Иисус. Надежда постмодернистского мира

Иисус. Надежда постмодернистского мира

Предисловие

В ходе работы над этой книгой я поставил своей целью уделить особое внимание некоторым важным моментам. Прежде всего, это приверженность историческим данным, касающимся личности Иисуса Христа. Следует признать, что многие христиане, к несчастью, допускают определенную небрежность в своих размышлениях и разговорах об Иисусе, а следовательно, и в молитвах и практике ученичества. Нельзя думать, будто, произнеся слово «Иисус» или тем более «Христос», мы на самом деле говорим о настоящем Иисусе, который жил и учил в Палестине в первом веке нашей эры, об Иисусе, который, как сказано в Послании к Евреям, «вчера и сегодня и во веки тот же». Мы не вправе подменять его кем–либо другим. Неверно было бы также предположить, будто наличие в Новом Завете Евангелий позволяет нам в совершенстве познать Иисуса. Представленные в этой книге материалы, а также детали, обсуждаемые в более объемных трудах, указывают на несколько искаженное восприятие различными христианскими традициями личности Иисуса, изображенного в Евангелиях. Лишь тщательное изучение истории дает нам возможность более глубоко постичь замысел евангелистов.

Второй момент — это практика христианского ученичества, которая должна вести верующих по пути настоящего Иисуса. Молитва и изучение Библии должны быть неразрывно связаны с его личностью, чтобы не утратить всякий смысл или не превратиться в идолопоклонство. Мы часто намеренно игнорируем некоторые стороны личности Иисуса, переосмысливая его по своему образу и подобию, а затем удивляемся тому, что наша собственная духовная жизнь перестала вдохновлять и преображать нас. На страницах этой книги я надеюсь, по крайней мере, коснуться данной проблемы. Как–то на конференции один из участников подошел ко мне после моей лекции и сказал, что представленный в ней Иисус произвел на пего впечатление необыкновенно глубокой и интересной личности. Этого зачастую не скажешь об образе Христа, застывшем на церковных витражах и в воображении многих христиан независимо от их принадлежности к католической, протестантской, православной или евангелической традиции.

И наконец, при написании своей работы я испытывал сильнейшее желание вложить в умы и сердца следующего поколения мыслящих христиан пример Иисуса, способный пробудить в них стремление к преображению этого мира силой его Евангелия. Каждому, кто, учась или работая в мире, желает остаться преданным христианином, необходимо еще раз задуматься о том, что в действительности значит хранить верность Иисусу. Молиться при закрытых дверях и вести нравственный образ жизни недостаточно, если на своем рабочем месте человек продолжает воздвигать Вавилонскую башню. Содержание и форму различных сторон жизни в этом мире необходимо рассматривать в свете неповторимого подвига Иисуса, заповедавшего нам быть для мира тем, чем для израильтян своего времени был он сам.

Последний вопрос объясняет мое настойчивое стремление хотя бы кратко коснуться (особенно в последних двух главах) вопроса о культурной обстановке, сложившейся в современном Западном мире. Расплывчатое, а порой обманчивое понятие «эпохи постмодернизма» вобрало в себя многочисленные особенности нашего общества, вызывающие беспокойство и даже тревогу. Многие христиане видят в этом серьезную угрозу. Однако я убежден, что благая весть Иисуса Христа помогает нам без страха смотреть в лицо реальности. Следует признать, что некоторые вопросы, поднимаемые в эпоху постмодернизма, заслуживают самого пристального внимания. Вместо того чтобы избегать их, мы должны приступить к их решению, открывая для себя новые задачи и возможности. Справедливость требует, чтобы мы стремились к истине, размышляя не только о личности самого Иисуса, но и о мире, которому мы, его последователи, призваны нести евангельскую весть любви и духовного обновления.

Н. Т. Райт

1 Иисус и исторические исследования

Вступление

Одному из моих друзей довелось прочитать курс лекций в богословском колледже в Кении. Во время одной из них речь зашла о движении под названием «Поиски исторического Иисуса», которое, как он рассказал, зародилось в своих ранних формах среди немецких ученых и мыслителей XVIII — ХIХ веков. Мой друг едва успел перейти к пояснению, что именно означали эти поиски, как вдруг его прервал один из студентов. «Учитель, — начал он («Как только он назвал меня учителем, я понял, что дело мое плохо», — рассказывал позже мой коллега) и затем продолжил: — Если немцы потеряли Иисуса, это их собственная беда. Мы его не теряли. Мы знаем и любим ero».

Изучение личности Иисуса неизменно вызывало и продолжает вызывать противоречия, в том числе и среди верных христиан. Некоторые из них задаются вопросом: есть ли в наши дни что–то, чего еще не было сказано об Иисусе, и не станут ли поиски новой попыткой опровергнуть традиционное учение Церкви или поставить под сомнение непогрешимость Писания? Мне хотелось бы, не откладывая дела в долгий ящик, пояснить, почему я считаю не только допустимым, но и крайне важным еще раз разобраться в вопросе о том, кто же такой был Иисус и, следовательно, кто он есть сейчас. При этом я никоим образом не желаю отрицать или умалять значение такого познания Иисуса, о котором говорил кенийский студент и которое на протяжении веков распространялось в Церкви, преодолевая социальные и культурные границы. Историческое исследование я рассматриваю как неотьемлемую часть познания в процессе исследования мы учимся еще лучше узнавать и любить того, за кем последовали. Даже в отношениях между людьми, стремящимися познавать и любить друг друга, возможно недопонимание, неверные представления и понятия, которые необходимо выявлять и исправлять. Насколько же большее значение это приобретает в отношениях с Иисусом?

По моему глубокому убеждению, историческое исследование личности Иисуса является необходимой и обязательной составляющей духовного роста каждого христианина, способной произвести обновление нашей духовной жизни и служения, и мне хотелось бы с самого начала пояснить и обосновать свою точку зрения. Однако подобное исследование неизменно сопряжено с серьезными трудностями и даже определенными опасностями, которые сопутствуют всему, что направлено на службу Царству Божьему. Потому мне следует кратко остановиться и на этих проблемах.

Сложности возникают уже при обращении к данной теме, и о них не стоит умалчивать. В окружении единомышленников удивительно легко скатиться к высокомерному самодовольству. В мире постоянно зарождаются новые, все более нелепые теории, касающиеся Иисуса. Практически каждый месяц то или иное издательство публикует бестселлер, где его называют очередным модным гуру, членом египетской масонской ложи или революционно настроенным хиппи. Практически каждый год тот или иной ученый или группа ученых выпускают новую книгу, снабженную весьма внушительными примечаниями, пытаясь убедить читателя, будто Иисус был крестьянином–киником, странствующим оратором или проповедником прогрессивных ценностей, появление которого вполне соответствовало духу времени. Когда я работал над окончательным вариантом этой главы, в одной из газет появилась статья о недавно разгоревшемся споре. Его инициаторами стали защитники прав животных, настаивающие на том, что Иисус был вегетарианцем.

разумеется, можно просто сказать, что все это пустая трата времени, что об Иисусе нам известно все необходимое и больше сказать уже нечего. Многие верующие, рассуждая подобным образом, успокаивают себя ощущением собственного превосходства: «В отличие от этих глупцов либералов, мы познали истины, и нам больше нечему учиться». К богословам же обращаются тогда, когда требуется очередное выступление в защиту «традиционной» христианской истины, надеясь, что после этого можно прекратить задаваться «неудобными» историческими вопросами и обратиться к чему–то более продуктивному.

Некоторые же, напротив, выбирают альтернативные, но столь же обманчивые стереотипы. Выступления в защиту «сверхъестественного» Иисуса могут легко перерасти в карикатуру, в образ некоего древнего Сверхчеловека. Однако при этом следует помнить, что сам миф о Сверхчеловеке представляет собой дуалистическое искажение христианства. Современный мир предлагает нам целый ряд образов Иисуса, каждый из которых может показаться весьма «религиозным», несмотря на то что они не имеют ничего общего с библейским описанием назарянина по имени Иисус и идут вразрез со значением слов Писания в первоначальном контексте.

У меня нет никакого желания склонять читателя к какому–либо из этих двух взглядов, Как уже было сказано, я считаю непрерывное изучение исторической личности Иисуса неотъемлемой частью процесса духовного развития христианина, Глубоко сомневаюсь, что сегодня вообще было бы возможно исчерпывающим образом познать и понять личность Иисуса, его слова и поступки, а также смысл, который в них вкладывал он сам. Но поскольку традиционное христианство неизменно проповедует, что лишь взирая на Иисуса можно познать характер Бога, на мой взгляд, было бы совершенно неправильно оспаривать необходимость постоянных исторических поисков, направленных на исследование личности Иисуса, как, возможно, основополагающей части нашего познания Бога.

