Частный детектив Выпуск 3

Состязаний в августе не было, поэтому через пару дней после возвращения я выбрался на тренировку. Билл позволил мне сесть на одну из хорошо выезженных лошадей. Это всегда возвращало мне уверенность, позволяя освежить навыки, полученные чуть ли не с колыбели.

Верховой езде меня научили раньше, чем я стал ходить. Я хотел быть жокеем, но мне не повезло: в семнадцать лет у меня был рост метр восемьдесят, а кроме того, мне явно не хватало того главного, что заставляет человека выбирать дело на всю жизнь. Я был разочарован. Тогда–то я и решил попробовать себя в кино, правда, без особой надежды.

Смешно, правда?

Мы выехали на пастбище, где гулял свежий прохладный ветер; девственный пейзаж портила электростанция на горизонте и шум машин на отдаленном шоссе. Мы ехали шагом, потом рысью, перешли в галоп и вернулись к шагу, чтобы дать лошадям остыть. Это была чудесная прогулка.

Потом Треккер угостил меня завтраком, потом я еще проехал на своей лошадке по ближайшим дорогам, при этом мы с конюхом на все лады склоняли автомобили, которые не считали нужным сбросить газ, проезжая мимо. Я крепко сидел в седле и вспоминал, как отец, натаскивая меня в этом, кричал: «Сиди прямо, остолоп! И прижми локти!»

Эван Пентлоу и Мадроледо были невероятно далеко, где–то в другом мире.

* * *

Когда я вернулся домой, жена готовила пудинг, а мальчишки спорили, кому первому кататься на роликовых коньках.

Привет! — улыбнулась мне Кейт. — Как съездил?

— Отлично.

— Вот и хорошо… Тут Нерисса… А ну, тише, мальчишки, а то я сама себя не слышу…

— Сейчас моя очередь! — доказывал Пит.

— Если не замолчите, пообрываю уши, — объявил я.

Крис схватил ролики и выскочил из кухни, Пит ринулся в погоню.

— Мальчики! — ахнула Кейт.

Я ковырнул пудинг пальцем и получил по руке.

— Так что Нерисса?

— Она пригласила нас на ленч… — Кейт помолчала, помешивая глазурь. — Она была… чем–то обеспокоена… во всяком случае… И очень просила, чтобы мы пришли…

— Сегодня? — Я посмотрел на часы.

— Я сказала, что сегодня не получится, ты вряд ли вернешься раньше двенадцати. Тогда она сказала, чтобы мы пришли завтра.

— У нее что, пожар?

— Я не знаю, но она хочет увидеться с нами как можно быстрее, до того, как ты начнешь сниматься в новом фильме. Так она сказала.

— До ноября еще далеко.

— Ты не представляешь, как она настаивала. В конце концов я поклялась, что завтра мы будем, ну, а если ты все–таки не сможешь, я должна позвонить до двенадцати.

— Что же все–таки стряслось? — недоумевал я. — Хотя мы не виделись Бог знает сколько времени. Как ни крути, придется поехать.

— Надо, так надо…

Мы выбрались к Нериссе.

Нам не дано предугадать…

* * *

Нерисса была мне теткой, крестной матерью и опекуншей в одном лице. Она была мне тем, чего, к сожалению, у меня никогда не было. А была у меня мачеха, которая любила только двух своих детей от предыдущего мужа, и еще отец, замороченный до смерти ею да вечной работой.

Нерисса держала своих лошадей в конюшне моего отца. Когда я был мальчишкой, она давала мне конфеты, потом — фунтовые бумажки, потом хорошие советы и, наконец, одарила дружбой. Мы не были особенно близки, но по–настоящему любили друг друга.

Она ждала в летней гостиной своей великолепной резиденции, сидя в кресле у столика, на котором стоял серебряный поднос с графинчиком шерри и несколькими рюмками. Услышав голос лакея, приветствовавшего нас в холле, она поднялась, чтобы обнять нас.

— Здравствуйте, мои дорогие! Как я рада видеть вас! Кейт, тебе очень к лицу этот желтый цвет… А ты здорово похудел, Эдвард…

Из окна за ее спиной открывался лучший вид в графстве Глочестер, и только когда мы уже обнялись и расцеловались, я рассмотрел, как сильно она сдала со времени нашей последней встречи.

Тогда она была чрезвычайно симпатичной леди, далеко за пятьдесят, но сохранившей молодой взгляд голубых глаз и неукротимую жизненную энергию. Походка была упругой, а в голосе звучали веселые нотки. Она была настоящей аристократкой, из тех, о ком мой отец говорил «класс».

Но за эти три месяца она поразительно изменилась. Взгляд ее стал тусклым, в нем не было прежней энергии, голос звучал глухо, руки дрожали.

