Частный детектив Выпуск 4

Мужчина схватил меня за руку – ему запросто удалось сделать это. Я был ослеплен, так как, подъезжая, смотрел на яркие пятна света, отбрасываемые фарами машины. Не говоря ни слова, мужчина помог мне спуститься вниз по деревянным ступеням к плавающей пристани. Он пересек пристань и подвел меня к длинному и темному боту. Теперь мои глаза адаптировались, и я мог уже кое–что разглядеть. Ухватился за что–то рукой и уже без посторонней помощи прыгнул в бот. Коренастый невысокий человек поднялся мне навстречу и поприветствовал.

– Мистер Тальбот?

– Да. Это вы, капитан Зеймис?

– Зовите меня Джон, – усмехнулся он и насмешливо продолжал: – Мои мальчики смеются надо мной: «Как же наш бот теперь называется – «Королева Мэри“ или «Соединенные Штаты“». Мои мальчики – дети нашего времени, – полупечально, полунасмешливо вздохнул капитан Зеймис. – Мне кажется, что имя Джон такое же хорошее имя для капитана, как и имя «Метален» для его судна.

Я посмотрел через плечо капитана на его мальчиков. Их фигуры были еще неясными очертаниями на фоне темно–синего неба, но было уже достаточно светло, чтобы разглядеть, что все они высокие, около 180 см, и имеют соответствующее телосложение. Да и «Метален» оказался не таким уж маленьким судном. Он был длиной около 12 метров с двумя мачтами и ограждением около 2 метров высотой, идущим по корме, носу и бортам бота.

Капитан и человек, который меня встретил, были греки. Судно было греческим. Команда состояла из одних греков. Впрочем, если «Метапен» не был полностью греческим судном, то он был наверняка построен греческими кораблестроителями, которые приехали в штат Флорида и осели здесь с единственной целью: строить вот такие боты для ловли морских губок. Если бы этот бот увидел Гомер, если бы он увидел грациозные и изящные очертания этого судна с взмывающим ввысь носом, то без труда узнал бы в нем прямого потомка галер, бороздящих бесчисленное число столетий назад освещенные солнцем Эгейское и Левантийское моря.

Меня внезапно охватило чувство полной безопасности, от того, что я находился на борту этого судна среди надежных людей.

– Отличная ночь для предстоящей работы, – сказал я.

– Может, да, а может, и нет, – сказал капитан, но юмора не было в его голосе. – Я лично не думаю, что это хорошая ночь. Что касается Джона Зеймиса, то он не выбрал бы эту ночь.

Я промолчал о том, что у нас не было выбора. Вместо этого сказал:

– Вы считаете, что погода слишком ясная, не так ли?

– Нет, дело не в этом, – на минуту капитан отвернулся и отдал какие–то распоряжения явно на греческом языке. Мальчики стали отвязывать канаты от швартовых тумб причала. Капитан снова повернулся ко мне. – Извините, что я говорю с ними на нашем древнем языке. Трое из моих мальчиков приехали в эту страну меньше полугода назад. Уж очень тяжела жизнь ныряльщиков за морской губкой. Мои дорогие мальчики не будут нырять за губкой. Именно поэтому я и привез их сюда из Греции. Мне не нравится сегодняшняя погода, мистер Тальбот. Не нравится потому, что эта ночь была слишком хорошей.

– Это и мои слова.

– Нет, – он энергично покачал головой. – Слишком хорошая. Воздух чересчур спокоен. Если не считать слабого бриза, дующего с севера–запада. Это плохой признак. Вечером солнце пылало в небе. Это тоже плохой признак. Вы чувствуете, как «Метален» покачивает на легкой зыби? Когда погода действительно благоприятная, небольшие волны ударяют в борта бота каждые три–четыре секунды. А что сегодня? – он пожал плечами. – Волны ударяют в борта через каждые 12–15 секунд. Я выхожу в море из Тарапон–Спрингс вот уже 40 лет. Я хорошо знаю навигацию в этих местах, мистер Тальбот, и я сказал бы неправду, если бы стал утверждать, что какой–то человек знает эти места лучше меня. Надвигается сильный шторм.

