к равнине, а пехота основной армии спустилась на место своего недавнего поражения. Верцингеторикс понял, куда и как собираются двинуть эти войска, и тоже повел своих людей вниз.

На этот раз галлы ненадолго задержались у внутренних рвов. Некоторые участки были уже засыпаны, а Цезарь не мог выделить людей для того, чтобы расчистить эти места. Шум битвы поднялся над равниной во всех ее концах. Веркассивеллаун и его бойцы, используя преимущества того, что находились выше нас, обстреливали наших солдат с горы Рея, и последствия этого были ужасны. Этот град летевшего оружия не только причинял нам огромный ущерб, но также, заставляя наших солдат очень старательно укрываться, мешал им отвечать противнику такими же залпами. Пользуясь этим, галлы смогли засыпать наш ров и забросать землей наши западни для людей. Потом, подняв щиты над головами так, что каждый из них накрывал краем соседний, не оставляя щели, они бросились на приступ, вооружившись крючьями, чтобы разрушить наши стены.

Цезарь в это время находился южнее обеих точек, где шли бои, – в том месте, откуда высокий склон позволял ему видеть всю равнину и склон горы Реи. С ним были его секретари-вольноотпущенники, а также несколько офицеров, которые были на конях и могли отвезти его послания. Сам Цезарь тоже был верхом и сидел на своем коне почти неподвижно, а конюх спокойно стоял рядом. Цезарь снял шлем и отдал его своему слуге, так что теперь ветер раздувал остатки волос на его голове. Его лицо было повернуто к нам своим орлиным профилем. Глядя на поле боя, он то и дело покусывал нижнюю губу: у Цезаря была привычка делать так в минуты волнения. Очень часто он указывал на что-то и поворачивался к ближайшему помощнику со словами: «Посмотри на это!» или «Что ты думаешь?». И горе было тому, кто не отвечал тут же: Цезарь не терпел промедления и колебания.

Он созывал резервы и, когда солдаты бегом прибывали на место сбора, рассылал их во все те места, где возникала угроза. Но эти резервы нужно было брать с каких-то других участков нашей линии обороны. При этом необходимо было учитывать, что она почти вся была не видна с его места, а со значительной ее части к нему не долетали и звуки. Нельзя было исключить возможность, что противник предпримет еще одну атаку где-то в другом месте. У галлов было столько людей, что они могли прижать нас к земле даже на западном конце, где местность была выгодна для нас. Но все же на самых дальних от боя участках было оставлено мало людей, а основные лагеря нашей пехоты были на севере и на юге. Солдатам часто приходилось проходить две или три мили до нужного места, и Цезарю следовало знать не где сейчас нужно подкрепление, а где оно будет нужно. Пока он собирал резервы отовсюду, откуда мог, и накапливал их рядом с собой, одновременно руководя теми солдатами, которые медленно передвигались вперед и назад по самой стене.

Для всего этого были нужны острый глаз, железные нервы и память, прекрасно хранящая подробности. Надо было учитывать точное количество солдат на каждом посту, вероятные потери, местонахождение каждой катапульты и едва ли не каждого центуриона. Там, где нас было очень мало, точное и бережливое распределение людей и средств решало исход боя.

К счастью, эта атака на равнине была не такой мощной, как прежняя. Веркассивеллаун забрал лучших воинов, а обычные крестьяне, из которых состояла основная часть любого галльского войска, не имеют ни хорошего оружия, ни желания подставлять себя под удар, если плохо вооружены. Кроме того, Веркассивеллаун, сражавшийся на склоне Реи, желал спасти родственника, а эдуйские военачальники были приспособленцами: они ушли от Цезаря, но если бы дело обернулось плохо для восставших, могли бы вернуться к нему на службу. Поэтому на юго-западном направлении натиск атакующих был не очень сильным. К тому же Верцингеторикс, впервые подойдя к постройкам наших укреплений, посчитал стену такой мощной, что отвел свои войска на другой, более легкий участок и потерял время. Если бы не это, мы, вероятно, потеряли бы свои укрепления на равнине, несмотря на их огромный размер и глубину. Веркассивеллаун оттянул на себя большую часть наших подкреплений. Цезарь послал в ту сторону Лабиена, четко приказав ему, что, если он сможет, он должен удержать этот участок, а если нет, вырваться оттуда и уходить прочь. В это время, когда исход борьбы был еще неясен, Цезарь на своем коне спустился на равнину, чтобы показаться там перед солдатами. Он убеждал всех, кто встречался ему на пути, чтобы они держались любой ценой: от этого часа зависит их будущее и успех всех прежних усилий.

И мы удержались. Неспособность Верцингеторикса пробиться через внешнюю стену и нерешительность его союзников, находившихся снаружи, стали очевидны. Лабиен прислал нам сообщение, что он собрал под своим началом легион, точнее, набрал равное легиону число солдат из разных мест и хочет пойти в атаку. Поэтому Цезарь отвел свои когорты с равнины, где бой начал затихать. Он приказал половине своей конницы следовать за ним, проехать вдоль наших круговых укреплений и зайти Веркассивеллауну в тыл. Так он соединился с Лабиеном в месте атаки.

Противники увидели, как он подходит: на горах и с той и с другой стороны было по целой толпе галлов, и многие оттуда могли видеть, как Цезарь едет по равнине в своем красном плаще, а за ним следуют отряды конницы и когорты пеших солдат. Галлы подняли оглушительный крик и из последних сил рванулись вперед, но желавших сражаться было уже гораздо меньше, чем предпочитавших держаться сзади. Не имея поддержки, Веркассивеллаун и его лучшие воины на мгновение отступили, и тут Лабиен пошел в атаку.