— Нерисса! — вырвалось у Кейт, которая, как и я, относилась к этой необыкновенной женщине с чувством большим, чем просто симпатия.

— Да, дорогая, я знаю, — остановила ее Нерисса.

— Садитесь, мои милые. Эдвард, налей нам шерри.

Я налил, но Нерисса даже не пригубила бледно–желтую жидкость. Она сидела в кресле из парчи, пряча руки в рукава глубокого полотняного платья, спиной к свету.

— Как поживают ваши сорванцы? — спросила она.

— Как Либби? Эдвард, дорогой мой, ты слишком похудел. И, честно говоря, это тебе не к лицу.

Довольно долго она задавала подобные вопросы и внимательно выслушивала наши ответы, пресекая какие–либо попытки выяснить, почему же она так выглядит.

В столовую она шла, опираясь на палку и на мое плечо. Нам подали очень легкий ленч, который наверняка не возвратил мне ни одного из потерянных килограммов. Перекусив, мы так же не спеша вернулись в салон, куда был подан кофе.

— Эдвард, прошу тебя, закури. Сигары лежат в коробке. Ты ведь знаешь, как я люблю этот запах… Теперь мало кто курит.

Я подумал, что мало кто решится курить при ней, но раз уж она сама просит… Сам я курил довольно редко, обычно после ужина. В коробке лежала отличная «Корона», немного, правда, пересушенная. Закурив, я заметил, что Нерисса с удовольствием вдыхает дым сигары.

— Здорово, — улыбнулась она.

Кейт разлила кофе, но хозяйка лишь пригубила его.

— Так вот, дорогие мои, — спокойно сказала она. — К Рождеству меня уже не будет.

Этим словам можно было верить.

— Вы, как всегда, молодцы, — усмехнулась Нерисса. — Никаких возражений, пустых сантиментов. Врачи говорят, что моя болезнь неизлечима. Но что–то делать все же надо, и потому–то я так плохо чувствую себя и так плохо выгляжу. Без них я чувствовала себя гораздо лучше… А теперь меня уговаривают облучаться и пичкают разными мерзкими антибиотиками, и от всего этого мне становится все хуже. — Она состроила еще одну гримасу. — Я просила, чтобы меня оставили в покое, но они… это их долг, и ничего тут не поделаешь… идиотская ситуация. Но, как бы то ни было, мои дорогие, не принимайте это близко к сердцу. Прошу вас.

— Я поняла, что вы пригласили нас, потому что вам что–то нужно? — спросила Кейт.

Нерисса смотрела, дивясь.

— Как ты догадалась?

— Вы позвали вдруг, внезапно, а болеете вы, как я поняла, уже несколько недель.

— Эдвард, твоя жена действительно очень умная женщина, — сказала Нерисса. — Все так, мои дорогие… Я хотела просить Эдварда об услуге, если он, конечно, согласится.

— Ну, разумеется, — ответил я.

В голосе ее звучали прежние, те, веселые нотки.

— Не соглашайся раньше времени.

— Ладно.

— Дело касается моих лошадей. — Она помолчала и добавила: — Видишь ли, в последнее время они бегают очень неудачно.

— Как же так, — заметил я. — Сезон–то еще не начался.

Я знал, что Нерисса держит двух лошадей для стипль–чеза, и припомнил, хотя и с трудом, что в прошлом сезоне они дважды выигрывали.

— Нет, Эдвард, речь идет не о них. У меня есть еще одиннадцать двухлеток.

— Я об этом не знал.

— Потому что они не здесь, а в Южной Африке.

— Вот как? — я посмотрел на нее с изумлением. — Но я совершенно не ориентируюсь в южноафриканских бегах, Нерисса. Очень жаль. Я действительно хотел бы чем–нибудь помочь… но тут… я не могу сказать, почему ваши лошади не выигрывают.

— Я вижу, ты в самом деле разочарован, Эдвард, но поверь мне, ты можешь мне помочь — конечно, если ты захочешь.

— Вы только объясните ему, в чем дело! Эдвард сделает для вас все, что в его силах, Нерисса, — заверила ее Кейт.

Кейт, разумеется, была права. Особенно, если учесть положение Нериссы. Ведь когда я был осиротевшим пареньком, она ни разу не отмахнулась от моих проблем.

Нерисса вздохнула.

— Я писала тамошнему тренеру, но он не знает, в чем дело. Другие лошади из его конюшни показывают неплохие результаты, только мои проигрывают. Письма идут невероятно долго. В последнее время и наша, и их почта работают из рук вон плохо. Так вот, Эдвард, я и подумала, что ты, может быть, захочешь… Я понимаю, что это не такая уж простая вещь… Но, может быть, ты сможешь выбраться в Иоганнесбург, посмотреть, что там, собственно, происходит?