Из данного утверждения следуют, разумеется, вполне определенные выводы. Если христианская вера невозможна без познания исторической личности Иисуса, правда и то, что историческое исследование нельзя проводить в условиях вакуума. В эпоху Просвещения людям вешали, что вера несовместима с историей и что обратиться к первой означает отвергнуть вторую, Вследствие этого верующие, как правило, относятся к историкам с подозрением, в то время как представители светской историографии не жалуют особым вниманием верующих. Однако настоящее христианство напрочь отрицает такое противопоставление — убеждение, следовать которому очень даже непросто для тех из нас, кто пытается жить и учить одновременно и в тех, и в других кругах. Более того, я думаю, что сама эта трудность является одной из сторон призвания современного христианина; не стоять в стороне от мира, а разделить боль современности, переживающей в данный момент мучительную предсмертную агонию Просвещения. Более подробно я остановлюсь на этом в заключительной главе своей книги. Я не светский историк, уверовавший в Христа, или христианин, увлекшийся историей. По моему убеждению, всякий верующий христианин должен обращаться к исторической науке, способной бросить достойный вызов ложным представлениям о христианстве (включая и те, которые их сторонники пытаются выдать за традиционные), одновременно содействуя возрождению подлинной ортодоксальности. Подобный процесс не перестает поражать нас.

Итак, позвольте мне перейти к позитивной стороне вопроса. Почему же верующему так необходимо изучение личности Иисуса?

В поисках истины

Главная причина, по которой нам следует обратиться к изучению исторической личности Иисуса, состоит в том, что мы были сотворены для Бога и во славу Божью, чтобы поклоняться ему, неся в себе его образ. Это самое сокровенное желание нашего сердца, источник нашего истинного призвания. Вслед за Иоанном (Ин. 1, 18) христиане всегда утверждали, что никто не видел Бога, но что Иисус явил его людям. Мы откроем для себя живого и истинного Бога, только если осмелимся взглянуть на самого Иисуса. Вот почему современные споры о его личности имеют особое значение. Ведь, в конечном итоге, они ведутся о личности самого Бога.

Кроме того, к серьезному изучению исторических вопросов меня побуждает верность Писанию. Эти слова могут показаться иронией обеим сторонам старинного конфликта между либералами и консерваторами. За последние два столетия многие ученые, отказавшись от изучения Писания, создали образ Иисуса, не имеющий ничего общего с новозаветным. Однако в опровержение подобного подхода недостаточно еще раз заявить, что вера в библейские истины избавляет от необходимости вновь и вновь ставить вопросы, касающиеся личности Иисуса. О Библии можно сказать то же, что и о Боге: тот факт, что традиционное учение толкует каждый библейский отрывок, не освобождает нас от необходимости продолжать его изучение в свете имеющихся сведений о его историческом и литературном контексте с целью убедиться, что традиционное толкование оправданно. По–моему, свидетельством приверженности Писанию не может быть позиция, провозглашающая; мы верим Библии, так что нам больше нечему учиться». Напротив, следует сказать: «Мы верим Библии и потому стремимся открыть в ней для себя все, что нам мешают разглядеть наши традиции, в том числе «протестантские» и «евангелические», которые хоть и претендуют на звание библейских, зачастую таковыми не являются». Подобный процесс переосмысления, скорее всего, заставит нас задуматься о том, не следует ли трактовать «образно» то, что мы привыкли воспринимать «буквально» или наоборот. А если да, то что именно.

Перейдем теперь к третьей причине, состоящей в непременном стремлении каждого христианина к истине. Христиане не должны бояться истины. Конечно, то же самое заявляли и многие редукционисты, бесцеремонно низводя евангельское учение до нескольких пресных и избитых истин и оставляя в стороне порой резкие и бескомпромиссные слова Иисуса. Но я стремлюсь совсем не к этому. Моя цель — еще глубже постичь квинтэссенцию изучения, чтобы заново переосмыслить суть Евангелия, основанного на понимании личности Иисуса Христа, его смертью на кресте, воскресения и воплощения в рамках первоначального исторического контекста. День за днем на богослужении совершенно искренне повторяю слова великих символов христианской веры. Однако я замечаю, что после двадцати лет исторических изысканий вкладываю в них гораздо более глубокий смысл, недели в самом начале. Я не могу заставить своих читателей повторить мой путь, однако хочу пригласить всех взглянуть на Иисуса и Евангелия, на себя и, прежде всего, на Бога в новом, возможно даже пугающем свете.

Четвертая причина, получившая меня к изучению личности Христа, — христианское призвание к миссионерскому служению. Скорее всего, служение читателей этих строк проходит в мире, где личность Иисуса не перестает обсуждаться на протяжении многих лет. В Америке, например, попытки открыть исторического Иисуса неоднократно освещались в журнале «Тайм», на телевидении и в других средствах массовой информации, Люди, с которыми каждый день встречаются обычные христиане, которым они призваны благовествовать, много раз слышали или читали о том, что образ Иисуса, представленный в четырех Евангелиях, исторически недостоверен, а следовательно, христианство основано на заблуждении. Но от подобной точки зрения никак нельзя отмахнуться на том лишь основании, что она расходится с многовековым учением Церкви, и что поэтому нет нужды задаваться историческими вопросами. Такой ответ не удовлетворит серьезно думающего человека, с которым вы разговорились в поезде или который случайно забрел в воскресенье в церковь в поисках ответов на самые главные вопросы. Если своими корнями христианство не уходит в реальные события, произошедшие в Палестине в первом веке нашей эры, то нам с таким же успехом можно стать буддистами, марксистами и кем угодно еще. Если Иисус на самом деле никогда не существовал или если он отличен от Иисуса, описанного в Евангелиях, которому поклоняется Церковь, значит мы с вами живем в мире иллюзии. Скептикам же можно и должно давать достойный ответ, но не просто путем утверждения Церковных традиций — протестантских, католических, евангелических и других, Нам придется переосмыслить эти традиции, открывая для себя в них то, о чем раньше доке и не подозревали.

Одним из препятствий к лучшему пониманию собственных традиций является наше историческое и культурное окружение. Будучи историком, я специализируюсь на первом веке нашей эры, так что эпоха Реформации и XVIII век выходят за рамки моей компетенции. Однако то немногое, что мне известно о последних б00 лет европейской и американской истории, позволяет охарактеризовать вызов, брошенный деятелями эпохи Просвещения историческому христианству, как достойный внимания вопрос, сформулированный, тем не менее, неправильно. Разделение на либералов и консерваторов в современном христианском мире возникло потому, что одни, осознавая насущность исторического вопроса, считали формулировку, предложенную просветителями, единственно возможной. Другие же, видя обманчивость этой формулировки, отвергли сам вопрос об историчности как ненужный. Позвольте мне, прежде всего, разобраться в необходимости вопроса, поставленного просветителями. А затем уже мы посмотрим, почему его формулировка обманчива.

Чтобы лучше увидеть закономерность исторического вопроса Просветителей, следует отступить еще на шаг назад, к событиям протестантской Реформации XVI века. Протест реформаторов против средневековой Церкви был в значительной степени направлен в защиту исторического и эсхатологического понимания христианства, противопоставленного вневременной системе. Восприятие буквального исторического смысла библейских текстов, на необходимости которого настаивали реформаторы, требовало исторического подхода. Вопрос о том, какое значение вкладывали в свои слова Иисус или Павел, в противоположность гораздо более поздней трактовке тех же слов Церковью приобрел особую важность, «Вернитесь к истокам, призывали реформаторы, — и вы убедитесь, что сложное строение Римско–католической церкви основано на заблуждении». Все это вполне соответствовало и эсхатологическому подходу реформаторов. Крестная смерть Христа, по их убеждением, была неповторимым подвигом, который их противники–католики пытались вновь и вновь воспроизвести в служении мессы. Однако есть причины считать, что, несмотря на эту основополагающую идею, реформаторы сами остановились на полпути, когда речь зашла о личности Иисуса. Евангелия по–прежнему воспринимались в качестве хранилища истинного учения и нравственных принципов, а их историчность заключалась лишь в том, что описанные в них события совершались в момент, когда бесконечная истина Божья воплотилась в пространстве и времени, а вечный акт искупления, наконец, обрел конкретные хронологические рамки. Я отдаю себе отчет в том, что это очень упрощенная картина, однако, по моему мнению, дальнейшее развитие событий вполне оправдывает такой вывод. Богословы, пришедшие на смену великим реформаторам, превратили их идеи в очередной набор непреходящих истин, послуживших строительным материалом для новой системы догматов, нравственных законов и церковного устройства, призванного по–прежнему защищать интересы традиции и подавлять всякое свободомыслие.