Приехав на место, Цезарь увидел, что галльские воины отступают на противоположный склон горы Реи. Как раз в этот момент конный отряд, которому Цезарь велел выдвинуться вперед, ударил по ним сзади. Тут произошла одна из характерных для галлов мгновенных смен настроения: сразу началась паника. Они побежали, а наша конница стала их преследовать. Сам Веркассивеллаун был захвачен в плен, и вместе с ним мы захватили семьдесят четыре галльских штандарта. Его полное поражение было видно из Алезии, и Верцингеторикс отступил. Всю ночь наши конники гнались за воинами противника и рубили их: основная армия галлов была так напугана, что ее солдаты не могли оставаться в своем безопасном лагере и, проявляя обычное для своего народа отсутствие порядка в действиях, начали разбегаться. Они ушли бы от нас только полностью разгромленными, но мы все слишком устали для преследования.

На следующий день Верцингеторикс созвал свой Совет. Все пропало, сказал он, и, насколько возможно, он сам за это ответит. Он повел галлов на восстание не ради каких-либо своих целей, а ради самих галлов. Теперь они могут либо убить его, либо выдать Цезарю в обмен на свои жизни. Он в их руках.

Гораздо лучше было бы, если бы они убили его тогда, но они этого не сделали. Они передали Цезарю, что согласны на любые его условия. А Цезарь был совершенно не в настроении прощать: ему нужно было дать Галлии урок, а своим солдатам – добычу. Он был дальновидным человеком и уже смутно видел перед собой будущее, которого не желал, – битву с Помпеем за Рим. Преданность его солдат тому, кто им платит, могла оказаться даже ценнее, чем завоевание Галлии.

Цезарь велел галлам выдать ему их главных вождей и сложить оружие. Он был намерен пощадить эдуев и арвернов, чья дружба была ему нужна. Всех солдат из остальных племен он продаст в рабство. Что касается Верцингеторикса, Цезарь во время своего триумфа проведет его по Риму, где оценят как должно его красоту и ярко разукрашенное оружие. Вечером после триумфа его казнят, потому что таков наш обычай и так было всегда с тех пор, как существует наш город.

Итак, оставались две церемонии – сдача Верцингеторикса и триумф Цезаря. Я видел обе, и первая взволновала меня больше второй. Верцингеторикс спустился на коне от ворот Алезии по склону во всем своем великолепии – самый красивый, самый богатый, самый прославленный правитель в Галлии. Его огромного черного коня, должно быть, в последний раз вычистили любящие руки, потому что шерсть коня светилась как шелк, хотя под кожей были видны ребра. Бронзовый шлем с гребнем в виде дикого кабана тоже ярко сиял. Овальный щит был не тот, которым Верцингеторикс пользовался в боях, потому что на нем не было ни одной вмятины, кроме резных спиральных узоров, подобных которым я до этого никогда не видел. Плащ Верцингеторикса был двух цветов – золотистого и зеленого, и все украшения на нем самом и на сбруе его коня были из золота. На боку у него висел огромный меч, а в руках было копье.

Так выглядел Верцингеторикс, когда ехал вниз по склону. Он спускался совершенно один: остальные вожди, которые тоже были на конях, отъехали назад, а те из его земляков, кто начал выходить из ворот, расступились, словно для того, чтобы происходящее было лучше видно издалека. Цезарь тоже подумал об этой церемонии. Он сидел на маленьком пригорке в наскоро найденном подходящем кресле, заменявшем почетный трон, положенный высшим лицам государства, с непокрытой головой, но в доспехах и красном плаще, а за его спиной стояли штандарты с изображением орла. Когда Верцингеторикс приближался, мы смотрели на него настороженно, так как нам не нравилось, что он вооружен, но не хотели двигаться с места, пока этого не пожелает Цезарь. Цезарь смотрел вперед холодным неподвижным взглядом. Он то ли был рассержен тем, что его пленник позволил себе слишком много, то ли заранее знал, что будет после сдачи.

Пока склон был крутым, Верцингеторикс подъезжал к нам медленно, потом, когда спуск стал более пологим, он ускорил шаг и поднял копье, но не угрожающим жестом, а с буйным весельем – так, словно хотел до конца насладиться радостью жить. В конце концов, он был очень молод. Так под громкий стук копыт своего коня он спускался к Цезарю, а мы крепко сжимали в руках наше оружие – на тот случай, если Верцингеторикс решит умереть сражаясь. Но он, должно быть, знал, что этим навлечет гибель на свой народ. Он просто объехал вокруг пригорка, где сидел Цезарь, а обе армии смотрели, что будет дальше. Потом он остановил коня и спрыгнул на землю.

После этого он начал снимать с себя доспехи и украшения, складывая рядом с собой свои браслеты, свой золотой шейный обруч, плащ и огромную круглую застежку. Теперь мы смогли увидеть, каким он стал. Он был худым и изможденным, яркий румянец и жадный взгляд исчезли. Мало что осталось от его красоты, кроме рыжих волос, сверкавших под солнцем. Он опустился на колени у ног Цезаря.

Верцингеторикса увели и надели на него цепи. А чего еще он мог ожидать? В последний раз я видел его, когда Цезарь праздновал свой триумф. Но это был день Цезаря. Верцингеторикс, весь сморщенный и бледный после лет, проведенных в подземной тюрьме, едва выдерживал тяжесть всех тех нарядов, которые когда-то так гордо снял. Даже его волосы потеряли свой цвет и стали грязно-серыми, как это бывает с рыжими волосами, когда они седеют. В тот день, когда он сдался, ни он, ни Цезарь не могли предвидеть, как долго продлятся его несчастья. На смену Галльской войне пришла гражданская, и Цезарь, сражаясь во всех концах известного нам мира, не имел свободного времени, чтобы спросить, как чувствует себя кто-то из его узников, или организовать какое-либо шествие. Шесть лет протомился Верцингеторикс в своей подземной тюрьме и был избавлен от нее смертью вечером после триумфа. Должно быть, он был рад умереть, а ведь, я полагаю, ему еще не было и тридцати лет.