– Сильный шторм? Во время больших штормов я чувствую себя отвратительно. Меня всегда укачивает. Скажите, было ли официальное предупреждение о том, что надвигается тропический циклон?

– Нет. Не было.

– А всегда ли перед тропическими циклонами наблюдаются признаки, о которых вы упомянули?

Капитан Зеймис не делал попыток успокоить меня.

– Нет, не всегда, мистер Тальбот. Однажды, лет пятнадцать назад, поступило предупреждение о шторме, но я не увидел никаких его признаков. Ни единого признака. Рыбаки с островов Южного Кайкоса вышли в море, и пятьдесят человек из них утонули. Но когда я обнаруживаю такие признаки, как сегодня, в сентябре, они совершенно точно предупреждают меня о приближении сильного шторма. И шторм бывает всегда. Эти признаки меня еще никогда не подводили.

Никто не хотел успокоить и ободрить меня сегодня:

– И когда же вы ожидаете шторма?

– Не знаю. Может быть, через восемь часов, а может быть, через двое суток, – он указал на запад, где сосредоточился источник обширной, медленно нарастающей маслянистой зыби.

– Ураган приходит оттуда. Ваш гидрокостюм внизу, в трюме, мистер Тальбот.

Через два часа, пройдя двадцать километров, мы подошли к месту, откуда ожидали приближения беспокоящего нас, но еще отдаленного шторма. Бот шел на максимальной скорости. Правда, максимальная скорость «Метапена» была такова, что хвастаться особенно нечем. Около месяца назад два гражданских инженера, которые дали клятву держать все в секрете, перекрыли выхлопную трубу мотора на судне подводным глушителем с оригинально выполненной системой экранов. Работа была выполнена ими отлично: уровень шума от выхлопных газов стал таким же неслышным, как человеческий шепот, но при этом наполовину уменьшилась мощность мотора. И все же судно имело достаточную скорость. Оно устремилось вперед. Что касается меня, то оно шло даже слишком быстро, и чем дальше мы углублялись в освещенный звездами залив, тем продолжительнее и глубже становились перепады моего настроения от надежды к отчаянию, и я все более убеждался в безнадежности той работы, которую должен был выполнить. Вместе с тем, кто–то все–таки должен был выполнить эту работу, и именно я, по иронии судьбы, стал человеком, вытянувшим из колоды карт джокера.

В эту ночь небо было безлунное. Мало–помалу звезды стали светлеть и исчезать с неба. Перистые облака длинными серыми полотнищами заволакивали небо. Начался дождь, не сильный, но холодный и пронизывающий. Джон Зеймис протянул мне брезентовую накидку, чтобы укрыться от дождя. И хотя на судне была кабина, мне не хотелось спускаться туда.

Видимо, я задремал, убаюканный плавным скольжением бота по воде, потом почувствовал, что дождь кончился, хотя дождевые капли все еще продолжали стекать по накидке. Кто–то тряс меня за плечо. Это был капитан, который тихо сказал:

– Вот эта нефтяная вышка, мистер Тальбот. Именно это и есть объект Х–13.

Я ухватился за мачту, подтянулся и встал. Зыбь уже доставляла неприятные ощущения и стала еще сильнее там, куда указывала рука шкипера, то есть в направлении нефтяной вышки. Указывать, где находится вышка, не было необходимости. Даже на расстоянии полутора километров объект Х–13, казалось, заполнил все небо.

Посмотрев на вышку, я отвернулся, потом снова посмотрел на нее. Она все так же возвышалась впереди. Я потерял больше, чем самое главное в жизни, мне не для кого было теперь жить, но, видимо, какая–то малость все же привязывала меня к жизни. Я стоял в боте и желал самому себе быть за пятнадцать тысяч километров от этой нефтяной вышки. Я испытывал страх. И если это был конец моего пути, молил Бога, чтобы моя нога никогда не ступала на эту вышку.

Глава 5

Раньше я слышал о таких нефтяных вышках, установленных в море. Однажды мне даже рассказывал о них человек, который их проектировал, но прежде не довелось видеть ни одной из них. И теперь, когда увидел ее, понял, что конструкция вышки, возникшая в моем представлении на основании описания ее инженером, а также фактов и статистики, – это скелет, который необходимо облечь в плоть.