Идеи просветителей, помимо всего прочего, стали выражением протеста против системы, которая в прошлом сама носила революционный характер и потому была не в состоянии признать необходимость дальнейших преобразований. (To, в какой степени Просвещение может считаться светским вариантом Реформации, представляет собой увлекательную тему скорее для докторской диссертации какого–нибудь храбреца, нежели для такой книги, как эта. И все же нам не следует совсем упускать из вида эту возможность, если мы хотим понять собственные истоки и призвание.) Так, просветители в лице Германа Самуила Реймаруса (1694 — 1768) поставили под сомнение бессмысленный, на их взгляд, псевдо–христианский догмат о вечном сыне Божьем и установлении им деспотической системы под названием христианство». Реймарус бросил ей вызов во имя исторической справедливости — оружия, которым в свое время воспользовались реформаторы в борьбе против католицизма. «Вернитесь к истокам, — призывал он, — и вы убедитесь, что христианство основано на заблуждении. В конце концов, Иисус был лишь одним из длинной череды потерпевших поражение иудейских революционеров. Христианство, как мы его знаем, было создано первыми учениками».

Я уверен, что вопрос Реймаруса вполне закономерен. Он был необходим, чтобы выбить дух догматизма из европейского христианства и поставить перед ним новую задачу: глубже познать истинную личность и подвиг Иисуса. Без этого вопроса невозможно было противопоставить пресной догме реальную действительность и, заново постигая истину, бросить вызов потоку лживых утверждений о характере Иисуса, а значит, и Бога. Тот факт, что Реймарус дал исторически несостоятельный ответ на свой же вопрос, еще не отменяет правомерности самого вопроса; в Кем был Иисус, и в чем заключался его подвиг?»

Поиски ответа на этот вопрос приобрели особое значение в ХХ веке, что очень ясно осознал Эрнст Кеземанн. Посмотрите, что происходит, — призывал он в своей знаменитой лекции 1953 года, — когда Церковь прекращает поиски Иисуса». Так было в годы между двумя мировыми войнами, когда образовавшийся вакуум породил представления, не имевшие ничего общего с реальной личностью Иисуса и оправдывавшие идеологию нацизма. Я бы даже решился предположить, что всякий раз, когда Церковь забывает о своем призвании стремится к более глубокому пониманию личности Иисуса, возникает немедленная опасность идолопоклонства и лжеучения. Отказ от поисков только потому, что вас не удовлетворяют уже имеющиеся заключения историков, едва ли решит проблему.

Однако постановка вопроса о личности Иисуса, выбранная просветителями, была совершенно неправильна, и это продолжает оказывать значительное влияние на современные исследования. Как известно, просветители настаивали на полном разделении истории и веры, фактов и нравственных ценностей, религии и политики, естественного и сверхъестественного. Результаты этого не замедлили сказаться на ходе истории двух последних столетий: до сих пор для миллионов людей во всем мире любое из вышеупомянутых понятий автоматически несет в себе отрицание другого. Итак, мы пришли к тому, что не в состоянии даже представить себе мир, где эти понятия связаны друг с другом в единое и неделимое целое. Кроме того, долгие споры между «либералами» и «консерваторами» по–прежнему ведутся в ложном ключе (история или вера, религия али политика и так далее), тогда как попытки вести настоящую борьбу за обновленное мировоззрение даже не предпринимаются. Однако существует и более серьезная проблема, чем по сути расщепленное мировоззрение просветителей, а именно создание ими эсхатологии, альтернативной христианской. Здесь требуется некоторые пояснения.

Дело в том, что христианство началось с присущей исключительно иудеям убежденности в том, что средоточием всей мировой истории в какой–то определенный момент времени должно было стать вполне определенное место на карте. Иудеи не сомневались, что это и точкой является их собственная страна и ее столица, и что неизвестный им пока момент времени наступит очень скоро. Живой Бог раз и навсегда поразит зло, и повсюду воцарятся мир и справедливость. Ранние христиане верили, что все это уже свершилось в Иисусе из Назарета и через него. Как мы увидим позже, они верили в это по тои причине, что, во–первых, в это верил сам Христос, и, во–вторых, потому что после распятия Бог доказал его правоту. В этом и заключалась суть ранней христианской эсхатологии: не в ожидании буквального конца вселенной, заключенной в пространственно–временные рамки, а в ощущении, что мировая история подошла или, вернее, уже достигла своей кульминации.

Как мы уже успели убедиться, реформаторы имели об этом достаточно четкое представление. Несомненно, пленение и изгнание Израиля в Вавилон в качестве метафоры преобладало в трактовке Церковной истории Мартином Лютером, который считал, что Церковь, подобно Израилю, на протяжении многих веков уже томилась в «вавилонском пленении. Однако средоточие всего внимания Лютера на личностью Иисуса не дало его учению превратиться в новую эсхатологию, лишенную своих ранних корней. Хотя он и считал, что именно в его время Господь творил нечто новое, все это неизменно сохраняло для него второстепенное значение, потому что воистину новый день наступил раз и навсегда в момент явления Иисуса. «Великое озарение» самого Лютера не затмило Свет Миру.

Этот следующий шаг, тем не менее, взяла на себя эпоха Просвещения. Прошлое находилось в плену непроглядной тьмы, но теперь, наконец, воссиял свет свободы. Мировая история достигла своей кульминации, и момент истинного обновления наступил не в Иерусалиме, а в Западной Европе и Америке, не в I, но в XVIII веке. (Да простят нам насмешливую улыбку в адрес последователей философии Просвещения, которые до сего дня не скрывают своего презрения к кажущейся им нелепой идее о том, что мировая история могла достичь кульминации в Иерусалиме две тысячи лет назад. В то же время сами они придерживаются едва ли не еще более нелепых взглядов.) Итак, до тех пор, пока вполне закономерный вопрос просветителей об историческом Иисусе обсуждался с помощью их собственной терминологии, всякие христологические изыскания неизбежно превращались во вражду между приверженцами натурализма и сторонниками сверхъестественного. При этом Иисус обретал черты либо ничем не примечательного крестьянина, жившего в первом веке нашей эры, либо представал в образе неправдоподобного сверхчеловека. Кроме того, и либералы, и консерваторы уже с трудом представляли себе возможность возвращения в мир ранней иудейской эсхатологии — единственный мир, в котором можно найти истинно исторического Иисуса. И туг уже он стал практически обречен на роль проповедника вечных истин, будь то либеральных или консервативных. Мысль о том, что именно появление Иисуса в истории стало ее поворотным пунктом, многим находящимся по обе стороны конфликта казалась в полном смысле слова невообразимой, Даже Альберт Швейцер, не побоявшийся вернуться к эсхатологическому аспекту познания Христа, глубоко заблуждался насчет него.

Однако Швейцер все же дал христианским мыслителям пищу для размышления почти на целое последующие столетие: мир, где Иисус жил и проповедовал о Царстве, был полон иудейских чаяний о том историческом моменте, когда Бог наконец совершит свое главное деяние. Именно это, по моему мнению, дало новый толчок к изучения) личности Иисуса, сделало его совершенно необходимым. Итак, в ответ на вопрос Реймаруса Швейцер заявил, что личность Иисуса неотделима от надежд и упований, которыми жили иудеи в первом веке нашей эры. Правильное восприятие этого ответа дает нам возможность убедиться в том, что, углубившись в изучение Иисуса, мы сможем гораздо лучше — лучше даже, чем это смогли реформаторы — понять, что означало для его современников особое и неповторимое деяние Бога, находящее отклик в сердце каждого верующего, становясь частью его собственной жизни.

Я убежден, что среди множества задач, которые Церковь призвана решать в наши дни, одной из наиболее важных остается поиск ответа на вопрос просветителей: «Кем был Иисус, и в чем заключался его подвиг?» Более того, я уверен, что при ответе на этот вопрос все же можно избежать простого манипулирования понятиями, которыми оперировали просветители. Современное поколение христиан тоже способно к зрелости в своих размышлениях, в молитвах и во всех прочих составляющих духовной жизни. Эта зрелость достигается многими средствами, в частности, через поиск новых, творческих решений вопроса об историческом Иисусе.

Все вышесказанное побуждает меня углубиться в изучение общественного, исторического, культурного и политического контекста евангельского повествования об Иисусе. Ортодоксальным христианам не следует воспринимать это как угрозу, Действительно, современная традиция консервативного христианства, унаследованная как мной, так и многими из моих читателей, родилась в условиях модернистского и секулярного редукционизма. В таком окружении особое значение приобретало утверждение богодухновенности Писания, божественной природы Иисуса и тому подобного. Именно этим регулярно занимались верующие христиане на протяжении последних двух столетий. Однако наши более древние предшественники осознавали и существование других заблуждений, ведущих в обратном направлении: такого образа мыслей и поведения, которые представляли Иисуса в виде некоего мифического полубога, лишенного всего человеческого, Это героическое божество, решительно шагавшее по жизни, не предавалось мучительным размышлениям о призвании. Оно не ощущало себя частью этого мира и видело свою цель в том, чтобы помочь людям избежать царящего в нем зла и обрести вечный приют в иных приделах, Подобное мировоззрение стало благодатной почвой для появления гностицизма. Эта сложная система философских и религиозных убеждений провозглашает существование тайного знания (гнозиса), достижение которого должно помочь людям вернуть утраченное представление о самих себе и таким образом уйти от мира сего и обрести блаженство в совершенно иных сферах бытия.