Завершение. 51 год до н. э.

Это был истинный конец Галльской войны – не последний бой вообще, но последний бой свободных вождей Длинноволосой Галлии. Когда Верцингеторикс спустился из Алезии на своем коне, сверкая как солнце, он позволил нам в последний раз краем глаза увидеть, что такое их неукрощенная гордость. Потом он исчез, отправленный умирать заживо – как именно, тогда никто не знал, – и не оставил себе подобного.

Мы сражались с разбойниками. Мы воевали против отчаявшихся и озлобленных людей, а вожди арвернов и эдуев снова интриговали, стараясь добиться благосклонности Цезаря. Цезарь зимовал в Бибракте, а свою армию разместил вокруг себя. В январе он, несмотря на погоду, повел два легиона против битуригов.

Сам я тогда находился на реке Соне под началом Квинта Цицерона, который руководил поставкой зерна вверх по течению реки из страны эдуев и от аллоброгов из провинции. В феврале до нас дошли новости о том, что Цезарь принудил к покорности битуригов, снова находится в Бибракте и отправил свои легионы обратно на зимние квартиры. Кроме того, нам сказали, что он пообещал за эту зимнюю кампанию награду в двести сестерциев каждому рядовому солдату и в две тысячи – каждому центуриону. Мы все завидовали тем, кто служил в одиннадцатом и тринадцатом легионах, и я помню разговоры о том, что могут получить офицеры. Считалось, что они служат за свой собственный счет, поэтому денежная награда от Цезаря в этом случае им не подходила. Но не было сомнения, что Цезарь будет щедрым. Квинт Цицерон, который был у нас главным знатоком в политике благодаря тому, что постоянно получал от брата письма из Рима, тоже придерживался этого мнения.

– Это только начало, – заявил он, поджав губы и покачивая головой с видом мудреца. – Запомните мои слова: следующими будем мы, а если не следующими, то наша очередь наступит скоро. Эти военные действия зимой просто предлог. Цезарь покупает нашу верность.

Мы не стали притворяться, будто не поняли, о чем идет речь, но было видно, что некоторые удивились. Вдалеке от Рима, узнавая новости только из случайных писем, совершенно теряешь нить событий. И разумеется, нас целиком поглощали галльские дела. К тому же Квинт Цицерон, желая похвастаться своими знаниями, сказал слишком много.

– Ты хочешь сказать, что Цезарь уже смотрит в будущее и думает о том дне, когда должен будет сдать командование? До этого ведь еще два года, – осторожно спросил молодой Марцелл.

– Совершенно верно, – согласился Квинт Цицерон. – А что будет потом?

– Он выдвигается в консулы, – вставил я, немного беспокоясь о том, чтобы разговор не принял неудобное направление. – Он не был консулом уже десять лет.

– Ну да, выдвигается, – не отставал от нас Квинт Цицерон. – Но как он это сделает? Может он приехать в Рим в 49 году как частное лицо и пойти на выборы? Его командование здесь кончается первого марта. Раньше мы думали, что он сохранит должность за собой до конца года, потому что заместителя не смогут отправить раньше. Закон Помпея, принятый прошлым летом, изменил это.

– Там сделано исключение для Цезаря, – неуверенно сказал Марцелл.

Цицерон рассмеялся. Никто из нас не засмеялся вместе с ним. Мы знали, что закон Помпея имел целью выманить Цезаря из его владений так скоро, как только допускает наше законодательство. Мы знали также, что, если Цезарь появится в Риме как частное лицо, он погибнет. Его многочисленные враги сфабрикуют против него обвинения и подадут на него в суд либо за что-то, что он сделал в своей провинции, либо за какие-нибудь его поступки во время прежнего консульства, которые они пожелают объявить незаконными. Состав суда подберут пристрастно, и Цезарь будет приговорен к изгнанию или смерти. Изгонят его или казнят, все равно это будет его конец. Чтобы уцелеть, Цезарь должен был оставаться проконсулом Галлии до конца декабря 49 года, а 1 января уже должен стать консулом в Риме. Мы все знали это, но старались не говорить на эту тему.

– До этого еще два года, – сказал я, пожимая плечами. – Два года – это целая вечность!

Цицерон снова засмеялся над моим невежеством:

– Два года! Цезарь не рискнет ждать, пока ему придется сдавать командование! Он должен будет действовать, когда Сенат попытается назначить ему преемника в марте 49 года. Вот почему он как можно быстрее покупает поддержку легионов. Говорю вам: наша очередь подходит.

На этот раз никто не сказал ни слова. Мне кажется, никто из нас до этого времени не задумывался над этим всерьез. Я покосился краем глаза на Марцелла. Его дядя был в том году консулом, и было известно, что этот дядя – враг Цезаря. О том, что мы сейчас обсуждали, было бы гораздо лучше совсем не говорить с Марцеллом: никогда не знаешь, кто доживет до часа, когда пожалеет о таком разговоре.