Я посмотрел на объект Х–13 и не поверил своим глазам.

Вышка была громадной, на удивление угловатой и неуклюжей. Подобной конструкции мне еще не доводилось видеть. Вышка была нереальной, сверхъестественной комбинацией, созданной любителями романов Жюль Верна и любителями научной фантастики, начитавшимися романов о полетах в космическое пространство. На первый взгляд вышка, освещенная мерцающим, призрачным светом звезд, напоминала лес из громадных заводских труб, устремившихся ввысь со дна моря. На полпути вверх все трубы объединялись толстенной массивной платформой, пронзенной в нескольких местах этими трубами. Справа, у самого края платформы, была построена уходящая в небо конструкция из грациозно переплетенных балок, таинственная и кажущаяся хрупкой, словно сплетенная пауком сеть. Это была буровая вышка.

Высота вышки вдвое превышала высоту труб, на которых установлена платформа. Вышка резко выделялась на фоне ночного неба, тем более что она освещалась белыми и цветными лампочками: одни лампы имели эксплуатационное назначение, другие служили предупреждением пролетающим самолетам.

Я не принадлежу к людям, которые, чтобы убедиться в том, что их окружают не химеры, а реальные предметы, начинают щипать себя. Но если бы я был одним из них, то это была бы самая лучшая возможность и причина ущипнуть себя.

При виде этого невероятного переплетения марсианских структур, неожиданно вставших из глубины моря, самые беспробудные пьяницы, позабыв о выпивке, полезли бы на штурм этого водяного чудовища.

Трубы, насколько я знал, были металлическими мощными опорами, обладающими невероятной прочностью: каждая опора могла выдерживать вес в несколько сотен тонн. Я насчитал на вышке не менее четырнадцати таких опор. С каждой стороны платформы было по семь опор. Расстояние между первой и последней опорами – около 100 метров.

Самым удивительным было то, что эта громадная платформа была подвижной. С помощью домкрата она связывалась со второй платформой, находящейся глубоко под водой, и с опорами, поднимающимися почти до уровня буровой вышки. Опоры, закрепленные в определенных местах, опускались на самое дно моря.

Вся эта громадная платформа с построенной на ней буровой вышкой весила, вероятно, четыре или пять тысяч тонн. Огромные мощные моторы перемещали ее вверх и вниз по опорам. При перемещении вверх платформа, с которой стекала вода, могла устанавливаться на такой высоте над поверхностью моря, что даже самые высокие волны, сметающие все на своем пути во время тропических циклонов, бушующих в Мексиканском заливе, не могли достичь ее.

Все это я знал, но знать – это одно, а видеть – совсем другое.

Я так глубоко задумался, что, когда чья–то рука коснулась моей руки, вскочил на ноги, совершенно позабыв о том, где нахожусь.

– Ну как, понравилась эта громадина или нет, мистер Тальбот?

Это был капитан.

– Славная вышечка! Интересно, сколько эта игрушка стоит?! У вас есть какое–то представление о том, сколько она может стоить?

– Четыре миллиона долларов, – Зеймис пожал плечами, – а возможно, и четыре с половиной.

– Отличное вложение капитала, – сказал я, – четыре миллиона долларов.

– Вернее, восемь миллионов, – поправил Зеймис. – Ведь никто не может просто так появиться здесь и начать бурить, мистер Тальбот. Для начала надо купить землю на дне моря. Тут не менее пяти акров земли, и стоят они три миллиона долларов. Потом надо приступать к бурению скважины. Пробурить только одну скважину глубиной около трех километров обойдется в 750 тысяч долларов. Да еще если человеку повезет, если он сразу найдет нефть. – Зеймис умолк.

Восемь миллионов долларов. Да и капиталовложением это не назовешь. На такое мероприятие может решиться только азартный игрок. Ведь геологи могут ошибиться в прогнозах. И они чаще ошибаются, чем попадают в точку.