Гностицизм в той или иной форме переживает в наши дни новое поведение. Иногда это проявляется явно: например, в философии движения «Нью эйдж» и подобных ему духовных учениях. Однако не менее широкое распространение получил несколько иной вариант гностицизма, проповедуемый представителями так называемой традиционной ортодоксии. Многие из них уверовали в Иисуса, который лишь казался человечным. Они читают Библию, которая только кожется написанной людьми, и ищут спасения, в котором сотворенный Богом порядок вещей теряет всякий смысл, а само спасение рассматривается в свете чистого дуализма. Горе нам, если наше стремление выиграть вчерашнюю битву со сторонниками редукционизма в христианстве помешает нам вступить в битву завтрашнего дня, которая может оказаться совершенно иной.

Новые направления поисков

Почему же мы вправе считать, что об Иисусе до сих пор сказано еще не все) Мне часто задают этот вопрос как журналисты, так и христиане, чувствующие себя неуютно в университетских стенах. Правильный ответ является одновременно утвердительным и отрицательным. Простая погоня за новизной почти неминуемо окажется ложной. Так, если вы попытаетесь доказать, будто Иисус не проповедовал Царства Божьего, или назовете его философом ХХ века, опередившим свое время, ваши слова будут справедливо отвергнуты. Но что именно подразумевал Иисус под Царством Божьим Этот и тысячи других подобных вопросов гораздо сложнее, чем могут вначале показаться. А новые ответы на них следует искать в историческом окружении Иисуса и его современников, в иудаизме первого века нашей эры во всей его глубине, как бы ни были слабы наши попытки восстановить его в первозданном виде.

Конечно же, в нашем распоряжении имеется множество средств, облегчающих эту задачу. У нас есть свитки Мертвого моря, ставшие, наконец, доступными широкому читателю. Увидели свет прекрасные издания десятки редких иудейских документов, а также связанная с ними вспомогательная литература. Нельзя забывать и о разнообразных археологических находках, как бы сложна ни была их обработка. Разумеется, всегда существует опасность как чрезмерного упрощения, так и чрезмерного усложнения. Наши источники не позволяют нам полностью воспроизвести схему общественного устройства Галилеи и Иудеи времен Иисуса. Тем не менее, мы знаем достаточно, чтобы рассуждать об интересах, преследуемых фарисеями, а также об ожиданиях и надеждах, бережно сохраняемых в так называемой апокалиптической литературе. Многое известно нам и о римских интересах в Палестине, об устремлениях первосвященников, а также о династии Ирода, непрерывно боровшейся за свою неустойчивую власть, Иными словами, мы располагаем достаточными знаниями контекста, необходимого для понимания личности Иисуса.

Немало нам известно и о галилейском крестьянстве, хотя не так много, как полагают некоторые богословы, По мнению некоторых людей, крестьянство древнего Средиземноморья оказывало преобладающее воздействие на галилейское общество времен Иисуса, причем значение апокалиптической окраски иудейской культуры явно умаляется. Таким образом, слова Иисуса о наступлении Царства Божьего связываются не столько с характерными для иудеев надеждами и чаяниями, сколько с социальным протестом, возможным в любом обществе.' Мне бы хотелось подчеркнуть как несомненную ошибочность подобного предположения, так и то, что признать его ошибочным еще не значит пренебречь элементом общественного протеста, присутствующего в гораздо более разносторонней и обоснованной с богословской точки зрения проповеди Царства, справедливо приписываемой Иисусу. Кроме того, следует отметить, что одной из известных нам особенностей современного Иисусу крестьянства является его стойкая приверженность устной традиции, в том числе традиции спонтанного повествования. Правильное понимание этого поможет нам легко избежать крайнего редукционизма, характерного для участников так называемого «Семинара Иисуса» с его попытками опровергнуть подлинность многих рассказов об Иисусе на том основании, что люди запоминали лишь отдельные высказывания, а не законченные истории.' В общем, однако, я хотел сказать следующее: многие исторические моменты и события еще ждут своих исследователей, а мы с вами располагаем более чем достаточным набором средств для решения этой задачи. Если мы действительно верим в воплощение Слова, нам следует серьезно воспринимать плоть, принятого этим Словом. И поскольку она принадлежала иудею первого века нашей эры, нас должен радовать каждый маленький шаг вперед в понимании иудейской культуры той эпохи, позволяющий нам по–новому взглянуть на Евангелия.

Нашей целью при этом совершенно определенно не является желание подорвать авторитет Евангелий или подменить их содержание собственными домыслами. Напротив, мы стремимся как можно глубже понять заложенный в них смысл. Типичным аргументом против исторического исследования личности Христа стало напоминание о том, что Евангелия даны нам Богом, и мы не вправе трактовать их по собственному усмотрению. Однако утверждающие это искажают суть поставленной задачи. Именно тот факт, что на протяжении двух тысячелетий люди читают и проповедуют Евангелия как священное Писание, объясняет появление такого обилия ошибок в их толковании, постепенно закрепившихся в церковной традиции. Заключения историков чаще всего состоят не в том, что Евангелия следует отвергнуть или переписать, а в том, что их авторы вкладывали в свои творения совершенно иной смысл, нежели тот, который приписывает им более поздняя христианская традиция.

Приведу очевидный пример, который, возможно, покажется особенно интересным в ходе наших дальнейших рассуждений. Мартин Лютер справедливо критиковал средневековый перевод слова «metanoeite» выражением «paenitentiam agete» («подвергнуться епитимии»). Он настаивал на том, что его первоначальным значением является покаяние, происходящее в глубине человеческого сердца, а не внешние действия, назначаемые грешнику в качестве наказания. Лютер не мог знать, что его трактовка, в свою очередь, послужит доказательством в пользу фанатичного индивидуалистического прочтения Иисусовой заповеди покаяния, которое отнюдь не способно отразить истинное первоначальное значение этого слова. Иисус призывал своих слушателей отказаться от своего прежнего образа жизни, пожертвовать своими национальными и общественными интересами и воспринять иные цели и устремления. Разумеется, это предполагало внутренние изменения, но отнюдь не ограничивалось их рамками.

Все это подтверждает мысль, которую можно повторять бесконечное число раз: историческое исследование, как я неоднократно пытался доказать, никоим образом не побуждает нас отказаться от Евангелий и заменить собственными сочинениями. Оно скорее напоминает нам о том, что привычное для нас прочтение евангельских сюжетов, возможно, следует подвергнуть серьезному переосмыслению, так что даже наши любимые отрывки зазвучат совершенно по–новому. Поскольку такую цель можно считать истинно протестантской, истинно католической, истинно евангельской, истинно либеральной, а возможно, и истинно харизматической, каждое из Церковных течений должно воспринять ее как свою собственную. Несомненно, новое прочтение знакомых текстов требует мужества. Однако все усилия будут непременно вознаграждены по достоинству. Все, что вы потеряете с привычной трактовкой Писания, померкнет в сравнении с тем, что вы приобретете.

Тернистый путь исканий

Чтобы сориентироваться в направлении поисков нашего времени, полезно изучить расстановку сил, существовавшую еще столетие назад. Особенно выделяются три человека. Вильям Вреде доказывал необходимость последовательного скептицизма. По его убеждению, нам очень мало известно об Иисусе, который, разумеется, не считал себя ни Мессией, ни Сыном Божьим. Евангелия же в сущности представляют собой богословский вымысел. Альберт Швейцер был поборником последовательной эсхатологии. Он считал, что Иисус вполне разделял апокалиптические ожидания своих современников. Несмотря на то что смерть помешала Иисусу увидеть их исполнение, он стал основателем эсхатологического движения, которое переросло в христианство. Евангелистам Матфею, Марку и Луке удалось составить более или менее достоверные его жизнеописания. Выступая против Вреде и Швейцера, Мартин Кэлер называл поиски чисто исторического Иисуса изначально ошибочными, поскольку истинным объектом поклонения христиан является Христос, которого проповедует Церковное вероучение, а не случайный плод воображения историков.

Ни одна из этих трех точек зрения не утратила своей актуальности на пороге XXI века. Участники «Семинара Иисуса» и другие подобные им авторы являются последователями Вреде. Сандерс, Мейер, Харви и некоторые другие, включая меня самого, — последователями Швейцера. Люк Тимоти Джонсон, выступая в роли современного Кэлера, призывает проклятия на головы «обоих семейств». Поскольку мой анализ современного соотношения сил неоднократно подвергался критике, порой весьма острой, я бы хотел сказать кое–что в его защиту, а возможно, и в свое оправдание.