Разговор был прекращен, но после него Галльская война для нас закончилась еще в одном смысле. Мы все, кроме Квинта, были слишком молоды, чтобы помнить последнюю гражданскую войну, но каждый из нас мог назвать имена родственников, погибших во время массовых убийств после того, как она пронеслась по нашей стране словно пожар. Мы увидели, как течение жизни несет нас к тому, чего мы боялись, и, похоже, стали объединяться друг с другом по новым правилам. Например, я отдалился от Марцелла, который мне нравился. Я начал задавать себе вопрос: что Марцелл пишет обо всех нас в Рим?

В том, что касалось ближайшего будущего, Цицерон оказался прав. Не прошло и десяти дней, как Цезарь вызвал нас с зимних квартир для помощи в боевых действиях, которые он вел против карнутов вокруг Орлеана. Карательные походы для очистки территории от противника – всегда невеселое дело, а этот, несомненно, был худшим из всех, в которых я участвовал. Было самое начало марта, и погода выдалась ужасная. Мы разместили свой штаб в Орлеане, для чего либо попросту выгнали галлов из грубо построенных домов, которые они поставили в этом городе на месте разрушенных, либо построили себе хижины, обкладывая свои палатки дерном и соломой. Оттуда мы ходили разорять этот край – дотягивались далеко и захватывали широко. Мы выгоняли людей из их жалких домов и они погибали в снегу, а мы тем временем возвращались в лагерь, нагруженные их вещами. В конце концов, когда большинство этих обездоленных несчастных людей бежали в соседние племена, Цезарь оставил нас в Орлеане поддерживать порядок в пустыне, которую он создал, а сам переключил внимание на своего старого друга Коммия, который вооружил против него белловаков.

Коммий не был запуган своим поражением под Алезией и сумел набрать новую большую армию из белловаков и воинов разных соседних племен, в том числе своих соплеменников. Когда Цезарь появился в тех местах, Коммий уехал просить помощи у германцев, очевидно веря, что дар убеждать людей, никогда его не покидавший, поможет ему уговорить этих варваров еще раз поискать удачи за Рейном.

Когда Цезарь увидел белловаков, они занимали обычную для галлов боевую позицию – на холме среди леса, защищенного болотами. Услышав от пленных, что галлы решили дать бой, если он привел с собой не больше трех легионов, он постарался придать своим четырем легионам такой вид, будто бы их только три. То ли это ему не удалось, то ли у белловаков не хватило мужества, но они остались стоять там, где были, – на очень выгодном для них месте – и ограничились только налетами на наши отряды, выезжавшие за кормом для скота.

Вскоре Цезарь понял, что у него с собой слишком мало людей. Галльское войско было огромным, а поскольку оно вело бои против его добытчиков корма, он увидел, что будет трудно выделять достаточно солдат для этих поездок и при этом не оголять лагерь так, что он окажется в опасности. Поэтому он вызвал через посланцев еще три легиона, в том числе и два наших, орлеанских. Дожидаясь их, он укрепил свои позиции двумя рвами и крепостной стеной; на вершине стены он приказал поставить трехэтажные башни, соединенные между собой крытыми мостиками. Мостики защищали солдат, стоявших на верху укреплений, от камней и стрел противника, а те солдаты, которые стояли на мостиках, находились высоко над головами врагов и могли метать свое оружие дальше, чем они.

Пока происходило все это, белловаки добились некоторых успехов в боях с нашей конницей, отчего приобрели очень высокое мнение о своей боевой доблести и отваге. Кроме того, Коммий вернулся в лагерь с пятьюстами германскими конниками. Это была всего лишь символическая помощь и не более, но гениальный дар убеждать людей помог Коммию представить ее как залог будущих великих побед. Каждый день конные отряды вступали в бой между собой перед стенами обоих лагерей у переходов через болота, и верх брала то одна сторона, то другая.

После довольно долгого ожидания, за время которого больше ничего не произошло, стало известно, что наши дополнительные легионы из Орлеана уже близко. Белловаки, по своему обыкновению, общему для всех варваров, собрали в своем боевом лагере не только своих взрослых мужчин, вооруженных и невооруженных, но также женщин и детей, которые иначе остались бы без защиты. Теперь эта неупорядоченная толпа начинала чувствовать недостаток продовольствия, а поскольку они взяли с собой большое количество тяглового скота, их трудности с кормом для скотины были несравненно больше, чем наши. Поэтому, быстро перейдя, как это бывает с варварами, от величайшей дерзости к растерянности и смятению, они решили отступить. Для этого им необходимо было послать обоз вперед. Но, обремененные небоеспособными сородичами и домашней утварью, галлы были вынуждены потратить всю ночь на его подготовку к отъезду. Когда наступил рассвет, последние неповоротливые остатки этого обоза еще только тяжело трогались с места, и белловаки выстроили свое войско перед своим лагерем, чтобы помешать римлянам преследовать обоз.

Цезарь был вовсе не прочь позволить обозу уйти, а потом дать белловакам бой. Но даже теперь, укрепив свои силы новыми войсками, он не желал подставлять своих легионеров под удар, когда они будут пробираться через болото. Поэтому он перешел через болото не напротив галльского лагеря, а сбоку от него, в таком месте, откуда мог добраться до соседнего плоскогорья, отделенного от их холма узкой низиной. Его новая позиция оказалась такой опасной для белловаков, что они не посмели уйти вслед за своим обозом, хотя он к тому времени уже давно был в пути. Как только они осмелились бы покинуть строй, отряды разных племен, как обычно, беспорядочно перемешались бы, и римская конница в тот же миг налетела бы на них. Потому белловаки с мрачным видом продолжали стоять вооруженные на прежнем месте, хотя все свое продовольствие они отправили из лагеря в обозе. Наконец, перед наступлением темноты, мы увидели, что они выносят вперед огромные вязанки соломы и прутьев. Белловаки положили их перед собой и подожгли.