Но какой дурак поверит, что такой человек, как генерал Блер Рутвен с его репутацией, пойдет на риск и выбросит на ветер восемь миллионов долларов! Он все рассчитал точно, он намерен получить баснословный выигрыш и ради этого выигрыша готов даже на то, чтобы преступить закон.

Мне оставался один–единственный путь разведать все это. Я вздрогнул и повернулся к Зеймису:

– Вы можете подплыть к вышке? Подплыть к ней вплотную?

– Тогда надо будет пройти весь этот путь, – показал Зеймис на ближнюю к нам сторону громадного сооружения. – Вы видите корабль, пришвартованный рядом с платформой?

Я не видел корабля, но, присмотревшись, разглядел какие–то узкие, темные очертания длиной около восьмидесяти метров, кажущиеся ничтожно малыми по сравнению с громадным сооружением. Концы мачт корабля едва достигали половины высоты до палубы платформы буровой вышки.

– Наверное, очень сомнительно причалить к этому кораблю, Джон?

– Вы имеете в виду, что мы не сможем напрямую подойти к нему? Мы можем сделать большую дугу и приблизиться к кораблю с юга.

Зеймис коснулся руля, и «Метапен» повернул в сторону порта, чтобы обогнуть объект Х–13и направиться к югу. Если бы мы шли на север, то есть вправо, «Метапену» пришлось бы пройти под яркой полосой света верхних ламп и ламп, опоясывающих огромную рабочую платформу буровой вышки. Но даже на расстоянии полутора километров мы видели какие–то мужские фигуры, снующие вокруг буровой вышки, и хорошо слышали доносящийся до нашего слуха по темной поверхности воды ослабленный расстоянием шум мощных механизмов, напоминающий гул дизельных компрессоров.

По крайней мере, в этом повезло: шум был нам на руку. Мне и в голову не приходило, что на этой подвижной платформе работают 24 часа в сутки. Шум от производимых на платформе работ полностью заглушал шепот мотора нашего судна.

Бот отчаянно пробивался сквозь волны. Мы повернули на юго–запад. Длинная, поднимающаяся из глубин волна рассекалась о нос бота и ударяла справа и слева в его борта. Воду начало захлестывать через борта, и моя одежда промокала все сильнее. Я согнулся под брезентом рядом с рулем, прикурил последнюю сигарету, стараясь уберечь ее от воды, и посмотрел на капитана.

– Меня беспокоит этот корабль, Джон. Как вы думаете, есть какие–либо шансы, что он уберется отсюда?

– Не знаю. Думаю, что нет. Он привозит припасы, питьевую воду и топливо, а также глинистый раствор для буров и тысячи галлонов нефти. Приглядитесь повнимательнее, мистер Тальбот. Этот корабль – своего рода небольшой танкер. Сюда он привозит нефть для больших машин и дает электроток от своих генераторов. Позже, когда забьет фонтан, он увезет отсюда нефть.

Я выглянул из–под брезента. Похоже, что Джон прав. Это небольшой танкер. Много лет назад, когда был на войне, я видел точно такие же корабли–танкеры: высокая, искусственно приподнятая платформа, пустая центральная часть палубы, потом каюты и машинное отделение. Такие танкеры обслуживали порты.

Больше всего меня заинтересовали слова Джона, что корабль причален у нефтяной вышки.

– Я хотел бы попасть на борт этого корабля, Джон. Как вы думаете, это возможно? – У меня не было большого желания пробираться на борт корабля, но я знал, что должен это сделать. Мне никогда не приходила в голову мысль о том, что здесь более или менее постоянно может быть пришвартован какой–то корабль. Теперь я столкнулся с этим фактом, и он стал для меня самым важным, ему следовало уделить особое внимание.

– Но… но мне сказали, что вы хотели попасть на нефтяную вышку, мистер Тальбот, а не на корабль.

– Да, это так, но я решил побывать на вышке немного позже. Вы могли бы подвезти меня к кораблю?

– Можно попытаться, – хмуро сказал Зеймис. – Сегодня плохая ночь, мистер Тальбот.

Подумать только, и он говорил мне об этом! Для меня эта ночь была просто ужасной. Но я промолчал.