Трактовка личности Иисуса, предложенная Швейцером, была настолько холодно воспринята богословским сообществом, что в последующие полвека серьезных исследований в этой области практически не проводилось. Так называемым «новым поискам» 1950–х — 1960–х годов удалось сдвинуть дело с мертвой точки, однако его приверженцы так и не смогли вернуть исторические изыскания на прежний уровень. Авторы книг и статей уделяли больше внимания критериям подлинности, нежели серьезному изучению личности самого Иисуса. К середине 1970–х годов положение казалось безвыходным. Именно тогда в историографии Иисуса появилось новое течение, четко обособившееся от так называемых «новых поисков). По моему глубокому убеждению, лучшей работой этого периода стала книга Бена Мейера «Цели, которые преследовал Иисус», привлекшая к себе меньшее внимание, чем она заслуживала. Причиной тому, вероятно, является как раз тот факт, что она нарушила все каноны и, кроме того, предъявила значительные требования к исследователям Нового Завета, не привыкшим тщательно продумывать собственные предположения и методы с философской точки зрения. Через шесть лет после Мейера его тенденцию продолжила работа Эда Сандерса «Иисус и иудаизм». Оба автора отвергли методологию «новых поисков». В своей трактовке личности Иисуса они тщательно использовали положения иудейской апокалиптической эсхатологии. Разработанные ими теории гораздо лучше вписываются в контекст иудаизма первого века нашей эры, нежели отрывочное толкование, основанное на небольшом собрании предположительно достоверных, но не связанных между собой высказываний, характерных для «новых поисков».

В свете происходившего, в начале 1980–х годов я выразил предположение о том, что мы переживаем уже третий этап поисков исторического Иисуса. Несмотря на то, какой смысл с тех пор вкладывался в эти слова, я не пытался определить ими все исследования личности Иисуса, проводившиеся в 1980–х и 1990–х годах. Это был лишь способ провести границу одежду только что описанной мной повой волной исследований и продолжавшимися «новыми поисками». События последних двадцати лет, как мне кажется, подтвердили справедливость моей оценки. То, чем занимались Мейер, Сандерс и некоторые другие, значительно отличалось как от «старых поисков» предшественников Швейцера, так и от «новых поисков», начатых Эрнстом Кеземанном и прекрасно документированных Джеймсом М. Робинсоном. Причем отличия эти вполне поддаются ясному и приемлемому для всех определенную. Поскольку участники «Семинара Иисуса», затем Дж. Доминик Кроссан, и, наконец, Роберт Функ, основатель и председатель «Семинара Иисуса», открыто продолжили традиции «новых поисков» (причем сам Функ всячески это подчеркивал), я убежден, что граница, проведенная мной между двумя этими движениями, вполне оправдана. разумеется, современная историческая наука не стоит на месте, и ее нельзя разделить на равные отрезки по своему усмотрению. Исследователи периодически пересекают установленные границы в обоих направлениях. Однако я настаиваю на разделении между подходом Вреде и подходом Швейцера и утверждаю, что последний предлагает лучшие перспективы для воссоздания достоверной исторической картины.

Я неоднократно и подробно излагал свою критику позиций участников «Семинара Иисуса», в частности Кроссана, так что повторение этих аргументов здесь было бы слишком утомительным. Но я хотел бы пояснить, что мои разногласия с Кроссаном, Функом, участниками «Семинара Иисуса» и, в несколько ином смысле, с Маркусом Бортом не отрицают правомерности поставленных ими вопросов. Просто, на мой взгляд, их догадки, методы, аргументы и заключения можно с успехом опровергнуть на исторических основаниях, не прибегая к богословским предположениям. Недостаточно и, более того, несправедливо, отмахиваться от этих ученых, как от кучки недовольных либералов или неверующих. Нам необходимо вступать в реальные дискуссии по реально существующим проблемам.

Одним из лучших аргументов является выдвижение альтернативной версии, способной выполнить назначение всякого удачного предположения: принимать во внимание все имеющиеся данные, отличаться необходимой простотой и проливать свет на другие стороны проблемы. Мы собираемся приступить к решению именно этой задачи. Все же в заключение главы позвольте мне призвать вас не оставаться в роли внимательных наблюдателей, а принять активное участие в поисках.

Я уверен, что историческое исследование личности Иисуса Христа необходимо для нормальной жизнедеятельности Церкви. Меня огорчает тот факт, что как в Англии, так и в Америке столь малое число христиан, обладающих обширными знаниями во множестве областей и владеющих целым арсеналом познавательных возможностей, готовых уделить этому вопросу время и внимание, как он того заслуживает. Я мечтаю о том дне, когда студенты–богословы вновь с увлечением и энтузиазмом примутся за изучение первого века нашей эры. Если именно этот период не стал высшего точкой всей человеческой истории, то Церковь напрасно теряет время.

решение этой задачи не ограничивается узким кругом специалистов. Если бы церковное руководство посвящало большее количество времени изучению и проповеди Иисуса и Евангелий, многое другое в повседневной жизни Церкви, что теперь вызывает нашу обеспокоенность, предстало бы в истинном свете. Слишком часто считается, будто руководители церквей не должны утруждать себя скучными богословскими занятиями. Предположительно, они уже постигли все необходимое еще до того, как заняли свои посты, и теперь им необходимо лишь находить своим знаниям практическое ~ применение. Эти люди проводят бесконечные часы за письменным » голом, пытаясь управлять Церковью, как если бы она была промышленной корпорацией. Они изыскивают необходимые средства и решают массу других проблем, вместо того, чтобы углубиться в изучение первоисточников и познание личности того самого Христа, за которым они следуют, и о котором проповедуют другим. Я же, напротив, уверен, что каждое поколение, если оно хочет называться истинной Церковью, призвано заново открывать для себя Иисуса и описание. Нашей целью не должны стать абстрактные догматические изыскания, грозящие встать на пути наших взаимоотношений с миром. Напротив, более глубокое познание того, кем был и остается Иисус, вооружит нас для служения в мире, который он пришел спасти. Решить эту задачу предстоит всей Церкви и особенно тем ее членам, которые призваны к руководству и наставничеству.

Итак, нашим историческим исследованиям необходимо придавать силы Церкви на пути ее служения в мире. Это не означает, что мы не должны быть готовы следовать за ходом дискуссии или изучать неканонические тексты наравне с каноническими, если это укажет нам верное направление поиска. Напротив, именно нам, посланникам Божьим в мире, надо подходить к историческому вопросу в высшей степени серьезно. Исследуйте факты, продумывайте аргументы. Я горжусь своей принадлежностью к англиканской, или епископальной церковной традиции, имеющей долгую и славную историю подобных исследований (хотя в последние годы они заметно отошли на второй план). Одним из лучших ее качеств является готовность заново осмысливать сложные вопросы, являя достойный подражания пример для церквей, которые привыкли считать себя «протестантскими» или «евангелическими».

Но нам не стоит забывать, что, рассказывая людям об Иисусе, мы призваны воплощать его историю в своей жизни. Многочисленные напоминания об этом содержатся в литургиях традиционных церквей. Чем активнее я, как человек и как церковный служитель, участвую в поисках Иисуса, тем сложнее касается мне этот путь. Так происходит совсем не потому, что мои открытия расшатывают устои традиционного вероучения. Напротив, живая, полноценная ортодоксия, встающая со страниц истории, ставит новые, нерешенные вопросы передо мной лично и перед каждой из известных мне общин. Их решение требует огромных усилий, поскольку речь идет о Евангелии и о Царстве Божьем. В этом смысле встать на путь Поисков означает сделаться учеником, взять свой крест и следовать за Иисусом, куда бы он ни повел нас. Хорошая и плохая новость одновременно заключаются в том, что только в этом случае мы сможем продемонстрировать свое правильное понимание истории. Только тогда люди серьезно воспримут наши аргументы, как исторические, так и богословские. Только тогда мы станем средством, с помощью которого Поиски, столь неоднозначно начатые просветителями, достигнут цели, для которой их предназначил Бог. Не бойтесь приступать к Поискам. Возможно, именно таким образом современная Церковь обретет новое понимание не только Христа, но и Бога.

Итак, определим нашу тему. В рамках всеобъемлющего стремления следовать за Иисусом Христом и, по воле Божьей, изменять мир вокруг нас, мы рассмотрим ряд вопросов. Их можно объединить в пять пунктов:

1. В чем выражалась принадлежность Иисуса иудейской культуре своего времени?

2. В чем конкретно заключалась его проповедь Царства Божьего? К достижению каких целей он стремился?

3. За что умер Иисус? Каковы были его собственные намерения, когда он в последний раз отправился в Иерусалим?

4. Что положило начало ранней Церкви, и почему она сформировалась именно таким образом? И главное, что произошло на Пасху?

5. Какое отношение все это имеет к пониманию задач, стоящих перед современными христианами? Иными словами, каким образом исторический и в то же время глубоко богословский подход способен воспламенить наши сердца и укрепить наши руки для преображения окружающего нас мира?

Все эти вопросы сложно рассматривать одновременно. В определенном смысле читатель сможет осознать важность каждой из частей, лишь увидев целое. Если свидетельством человеческой зрелости действительно служит умение дожидаться удовлетворительного результата, то признаком христианской зрелости вполне может считаться готовность до конца разобраться в теме, не пытаясь в обход се искать легких путей духовного роста и служения. Терпение незаменимо для занятий историей и богословием, равно как и во всех прочих областях.