Через несколько мгновений стена огня и дыма скрыла галлов от наших глаз. После этого они все, каждый по отдельности, повернулись к нам спиной и побежали прочь. Цезарь попытался преследовать их, но был вынужден делать это осторожно, поскольку не мог видеть, что делали галлы. Кроме того, наши лошади боялись идти в огонь. Те немногие из них, которые пошли, были ослеплены дымом и стали задыхаться, так что поневоле пришлось вернуться назад. После этого противник занял другую сильную позицию на расстоянии десяти миль от прежней, на берегу Уазы.

Этим нерешительным маневрам положил конец предводитель белловаков. Он, как Цезарь узнал от пленного, задумал устроить для наших добытчиков корма засаду на плоском лугу, куда, как он был уверен, они должны были прийти. Это место было окружено лесами и глубокой рекой. Согласно его замыслу, белловаки поставили там в засаде шесть тысяч своих лучших пехотинцев и тысячу конников и были совершенно уверены, что наши солдаты, захваченные врасплох, не смогут убежать оттуда: им помешает характер местности.

К несчастью для галлов, наши конники не были захвачены врасплох. Это был большой конный отряд, посланный, чтобы заставить ловушку захлопнуться. За ним на близком расстоянии следовала легкая пехота, а сзади нее шли легионы. Поэтому конные воины, хотя и пришли в замешательство от первого удара, потом оправились от потрясения, теснее сдвинули ряды и стали отражать натиск противника. За этим последовало упорное и тяжелое сражение. Когда обе стороны были по-прежнему уверены в своей будущей победе, стало известно, что к месту боя подходят легионы. При этом известии противник упал духом, и галльские воины стали разбегаться кто куда. Но тут они попали в свою собственную западню: лес и река отрезали им пути к отступлению, и большинство из них были убиты.

Это поражение, хотя и не было гибельным для белловаков, учитывая их многочисленность, полностью лишило их мужества. Когда лучшие бойцы племени оказываются уничтожены, оставшаяся толпа не имеет сил для борьбы. Поэтому еще до того, как Цезарь успел подойти к их лагерю, который находился на расстоянии восьми миль от поляны, белловаки прислали послов для обсуждения условий сдачи. Коммий, увидев, что игра проиграна, бежал к германцам, несомненно продолжая надеяться, что сможет убедить их возобновить войну.

Так была разгромлена последняя армия бельгов. Цезарь снова разделил свои войска: нас послал в Бретань и Юго-Западную Галлию, а тех, кем командовал сам, снова повел в земли эбуронов. Этот несчастный народ не нанес ему никакой новой обиды: они всего лишь с трудом прибрели обратно в свои разоренные дома и пытались отстроить их заново. Но стало известно, что Амбиорикс скрывался среди их холмов, и Цезарь решил, что если он не может схватить их вождя, то еще раз прольет кровь этого народа, чтобы отомстить за прошлое. Он хотел, чтобы эбуроны ненавидели Амбиорикса за судьбу, которую он на них навлек.

Этот поход был таким же, как предыдущий, – сожженные хижины, раздувшиеся трупы, захват жалкой добычи, дождь, отчаяние и ненависть. Я был рад, что не видел этого: я шел с легатом Фабием к городку под названием Пуатье, где многотысячное войско пиктов и андов осаждало законного вождя.

Мы без труда справились с пиктами, разбив их в двух конных сражениях. Теперь даже самый самоуверенный галл видел, что мы непобедимы. Эти западные племена удалось поднять на восстание потому, что до той поры война щадила их. Но одно дело созвать людей, а другое – заставить их сражаться. Как и белловаки, пикты быстро упали духом и сдались. Мы взяли у них заложников и пошли на юг, где два отчаянных человека, по-прежнему воевавшие без надежды победить, угрожали провинции.

Я называю этих двоих отчаянными людьми потому, что они не имели поддержки даже своих родных племен и жили разбоем. Один из них был и родом из тех мест – Луктерий, друг и сосед Верцингеторикса. Верцингеторикс послал его завоевать юго-западные племена и напасть на провинцию. За предыдущий год он и сам стал широко известен как очень отважный военачальник. Поэтому, когда Верцингеторикс сдался и восстание было подавлено, изгнанники, беглецы и разбойники всех видов, которые боялись мести Цезаря, убежали к Луктерию. Примерно в то же время к нему присоединился другой, подобный ему вождь, некто Драппес, который наводнил своими людьми владения племени сенонов и какое-то время не давал нашим войскам никуда двинуться из Санса, потому что не пропускал к ним обозы с продовольствием и другими запасами. Поскольку теперь Северная и Центральная Галлия были полностью в наших руках, Драппес отступил на юг во главе примерно двух тысяч изгнанников, вольноотпущенников, преступников и прочего сброда, который породила большая война. Теперь эти две родственные души объединили свои силы и задумали возобновить и пополнить запасы продовольствия путем набега на провинцию.

На их несчастье, мы следовали за ними по пятам. Каниний Ребил оставил нас справляться с племенами океанского побережья, а сам повел два легиона против Луктерия и Драппеса. Эти вожди так и не осмелились устроить набег на провинцию, имея у себя за спиной нашу армию, и поэтому решили занять и использовать как базу Укселлодинум, который был в подчинении у Луктерия еще во времена его процветания.

Каниний подошел под стены Укселлодинума. Этот городок был меньше Герговии, но гора, на которой он стоял, была круче, чем даже герговийская. Однако по окружности эта гора была не очень велика, и Каниний решил начать осадные работы, насколько позволяло количество его войск.