Воцарилось недолгое молчание. На этот раз даже Кейт не торопилась сказать, что, конечно же, я немедленно еду, и все же все мы понимали, что речь не о «да» и «нет», а о «когда» и «как».

Нерисса продолжила:

— Эдвард, ты хорошо разбираешься в состязаниях, лошадях, конюшнях, тренинге. Ты наверняка разберешься, не допускает ли тренер ошибки. Ну и, кроме всего прочего, у тебя отличные способности детектива.

— Детектива? — удивился я. — Но я не раскрыл ни одного преступления.

— Ты отлично разберешься в обстоятельствах и не позволишь сбить себя с толку.

— Нерисса, — с подозрением спросил я, — вы смотрите мои фильмы?

— Я смотрела почти все.

— Хорошо, но ведь герой фильмов — это не я! Я только играю этих замечательных людей!

— Не скромничай, Эдвард. Если бы ты не был человеком отважным, упорным и умным, то не смог бы так убедительно сыграть эти роли.

Я смотрел на нее со смешанным чувством нежности и раздражения. До чего же легко мы обманываемся тем, что видим на экране. Но чтобы Нерисса?..

— Вы знаете меня с восьми лет, — возразил я. — Вы знаете, что я вовсе не так уж смел, и не так уж стоек. Я средний и всегда буду средним. Я такой, как все. Помните, когда я рыдал, упав с лошади, вы утешали меня конфетами. А когда оказалось, что у меня не хватит характера стать жокеем, вы вновь утешали меня.

Нерисса снисходительно усмехнулась.

— Может быть, но теперь–то у тебя характера хватает. Я убедилась в этом на твоем последнем фильме. Ты висишь над пропастью, держась за край скалы, а под тобой бездна…

— Нерисса, — перебил я, — милая Нерисса. Я поеду для вас в Африку. Клянусь, что поеду. Но поймите, что все эти трюки в фильмах… Это ведь почти всегда не я, а каскадер, более или менее похожий на меня, это он отлично владеет джиу–джитсу и каратэ. Я вообще не умею драться. Крупным планом показывают мое лицо и затылок. А пропасти, над которыми я столько раз висел, они–то как раз настоящие, но если бы я упал, то не с такой высоты. Максимум метров десять, и тут же попал бы в сетку, как в цирке. Мы снимали это в горах северного девона, там есть где поставить камеру.

Нерисса не слушала меня, она не желала верить тому, что я не снайпер, не пилот, не прыгаю с трамплина, не обезвреживаю бомбы и не делаю приемники. И если бы меня пытали, я выложил бы все мгновенно. Она не поверила бы мне, потому что смотрела на меня совершенно по–другому и другими глазами. И эти глаза говорили о многом.

— Ну, ладно, — сдался я, — зато я кое–что знаю о конюшнях. По крайней мере, об английских.

— Вот видишь, — невозмутимо заявила Нерисса. — Не скажешь же ты, что кто–то выполнял за тебя все те конные трюки, когда ты только начинал в кино.

Этого я действительно не мог сказать. Но это были не такие уж подвиги.

— Договорились, — сказал я, — я поеду, посмотрю на лошадей и поговорю с тренером.

«Но раз уж он считает, что неизвестно, в чем тут дело, — добавил я мысленно, — я и подавно не разберусь».

— Мальчик мой, ты просто необыкновенный… — теперь Нерисса выглядела совершенно измученной, как будто спор со мной отнял у нее последние силы. Однако заметив, как мы напуганы ее состоянием, она нашла в себе силы улыбнуться.

— Пока еще нет, мои дорогие… У меня еще есть пара месяцев. По крайней мере, я так думаю.

Кейт хотела возразить, но Нерисса погладила ее по руке.

— Не надо так переживать, дорогая моя. Я уже смирилась с этим. Просто хотелось бы все уладить… привести в порядок. Поэтому я и настаивала на том, чтобы Эдвард поехал… Но мне еще надо рассказать ему некоторые подробности…

— Вы совсем измучены, — прервал ее я.

— Вовсе нет, — не очень убедительно солгала она. — А это нужно… Нужно, чтобы ты знал кое–какие детали. Эти лошади принадлежали моей сестре Порции, она тридцать лет назад вышла замуж и уехала в Южную Африку. Когда она овдовела, то решила там остаться, потому что все друзья ее были там. Я несколько раз ее навещала. Кажется, я рассказывала о ней.

Мы кивнули, подтверждая.

— Она умерла прошлой зимой, — вспомнил я.