2 Иисус и Божье Царство

Вступление

Что имел в виду Иисус, возвещая приближающееся Царство Божье? Другими словами, что возникало в представлении жителя галилейской глубинки, когда в его городке появлялся молодой пророк и объявлял о долгожданном воцарении Бога Израилева? Подавляющее большинство богословов разных веков сходятся на том, что Божье Царство было главной темой учения Иисуса. Однако по поводу точного значения этого выражения, а также непосредственно связанных с ним понятий, согласие не достигнуто. По этой причине настоящая глава будет посвящена прежде всего значению слов «Царство Божье» для иудеев, живших в первом веке нашей эры. После этого мы исследуем возвещение Царства Иисусом под тремя разными углами.

Путешествие в первый век

Для того чтобы найти ответ на вопрос в начале главы, нам предстоит отправиться в путь не менее сложный в современном Западном мире, чем тот, который проделали волхвы, направлявшиеся в Вифлеем. Нам придется мысленно окунуться в совершенно чужой для нас мир Ветхого Завета, мир, в котором спали и мыслили иудеи первого века нашей эры. Ведь именно к его обитателям обращался Иисус, воспринимая их заботы и интересы как свои собственные. До тех пор пока мы не проникнем в образ мышления современников Иисуса, нам будет не просто трудно, но и совершенно невозможно понять смысл, который он вкладывал в словосочетание «Царство Божье». Свидетельством том«могут служить бесплодные усилия целых поколений христиан, руководствовавшихся самыми лучшими побуждениями.

Я уже слышу, как кто–то неохотно соглашается: «Что ж, видимо, нам действительно придется во все это вникать. Но единственная ценность подобных занятий в том, что, наблюдая за общением Иисуса с современным ему обществом, мы можем следовать его примеру». В этих словах есть доля правды, однако рассуждающие так, несомненно, заблуждаются. Истина скрыта гораздо глубже. Прежде, чем мы сможем применить ее в наше время, необходимо принять во внимание неповторимое своеобразие условий жизни и окружения Иисуса. Ведь он не просто являл собой пример правильного поведения, но вся его жизнь зиждилась на двух фундаментальных убеждениях, без которых понять и познать его самого невозможно. Можно сказать, что настоящая книга написана именно об этих двух убеждениях.

Прежде всего, Иисус верил, что Бог Творец с самого начала onределил Израилю роль посредника в отношениях со своим творением. Израиль был не просто примером народа, управляемого Богом. Ему предстояло сыграть решающую роль в спасении человечества. Кроме того, Иисус, как и большинство его современников, верил, что это произойдет в момент, когда историческое развитие Израиля достигнет кульминации. Тогда Израиль восторжествует над врагами, и Бог Творец, заключивший завет со своим народом, явит миру свою любовь, справедливость, милость и истину, даруя обновление и исцеление всему творению. Если прибегнуть к специальным терминам, то речь идет об избрании и эсхатологии: о предназначении Израиля стать орудием спасения мира и о наступлении кульминационного момента в истории Израиля, когда, по воле Божьей, милость и справедливость воцарятся не только в Израиле, но и на всей земле.

Поместите эти убеждения в контекст первого века нашей эры и вы увидите, что произойдет. Соотечественники Иисуса на протяжении нескольких столетий жили под иноземным владычеством. И самой ужасной стороной этого были не высокие налоги, чужие законы и тяжкий гнет завоевателей (хотя все это, несомненно, оборачивалось страшной трагедией). Хуже всего было то, что иноземные хозяева были язычниками. Как это могло случиться, если израильтяне действительно были народом Божьим? Если, по замыслу Бога, именно они воплощали в себе истинную человеческую природу, разве не были все прочие народы подобны животным, над которыми владычествовали Адам и Ева? Почему же они превратились в чудовищ и угрожали погубить беззащитных избранников Божьих? Такое положение дел существовало еще с тех пop , когда в 597 году до нашей эры вавилоняне разрушили Иерусалим и увели в плен огромное число иудеев. Несмотря на то что многие из них вернулись на родину в географическом смысле слова, большинство верили, что религиозное изгнание продолжается. Став участниками драмы, разыгрывавшейся на протяжении веков, они жили ожиданием исторического поворота, который означал бы их окончательную победу.

Политическая обстановка была нисколько не лучше. Ревностные иудеи уже давно считали местные власти предателями, и в отношении иудейских правителей времен Иисуса это обвинение было вполне справедливым. Могущественные первосвященники, составлявшие своеобразную аристократическую верхушку, в полной мере использовали существующую систему в своих личных целях. Тиран Ирод Антипа (именно он, а не его отец Ирод Великий упоминается в основной части Евангелий) — марионетка иноземных владык был озабочен исключительно собственным обогащением и возвеличиванием. Всеобщее недовольство верховной властью Рима и местным господством первосвященников и Ирода свело воедино понятия, которые мы, сохраняя верность библейским свидетельствам, не вправе отделять друг от друга: религию и политику, богословие и общественное устройство. Ожидал Царства Божия, они не думали о том, как обеспечить себе место в раю после смерти. Выражение «Царство небесное», часто встречающееся у Матфея там, где другие евангелисты говорят о «царстве Божьем», не относится к месту посмертного пребывания народа Божия, называемому «раем».

Оно обозначает скорее небесное, то есть Божье, владычество над этим миром. «Да придет Царствие Твое, — говорил Иисус, — да будет воля Твоя и на земле, как на небе». Его современники не сомневались, что Бог Творец желал установить на земле мир и справедливость. Неизвестно было лишь, как это произойдет, когда и с чьей помощью.

Рассуждая упрощенно, мы можем выделить три пути, открытых для иудеев во времена Иисуса. Путешествуя вдоль Иордана из Иерихона в Масаду, вы обнаружите следы каждого из них. Первый путъ — путь квиетизма и, в конце концов, дуализма, избранный поселившимися в Кумранской пустыне авторами свитков Мертвого моря. «Покиньте грешный мир, — призывали они, — и ждите, когда Господь исполнит свои обетования». Во–вторых, существовала возможность компромиссного решения, которое и предпочел Ирод. Суть его заключалась в следующем: «Стройте дворцы и крепостью, старайтесь жить в мире со своими политическими хозяевами и учитесь извлекать из этого выгоду для себя в надежде, что Бог когда–нибудь вознаградит ваши усилия». И наконец, можно было пойти по пути зелотов, как это сделали сикарии, захватившие старую крепость Ирода в Масаде во время войны с Римом. «IIoмoлитесь Богу, заострите свои мечи и освятите себя для священной войны, — взывали они к народу, — и Господь дарует вам победу, которая станет также победой добра над злом, Бога над силами тьмы и Сына Человеческого над чудовищами».

Только взглянув на Иисуса в этом контексте, мы понимаем, сколь поразительно новым было его собственное призвание и учение. Он не разделял идей ни квиетистов, ни зелотов, в то же время отказываясь и от компромисса. Пребывая в общении с тем, к кому с любовью и верой взывал в молитве: «Авва, Отче!», он обратился к Писанию и нашел там иной образ царства, не менее иудейский (возможно доке и более иудейский) по своей сути. Именно этот образ нам предстоит исследовать. «Приблизилось Царство Божье», — сказал он. Иными словами Бог, в осуществление своего предвечного замысла, должен был воцариться над Израилем и всей землей, даруя справедливость и милость народу своему и всему миру. Очевидно, средоточием Божьего плана стал Иисус. Но что это означало?

Откровение Божьего замысла

На протяжении своего краткого общественного служения Иисус говорил и действовал так, будто Божий план спасения Израиля и всего мира должен был открыться в нем самом, в его делах и судьбе. Представление об откровении Божьего замысла также было особенно характерным для иудеев, которые выработали сложный способ его описания. Они использовали поражающие воображение фигуры речи, заимствованные из Писания, говоря о политике и событиях общественной жизни, дабы придать им соответствующее религиозное значение.

Так, вместо того, чтобы сказать: «Вавилон падет, и конец его будет подобен вселенской катастрофе», Исаия писал: «Солнце меркнет, и луна не сияет светом своим, звезды небесные не дают от себя света». Подобная речь часто встречается в иудейских Писаниях. Его иногда называют апокалиптическим, и было бы ошибочно предположить, что каждое слово в нем следовало воспринимать буквально. Это был лишь способ еще раз подчеркнуть высказанного мысль, оказывая происходящие во времени и пространстве события и npuдавая им религиозное и вселенское значение. Во времена Иисуса иудеи, в общем, не ожидали, что заключенная в пространственно–временные рамки Вселенная прекратит свое существование. Они надеялись, что Бог явит себя в пространстве и времени столь же могущественно, как в самые яркие моменты истории, подобные Исходу, и потому для их описания необходим язык гибнущего и возрожденного мира.