Драппес и Луктерий смотрели на его приготовления с тревогой: они помнили про Алезию. Однако они были прикованы к Укселлодинуму почти так же, как Верцингеторикс к Алезии: они наверняка могли бы уйти из городка, но для этого им нужно было расстаться со своими запасами, без которых они едва ли смогли бы жить, поскольку жители этого края были на стороне их противника. Два вождя посчитали, что им будет лучше оставить в городе отряд своих воинов, а самим тихо выйти оттуда с легковооруженной частью своего войска, набрать продовольствия и завезти его в город раньше, чем Каниний станет достаточно силен, чтобы помешать им.

Так они и поступили и в общем успешно собрали дань с живших по соседству кардуков – отчасти потому, что многие втайне все еще любили Луктерия, отчасти потому, что требованиям двух тысяч нетерпеливых людей невозможно сопротивляться. Поэтому очень скоро Драппес и Луктерий уже были на пути обратно, стояли в десяти милях от Укселлодинума и думали, как им ввезти в город собранное зерно.

Они решили завезти его по частям. Драппес должен был остаться охранять их лагерь, а Луктерий попытаться провести в город мулов, навьюченных продовольствием. Но в это время подходы к Укселлодинуму уже хорошо охранялись. Наши стоявшие на часах дозоры услышали шум и выслали вперед разведчиков. Погонщики, перевозившие продовольствие, испугались, а вооруженные воины, которые были с ними, оказались слишком малочисленны, чтобы отбить удар наших солдат, и почти все были убиты. Луктерий, хотя и смог спастись с немногими своими людьми, не сумел вернуться в лагерь, где находился Драппес.

Каниний догадался об этом, потому что знал, в каком направлении скрылся Луктерий. Он заставил пленных подробно рассказать, где именно стоял лагерем Драппес, направился в ту сторону раньше, чем там стало известно о поражении Луктерия, ворвался в лагерь и уничтожил его. Драппес был захвачен живым. Вскоре он покончил с собой, уморив себя голодом – поступок совершенно в духе отчаянных людей этого рода.

Цезарь тем временем присоединился к нам у карнутов и вершил там правосудие. Туда ему быстро доставили известие о событиях вокруг Укселлодинума.

Цезарь решил приехать и сам взять этот город. Размер центральной крепости и количество вооруженных воинов там были невелики. Но ему сказали, что теперь, когда Луктерий и Драппес со своими воинами ушли, продовольствия у горожан много. Цезарь считал важным, чтобы ни один брошенный нам вызов не закончился победой и не послужил ободряющим примером для Галлии. Если бы Укселлодинум продержался до конца лета, а потом погода в конце концов заставила бы Цезаря снять осаду, то на следующий год ему опять пришлось бы водить легионы по всей Галлии, подавляя восстания. И каждый раз там, откуда он только что ушел, снова вспыхивала бы война. А следующее лето было его последним летом в Галлии, и Цезарь собирался показать разгромленным племенам, что римское правление лучше их собственного. Он знал, что его легионы могут ему понадобиться в других местах, и очень желал, чтобы война в Галлии закончилась как можно скорее.

Итак, Цезарь приехал под Укселлодинум и осмотрел местность. Как и сказал ему Каниний, городок был неприступен. Помимо того что склоны горы были слишком крутыми для ведения осадных работ, он еще был окружен рекой, протекавшей по соседней долине, – получался как бы естественный ров с водой. Горожане могли, не боясь нас, спускаться к этой реке и приводить туда свой скот на водопой: склон был таким крутым, что Цезарю было трудно разместить на нем солдат.

Понимая, что он не может ни захватить город приступом, ни заставить его жителей сдаться с помощью голода, Цезарь решил, что должен закрыть им путь к реке. Для этого ему пришлось бы отвести ее в другое русло, но она и так уже протекала по самой низкой части долины, и потому он не мог этого сделать. Однако из-за большой крутизны горы горожанам поневоле приходилось и спускаться медленно, и подниматься обратно так же. Цезарь расставил по всему берегу реки свои катапульты, лучников и пращников, и вскоре для противника стало почти невозможно спуститься к воде и совсем невозможно, попытавшись это сделать, вернуться назад. Наши бдительные часовые охраняли берег днем и ночью.

Этот успех Цезаря стал для горожан очень большим неудобством, но не привел их в отчаяние: как оказалось, на расстоянии трехсот футов выше реки, почти под самыми стенами города, из земли вырывался ручей, который, прокладывая себе путь по склону, стекал в реку с обычной бешеной скоростью горных потоков. Поить скот из него было труднее, чем из реки, но, приложив некоторые усилия, горожане могли наполнить водой ручья столько ведер, сколько хотели. Этого им было достаточно.

Тогда Цезарь перешел через этот ручей и начал строить выше на склоне осадный помост, как обычно защищая своих рабочих укрытиями. Но из-за большой крутизны склона эта работа была трудной и опасной. Горожанам было легко, стоя на склоне чуть выше, чем достигало наше оружие, обстреливать наших людей так, что мы не могли ответить на этот обстрел. Многие из нас были ранены, и мы продвигались вперед медленно. Но понемногу мы все же начали свое движение вперед и вверх. В результате тяжелейшей борьбы мы довели наш помост до высоты в сорок футов и надстроили над его краем деревянную башню в десять этажей. Башня эта, разумеется, не поднималась выше стен города: они были так высоки, что против них невозможно было применить никакие осадные постройки. Однако она господствовала над истоком городского ручья, так что мы могли поставить катапульту и сделать так, чтобы горожанам стало опасно вообще набирать воду.