Унаследовав эту традицию, Иисус использовал ее, в частности, следующим образом. Глубокий смысл его слов проникал в мировоззрение слушателей, вынуждая их ощутить реальное присутствие Бога, который наконец был готов исполнить все их чаяния, хотя и совершенно неожиданными, даже пугающими средствами. В своих притчах Иисус говорил о кризисе, который предстояло пережить Израилю, и особенно о переломном моменте, наступившем с его собственным проявлением.

Иисус не был «учителем» в привычном для нас смысле этого слова. Он noступал определенным образом, а затем комментировал ( свои действия, разъяснял их, одновременно предлагая людям самим разобраться в их значении. Его поступки имели как практическую, так и символическую стороны. Это относится, в частности, к чудесным исцелениям, в исторической реальности которых сегодня могут усомниться лишь закоренелые скептики. Слова и действия Иисуса быстро убеждали людей в том, что перед ними пророк. И хотя он сам, очевидно, почитал себя больше, чем пророком, в начале своего служения он принял на себя эту роль, следуя по стопам Иоанна Крестителя. Он желал, чтобы в нем видели провозвестника Царства Божьего, и именно так его и восприняли люди.

Но, подобно древним израильским пророкам, Иисус одновременно ставил под сомнение все прочие образы Царства и видения о нем. Если его собственный путь приближения Царства Божьего был единственно истинным, то все остальные — Ирод, кумранские мыслители, зелоты — заблуждались. Фарисеи же, которые во времена Иисуса уже склонялись к позиции зелотов, не могли не увидеть в нем опасного приспособленца. О результатах этого мы поговорим в следующей главе. Пока же кратко рассмотрим главные темы Иисусовой проповеди Царства: конец изгнания, призвание возрожденного народа и предостережение о бедствиях и последующем избавлении.

Конец изгнаний

В самом начале своего служения Иисус объявил об установлении нового царства. Отправной точкой для этого стало Иоанново крещение, которое, вероятнее всего, было истолковано как образная инсценировка Исхода, предвещавшая приближающийся конец изгнания и новый Исход. Однако вскоре Иисус стал более известен как целитель. Именно чудесные исцеления завоевали для него внимание публики. Он был не учителем, попутно излечивающим болезни, а провозвестником Царства. Прежде всего он демонстрировал людям характер нового Царства и только затем предлагал комментарии по этому поводу. Итак, восприняв исцеления в том виде, в котором они описаны в Писании, перейдем непосредственно к разъяснениям.

Притчи Иисуса нельзя считать лишь тонкими наблюдениями за человеческой природой и повседневной жизнью или наивными земными примерами, описывающими небесные истины. Каждая из них уходит корнями в иудейские писания, повествования, открыто или тайно передававшиеся из уст в уста. Изучение притч может занять долгое время, однако за неимением такового мы сосредоточим внимание на двух самых известных и попытаемся открыть в них незнакомые нам доселе грани.

Начнем с притчи о сеятеле в Мк. 4, 1–20 и параллельных местах.' Это не просто образная констатация того, что евангельская весть у многих не находит должного отклика, или непритязательная зарисовка из жизни галилейских фермеров. Эта типично иудейская история о явлении Царства Божьего имеет два источника, которые помогают понять смысл слов Иисуса.

Прежде всего, эта притча уходит корнями в пророчества о возвращении из плена. Иеремия и другие пророки предсказывали, что Господь вновь «посеет» свой народ на их собственной земле; радуясь возвращению на родину и моля Бога завершить его, псалмопевец писал о сеявших со слезами и пожинающих с радостью. Но чаще всего картины сева и жатвы встречаются у Исаии в качестве преобладающей метафоры для нового Божьего творения, которое он должен совершить по возвращении народа из плена; «Трава засыхает, цвет увядает, а слово Бога нашего пребудет вечно Как дождь и снег напояют землю, так и слово Мое. Оно не возвращается ко Мне тщетным, но исполняет то, что Мне угодно» Новая поросль взойдет на глазах народа, вернувшегося домой.' Эти образы берут начало в призвании Исаии, описанном в 6–й главе, когда пророк увидел Израиль, падший и сожженный, подобно срубленному дереву, в наказание за грехи. Но святое семя не погибло и стало корнем его, пустившим новые побеги.

Последний из упомянутых отрывков (Ис. 6, 9–10) Иисус цитирует в Мф. 13, 14–15; Мк. 4, 12 и Лк. 8, 10, разъясняя притчу о сеятеле. В ней говорится о деяниях, совершаемых Богом через служение Иисуса. Господь не собирался укреплять позиции Израиля, поддерживать его политические амбиции или тешить его национальную гордость. Он творил то, что издавна предсказывали пророки: суд над Израилем, виновным в идолопоклонстве, одновременно пробуждающийся к жизни новый народ — возрожденный Израиль, освободившийся из плена народ Божий.

Вторым ветхозаветным источником притчи о сеятеле можно считать традицию апокалиптического повествования, нашедшую свое выражение, например, в Книге пророка Даниила. Во второй главе описан сон Навуходоносора, в котором он видел огромную статую, отлитую из четырех разных металлов. Голова статуи была из золота, а ноги из смеси железа и глины. Камень, оторвавшийся от горы, разбил ноги статуи и уничтожил ее, сам сделавшись великой горой и наполнив всю землю, В седьмой главе четыре зверя воевали с образом человека, с сыном человеческим, пока Бог не воссел на престоле своем и не возвысил сына человеческого над зверями. Так по словам Иисуса, история народа Божьего повторяется и воплощается в его собственном служении. Одно семя упало при дороге другое — на каменистое место, еще одно — среди терний. Одно же семя упало на добрую почву и принесло плод в тридцать, шестьдесят и в сто раз больше посеянного. «Приблизилось Царство Божье возвращение из плена, великий переломный момент в истории Израиля, — говорит Иисус, — хотя бы даже все это происходит не так как вы ожидали». Эта притча была сказана Иисусом обо всех прочих притчах и их воздействии на людей. Только так можно было донести до слушателей великую истину, которая для некоторых навеки останется тайной, как ни пытались бы они ее разглядеть; для других же внезапно приподнимается завеса, и они становятся свидетелями Божьих деяний.

Вторая притча, в значительной мере приоткрывающая для нас окно в Божье Царство, — так называемая притча о блудном сыне из Лк. 15.' Среди десятков разных толкований, которые люди постоянно, и зачастую справедливо, предлагают для этой притчи, есть нечто, чего в наши дни не замечает никто, но что не могло не «броситься в глаза» иудеям, слышавшим эту притчу в первом веке. В истории о беспутном младшем сыне, которого по возвращении из чужой языческой страны ждет поразительно теплый прием в отчем доме, — разумеется! — говорится об изгнании и возвращении. Именно эту историю жаждали услышать современники Иисуса. И он рассказал ее им, чтобы дать понять, что для них путь из изгнания лежит через него одного и его деяния. Притча о блудном сыне представляет собой нечто большее, чем иллюстрация к вечной истине о прощении грешников, хотя, несомненно, такое толкование вполне правомерно. Это точная и исторически обоснованная трактовка того, что хотел сказать и сделать Бог через служение Иисуса, принимавшего изгоев и сидевшего за столом с грешниками.

Но у этой истории есть и темная сторона. Старший брат олицетворяет собой тех, которые не желали возвращаться из изгнания таким способом, — в данном случае фарисеев и законников, наблюдавших за Иисусом и считавших его действия возмутительными. Он же говорил о том, что именно его служение сделало долгожданное возвращение возможным, хотя представление людей об этом было иным. Все эти события происходили прямо на глазах у самозваных хранителей родовых традиций Израиля, которые оставались к ним слепы, поскольку они не оправдывали их ожиданий.

В этих двух притчах, равно как и в десятках других отрывков, Иисус иносказательно сообщает, что долгожданный момент настал. Это и есть благая весть, евангелие. Нас не должно удивлять, что, возвещая ее, Иисус нигде не задерживался подолгу и, насколько можно судить, избегал заходить в Сепфорис и Тивериаду, два крупнейших города Галилеи. Он напоминал не столько бродячего проповедника или мудреца, изрекающего разнообразные сентенции, сколько политика, вербующего сторонников для нового, рискованного движения. Вот почему он предпочитал комментировать свои действия цитатами из Исаии: кто–то может смотреть и не видеть, иначе в дело вмешается тайная полиция, Напомню, политика от религии здесь неотделима. Поступками Иисуса руководила вера в то, что именно таким образом Бог Израилев воцарится среди своего народа.

Совершая свой труд, Иисус искал поддержки для нового Царства. Он призывал новый, возрожденный народ. Это вторая сторона проповеди Царства, которую нам необходимо изучить.

Призвание возрожденного народа

Истории, которые рассказывал Иисус, проповедуя Царство Божье, были похожи на пьесы, ожидающие своих исполнителей. Он приглашал слушателей сыграть свои роли в новом Царстве. Они долго и с нетерпением ждали «постановки» божественной драмы, гадая, в чем будет заключаться их участие. Теперь им предстояло это узнать. Они сами становились жителям нового царства. Иисус, вслед за Иоанном Крестителем, вызывал к жизни истинный, возрожденный народ Божий.

Первой заповедью Христа, записанной в Евангелиях, был призыв к людям «покаяться и веровать». Эти слова являются классическим примером того, о чем я говорил в предыдущей главе, рассуждая о выражениях, смысл которых с годами изменился. Если бы я вышел на улицы своего городка и провозгласил: «Покайтесь и веруйте!», в моих словах услышали бы призыв оставить свои грехи (в нашем обществе сразу же начинаешь думать о таких грехах, как половая распущенность или алкоголизм) и стать более религиозными». Последнее могло бы принять разные формы; новое внутреннее ощущение божественного присутствия, принятие нового набора догматов лицо вступление в Церковь или одно из ее подразделений. Однако в Галилее первого века нашей эры призыв «покаяться и веровать) означал нечто совершенно иное.

Что же может помочь нам отказаться от привычного смысла этих слов и вернуться к их первоначальному значению? Было бы полезно проследить использование их каким–нибудь другим автором, жившим примерно в то же время, что и Иисус. Обратимся, например, к трудам одного из представителей иудейской знати, историка Иосифа Флавия, родившегося через несколько лет после распятия Иисуса. В 66 году нашей эры он, молодой армейский офицер, был послан для переговоров с участниками очередного мятежа в Галилее. В своей автобиографии' он писал, что его задачей было убедить вспыльчивых галилеян прекратить безумные попытки свергнуть власть Рима и предоставить ему и другим представителям иерусалимской знати возможность более приемлемого разрешения конфликта. Поэтому при встрече с предводителем повстанцев Иосиф Флавии, по его собственному свидетельству, предложил тому отказаться от своих требований и довериться ему. Его слова покажутся читателям Евангелий удивительно знакомыми. Иосиф Флавий приказал главарю мятежников «покаяться и верить ему» «metanoesein kai pistos emoi genesesthai».

Конечно, это не означает, что он призвал предводителя восставших (которого, кстати, звали Иисусом, что еще больше осложняло дело) перестать грешить и принять религиозное обращение. Его слова имели гораздо более конкретное политическое значение. Я убежден, что, пытаясь понять Иисуса из Назарета, сорока годами ранее путешествовавшего по Галилее с призванием покаяться и веровать в него и Евангелие, мы не вправе закрывать глаза па этот факт. Даже если, в конце концов, мы обнаружим, что Иисус вкладывал в свои слова дополнительный смысл и его приглашение имело также религиозный характер, нельзя отрицать, что первоначальный смысл, ~ ем не менее, сохранялся. Он призывал слушателей отказаться от своих требований и избрать его путь самоопределения Израиля и установления Царства Божия, а также его представление об этом Царстве. В частности он, как и Иосиф Флавий, убеждал их оставить безумную идею национальной революции. Однако Иосиф Флавий выступал против вооруженного восстания, потому что он, как и другие знатные иудеи, думал прежде всего о собственном обогащении. Иисус же, как ни странно, рассматривал эту идею как предательство в отношении Бога и идеи о предназначении Израиля быть светом мира. Иосиф Флавий предлагал им компромисс, сомнительное политическое решение, грозящее в любой момент потерять силу. Иисус проповедовал для Израиля совершенно иной, крайне рискованный путь, призывая подставить другую щеку и пройти второе поприще, путь тех, кто готов отдать свою жизнь, чтобы обрести ее вновь. Таково было царство, в которое он приглашал своих слушателей. Для такой пьесы он искал актеров.

Столь необычное приглашение сопровождалось необыкновенно теплым приемом, Повсюду, где появлялся Иисус, устраивались празднества. Традиция пиршеств, на которые он приглашал всех без исключения, фигурирует в исследованиях практически каждого из современных богословов. Причину, по которой некоторые современники Иисуса считали его поведение оскорбительным, найти несложно, хотя ее не всегда правильно понимают. Дело было не только в том, что он, как частное лицо, общался с людьми сомнительной репутации, — одно это едва ли могло считаться преступлением. Но Иисус выступал в роли провозвестника Царства Божьего, и многих не устраивал тот факт, что доступные для всех трапезы стали необходимым сопровождением его проповеди. Эти трапезы многое говорили об Иисусовой идее Царства, и это подрывало основы всех прочих учений о нем. Прием, который оказывал грешникам Иисус, символизировал готовность Бога принять и простить каждого из них. Тогда как его современники рассматривали прощение и возрождение лишь в рамках Храмового служения, Иисус предлагал своей властью даровать людям то и другое без какого–либо формального взаимодействия с Иерусалимом. (Здесь исключение доказывает правило: когда Иисус, исцелив прокаженного, приказал тому показаться священнику и принести необходимого жертву, это было сделано потому, что для возвращения к нормальной жизни в обществе бывшему прокаженному требовалось официальное заключение об исцелении.)

Желающие ответить на призыв Иисуса и сыграть свою роль в драме Божьего Царства столкнулись с нелегким испытанием. С ранних дней существования Церкви христиане ошибочно начали рассматривать его как новый свод правил, словно целью Иисуса было всего лишь ввести в употребление новый моральный кодекс. Особые затруднения возникли в период Реформации, когда люди особенно ясно осознавали опасность того, что их собственные «добрые дела» могут получить преимущество перед верой, которой человек оправдывается перед Богом. Однако дело было совсем не в этом. Нравственные нормы, в соответствии с которыми в(или современники Иисуса, могли поспорить с любыми, существовавшими в то время, и превосходили большинство из них. Они никогда не верили в то, что своим поведением могут заслужить благосклонность Бога. Не верил в это и Иисус. Для них поведение было лишь логическим следствием завета, заключенного с ними Богом. Потому напряженные богословские споры по этому поводу упускают из вида главное: зарождавшееся царство, о приближении которого возвестил Иисус, означало сотворение нового мира, и от своих слушателей он ожидал преображения в новый народ, в граждан нового мира. Он призывал своих современников встать на путь новой жизни: путь покаяния, прощения и молитвы, причем следовать по нему они могли, не покидая своих городов и деревень.

Именно такой контекст, пo моему мнению, поможет нам понять так называемую Нагорную Проповедь (Мф. 5 — 7), хотя в данный момент мы не имеем возможности разобраться в этом подробно. Нагорную Проповедь (независимо от того, произнес ли ее Иисус целиком и одновременно, она выражает суть его обращения к современникам) нельзя считать призывом к каждому отдельному человеку обрести спасение в Иисусе, хотя, разумеется, этот призыв является частью знаменитой проповеди. Не является она и очередным столом нравственных принципов (хотя в ней и содержатся блестящие примеры величайших нравственных наставлений). Она имеет смысл лишь в неразрывной связи с Иисусовой проповедью Царства и с его призывом следовать за ним по пути новой жизни, пути в Царство Божье.

Нагорная Проповедь — это прежде всего призыв к обретению Израилем независимости, но не обычным революционным путем. «Не противься злому», «Подставь другую щеку», «Пройди второе поприще» — все это не приглашения ради Христа отказаться от собственного достоинства, но предостережения против участия в нескончаемом движении сопротивления. Вместо этого слушатели Иисуса должны были открыть для себя истинное призвание Израиля: быть светом мира и солью земли. Город, который не может укрыться, ибо стоит на верху горы, явно указывает на Иерусалим. именно ему предназначено стать местом, где единый истинный Бог явит себя всему человечеству. В сердце же Иерусалима стоит Храм–дом, построенный на камне. Нагорная Проповедь заканчивается завуалированным, но очень отчетливым предупреждением. Новым Храмом, настоящим домом на каменном основании, будет сообщество людей, строящих свою жизнь на словах Иисуса. Все прочие попытки создания нового Израиля и нового Храма (нельзя забывать, что во времена Иисуса строительство Иродова Храма еще продолжалось) посредством революции или удаления от грешного мира подобны строительству дома на песке. Когда подуют бурные ветры, он упадет с ужасным грохотом. Иисус призывал своих слушателей принять участие в новой Божественной драме, которая наконец даст Израилю возможность исполнить свое извечное предназначение – быть светом мира. Это был путь истинной любви и справедливости, и в нем Бог Израилев должен был открыться миру, пристально наблюдавшему за происходящим.

Большинство слушателей Иисуса не могли следовать за ним в его странствиях, однако нескольких он призвал именно к этому. Многие помимо ближайшего круга из двенадцати человек — само число было глубоко символично и ясно говорило о намерении Иисуса положить начало возрождению Израиля — были призваны оставить все и последовать за ним. Некоторым он поручил возвещать приближение Царства, сопровождая свои слова исцелениями и совместной трапезой, которая, как мы позднее убедимся, превратила проповедь в символический обычай. Взять свой крест и последовать за Христом означало разделить его в высшей степени рискованное призвание — быть светом мира в том смысле, который революционеры не могли даже представить. Это означало подвергнуть себя политической опасности и даже угрозе смерти с верой в то, что Господь поможет Израилю пережить все выпавшие на его долю бедствия, и для народа Божьего взойдет заря нового дня.