После этого они действительно начали страдать от жажды. Мы слышали, как мычит их обезумевшая от жажды скотина, и видели, как отчаянно они стараются наполнить ведра из ручья и уйти оттуда живыми. Казалось крайне вероятным, что им придется сдаться нам, но они этого не делали. В Укселлодинуме собрались отчаянные люди со всей Галлии, и поражение для них было куда как хуже, чем любые лишения, которые мы могли им создать.

В отчаянии наши противники наполнили много бочек и бочонков жиром, смолой и кусками дранки (дранкой называется материал, из которого изготавливают крыши, а его куски, по сути дела, – крупные щепки), подожгли их и скатили вниз – на нас. Наши осадные постройки были сразу же охвачены сильным огнем, и тут большой отряд горожан предпринял вылазку, чтобы помешать нам тушить пожар. Поскольку они опять были в состоянии поражать нас своим оружием издали, а наши солдаты были вынуждены, туша огонь, подставлять себя под их обстрел, наши потери были велики. Правду говоря, Цезарь уже начал опасаться, что наши труды пропадут даром или что случится еще большая катастрофа – они оттеснят нас с этого места и увидят, что мы там делали. Ведь под прикрытием постройки помоста и башни Цезарь послал несколько отрядов землекопов рыть подземные ходы на склоне непосредственно над нашими постройками: так он надеялся найти исток ручья и перекрыть его. Он поспешно приказал своим войскам с громкими криками подниматься по горе со всех сторон, словно они идут на приступ города. Они не могли выполнить то, что угрожали сделать, но, возможно, громкая слава спасла нас. Все знали, как часто наши войска совершали то, что казалось невозможным. Как бы то ни было, жители города отступили вовремя для нас, и мы потушили пожар.

После этого осада продолжалась, хотя люди в городе умирали от жажды в буквальном смысле этих слов, а подходы к источнику были усеяны непогребенными трупами и представляли собой ужасное зрелище. Даже жители Алезии не сопротивлялись так, хотя грозили, что будут питаться мясом друг друга, и даже выгнали неспособных сражаться из города на погибель. В Укселлодинуме мертвые женщины и дети лежали у источника рядом с погибшими мужчинами. Они наравне с воинами сражались против нас во время стычек, используя природные укрытия, чтобы уравновесить свою слабость. У них не оставалось никакой надежды спастись и почти никакой выжить. Они сражались, пока не падали мертвыми.

Это могло бы продолжаться все лето, пока все защитники города не погибли бы возле источника и не осталось бы никого, кто бы оттащил труп в сторону и нагнулся над водой. Но, к нашему счастью, наши землекопы нашли исток ручья и отвели его в сторону. С театральной внезапностью опасная вода перестала течь.

Я думаю, что даже после этого жители Укселлодинума могли бы убить друг друга или выйти из города на вылазку, чтобы умереть сражаясь, если бы они знали, что это сделали мы. Но, увидев, что их ручей, который был на этом месте всегда, вдруг высох, они посчитали это чудом и решили, что боги покинули их. И они сдались Цезарю.

Возможно, они поступили бы мудрее, если бы умерли. Цезарь по натуре не был жестоким. Он даже, как многие солдаты, не выносил хладнокровно причиняемых страданий, хотя ужасы боя вряд ли вообще влияли на его душу. Но, хотя жестокость была противна ему на вкус, он не отступал перед ней, так же, как не отступал перед холодом, голодом или тяжелым трудом, если считал, что это необходимо выдержать. Из-за этого своего качества Цезарь временами бывал страшнее, чем самые жестокие люди. Других могли отвлечь от мести каприз, сытость или хотя бы другие обидчики, Цезаря же нет. Если он принимал решение наказать кого-то по причинам, которые считал обоснованными, то всегда наказывал. Он отгораживался от всего вокруг стеной из едких язвительных насмешек, холодности и отчуждения и, казалось, не замечал мольбы, криков, слез и просьб, а люди удивлялись, как тот, кто так легко прощал, мог быть таким свирепым.

Возможно, с самого своего приезда под стены Укселлодинума Цезарь решил, что должен быть там суровым, чтобы это послужило уроком для других. Упрямое сопротивление до конца без надежды на победу только укрепило его в этом намерении. Ни для него, ни для Галлии не будет пользы, если он простит людей, которые всегда будут ненавидеть его и римлян. Лучше быть безжалостным и сберечь свое милосердие для тех, от кого он может ожидать послушания. А в этом случае было мало лишить этих людей жизни: он уже пролил целое море крови, но банды разбойников по-прежнему восставали и будут восставать, пока у них хватит смелости. Нет, он покажет им, что так рисковать невыгодно, покажет раз и навсегда.

Такое решение принял Цезарь и выполнил его безжалостно. Всем несчастным защитникам Укселлодинума отрубили обе руки и отпустили калек жить, если они смогут, за счет соседей, чтобы они служили ужасным примером для всей Галлии. Эта последняя ужасающая кара достигла своей цели: война закончилась.

Оставались еще двое непримиримых: Луктерий, укрывавшийся в землях арвернов, и Коммий на севере. Их судьбы оказались очень непохожими. Луктерия любили арверны и зависимые от них племена, и многие люди там охотно прятали его у себя, хотя и признали власть Цезаря. Какое-то время Луктерий скрывался у них, меняя места и по необходимости доверяясь нескольким друзьям сразу, чтобы не было разговоров о его присутствии в каком-то одном месте. За его голову была назначена награда, и вскоре один из его бывших друзей предал его. Луктерий исчез с глаз людей, и его след потерялся в той смерти заживо, где Верцингеторикс ждал триумфа Цезаря и своего конца.

Коммий в это время вернулся из-за Рейна без германцев, обнаружив после Укселлодинума, что даже его дар убеждать не всесилен. Его племя покорилось Цезарю, и он больше не считался королем соплеменников. Однако у Коммия было довольно многочисленное войско, и его было трудно не замечать совсем. Он сделал несколько попыток уговорить своих соседей вновь начать войну, но не имел успеха. Правду говоря, даже его собственные воины стали разбегаться, и в конце концов Коммий от отчаяния занялся разбоем, чтобы их прокормить. К тому времени, когда римляне встали на зимние квартиры в конце 51 года, Коммий накопил столько сил, что стал для них помехой.

Войсками, расквартированными в этом краю, командовал Марк Антоний, и с ним был Гай Волусен, назначенный командовать его конницей. Ненависть Волусена к Коммию нисколько не ослабла со временем. Правду говоря, я даже думаю, что нежелание Коммия быть убитым только усилило его прежнюю обиду. То, что Волусен оказался на зимних квартирах с Антонием, не было простым совпадением: он сам попросил для себя эту должность.

Кажется вполне возможным, что Антоний, как большинство из нас, чувствовал, что ненависть Волусена к Коммию неразумна. Учитывая все произошедшее потом, вероятно и то, что он говорил на эту тему с Цезарем. Антоний все теснее сближался с Цезарем, а с Лабиеном был в более чем прохладных отношениях.

По этим или иным причинам Антоний вначале не трогал Коммия. Но тот не стал терять время даром и очень скоро переключил свое внимание с соседей на римлян. После того как он сумел напасть из засады по крайней мере на три наших обоза с продовольствием, Антонию стало ясно, что с Коммием нужно что-то делать.

Волусен ликовал. Он даже не постеснялся напомнить Антонию, что говорил ему об этой необходимости – а такое неосторожное напоминание было неумным поступком в свете нашего все большего внимания к будущему. Однако Волусен тоже был в большой милости у Цезаря, поскольку имел настоящий дар военачальника, хотя из-за незнатного происхождения вряд ли его можно было назначить легатом.

У Волусена были свои приемы получения нужных сведений от галлов. Возможно, среди наших способов, применявшихся для этого, было мало приятных, но у него они были отвратительнее, чем у большинства из нас. Волусену без труда удалось выяснить, где прятался Коммий, и устроить ему засаду.

Коммий попал в ловушку. Ему, без сомнения, не всегда было легко узнать все, что он хотел знать: атребаты в своем большинстве хотели жить в покое и были бы рады избавиться от него. Волусен атаковал с двух сторон и легко обратил его людей в бегство. Коммий ускакал вместе с ними. Волусен с небольшим отрядом своих воинов погнался за врагом: он жаждал завершить убийство, начатое два года назад. Грохоча копытами и оружием, преследуемые и преследователи на огромной скорости спустились в извилистую долину, образованную берегами небольшой речки. Расстояние сокращала то одна сторона, то другая, в зависимости от характера местности. Волусен, погоняя своего коня, скакал в первом ряду и громким криком окликал Коммия.

Коммий скакал, спасая свою жизнь, и временами оглядывался назад через плечо, измеряя расстояние до преследователей. Но он был не обычным галлом. Потерпев поражение, спасаясь бегством с маленьким остатком своих людей, преследуемый своим смертельным врагом, он все же не потерял самообладания. Уведя Волусена достаточно далеко от основной части римского отряда, он крикнул своим воинам, чтобы они остановились и вместе с ним сразились с врагом. Римлян, которые их преследуют, меньше, чем их самих. Его честь требует отомстить за предательскую рану, от которой он едва не умер.

Крича это, Коммий повернул своего коня и поскакал на римлян, а его люди помчались следом. Волусен, который был ослеплен своим гневом и потому не разглядел опасности, был отброшен назад со своим отрядом. Римляне повернули коней и в свою очередь попытались спастись бегством. Но тут Коммий мгновенно ворвался в середину их отряда и нанес Волусену копьем такой удар, что пробил щит и пронзил насквозь бедро Волусена. Если бы солдаты не собрались вместе и не стали отчаянно защищать своего префекта и если бы не подошло подкрепление, Волусен, несомненно, погиб бы. Но получилось так, что после яростной схватки, в которой многие из галлов были убиты, Коммий вновь спасся бегством, а Волусена отвезли обратно в лагерь, где он долго лежал при смерти.

Очевидно, Коммий посчитал, что его честь восстановлена, поскольку отправил своего посланца к Антонию договариваться о мире. Несомненно, поскольку он был Коммием, на него повлияло и то, что теперь у него было мало сторонников. Как бы то ни было, он прислал своего человека с предложением дать заложников и обещанием, что уедет и будет жить мирно. Однако он потребовал, чтобы, из уважения к его обету и в память о том, как с ним обошлись раньше, ему позволили покинуть страну, не вынуждая его встретиться больше ни с одним римлянином. Это Антоний разрешил с согласия Цезаря. Такова была единственная публичная оценка, которую Цезарь дал поведению Лабиена, разрешившего предательство. Что Цезарь сказал Лабиену без свидетелей, я не знаю. По нескольким причинам между ним и Лабиеном больше не было заметно дружбы.

Коммий переправился в Британию, где легко мог сдержать свою клятву не смотреть на римлян. Прибыв туда почти один и покрытый позором поражения, он всего через несколько лет сумел сделаться королем. Несомненно, он уговорил на это тамошних вождей каждого по отдельности, кладя им руку на плечо. Временами королевство Коммия даже соперничало с тем, где правил великий король бриттов Кассивеллаун. И оно было основано так прочно, что, когда Коммий умер, дожив до глубокой старости, перешло к его сыновьям. Так Коммий больше ни разу не взглянул ни на одного римлянина.