Бот находился как раз напротив центра одной из длинных сторон платформы, и я видел, что массивные стальные колонны, поддерживающие ее, были расположены не совсем симметрично, как мне показалось вначале. Между четвертой и пятой громадными опорами с каждой стороны был зазор шириной около десяти метров. И в этих местах платформа имела впадину, расположенную на гораздо более низком уровне, чем основная палуба. На этом более низком уровне тонкое, длинное, сигарообразное очертание подъемного крана было равным по высоте колоннам. Корабль был пришвартован к этой низкой палубе, соединяющей четвертую и пятую колонны.

Через пять минут, изменив курс, судно снова пошло прямо к югу нефтяной вышки.

Неприятная зыбь осталась позади, но у нас не было времени привыкнуть к сравнительному комфорту: капитан снова повернул руль, и бот направился на северо–запад.

Мы взяли курс прямо в направлении платформы и прошли всего в десяти метрах от носа пришвартованного к нижней палубе корабля. Едва не зацепив опору, находящуюся в тридцати сантиметрах от бота, оказались прямо под массивной платформой буровой вышки.

Один из молодых греков, черноволосый, бронзовый от загара юноша по имени Эндрю, занимался чем–то на носу бота. Когда мы поравнялись со второй со стороны моря колонной, он тихо окликнул Джона и одновременно с силой бросил как можно дальше в воду спасательный пояс, прикрепленный к тонкой веревке, намотанной на катушку. Джон сбросил обороты мотора до минимальных, и «Метапен», подгоняемый волнами, начал медленно дрейфовать назад, обходя колонну. В это же время спасательный пояс тоже двигался назад, огибая колонну с другой стороны. Вскоре веревка полностью обхватила колонну. Эндрю подхватил багром спасательный пояс и стал втягивать его на палубу бота. Конец тонкой веревки был связан с толстым канатом из манильской пеньки. Выбрав веревку и обхватив колонну канатом, Эндрю надежно привязал к ней «Метапен». Мотор бота работал на низких оборотах, уменьшая натяжение троса при все возрастающем приливе.

Никто не слышал, никто не видел нас: по крайней мере, так нам казалось.

– Постарайтесь обернуться как можно быстрее, – тихо и взволнованно сказал Джон. – Не знаю, сколько мы еще сможем ждать. Чую, что надвигается шторм.

Он нервничал. Я тоже. Нервничала вся команда. Но Джону не оставалось ничего другого, как ждать, сидя в боте. Никто не собирался оглоушить его ударом по голове, связать веревками и бросить в Мексиканский залив.

– Не волнуйтесь, – ободряюще сказал я.

Хотя уж если кто и волновался, то это был я.

Сняв пиджак, под которым был заранее надетый гидрокостюм, застегнул молнии спереди у горла и на манжетах костюма, накинул на плечи кислородный аппарат и затянул ремни. Взяв в одну руку маску, а в другую пиджак, брюки и шляпу, я осторожно шагнул через борт бота в резиновую надувную лодочку, которую кто–то из команды заранее опустил на воду рядом с бортом бота. Эндрю уже сидел на корме этой хлипкой лодчонки, держа в руке веревку. Как только я уселся в лодке, он начал понемногу отпускать веревку, привязанную к планширу «Метапена». Прилив быстро уносил нас под мрачную громаду платформы. По мере продвижения Эндрю все больше отпускал ее. Грести веслом в резиновой лодчонке при сильном течении довольно трудно, а грести против течения вообще невозможно. Было бы в сто раз легче добраться до «Метапена», перебирая веревку руками и подтягиваясь. Я шепнул Эндрю одно слово, и он, зафиксировав веревку, сделал поворот. Все еще находясь в глубокой тени, мы приблизились к борту корабля, стоящего вплотную к массивным опорам. Платформа, нависая над опорами, отбрасывала тень. Она была над нами на высоте трех метров. Свет ламп на вышке и верхней палубе едва достигал дальней стороны верхней палубы корабля. Остальная часть корабля была погружена в глубокую тьму, если не считать дорожки света на полубаке, проникающего из прямоугольной щели верхней платформы. Через эту щель проходили вертикальные сходни, представляющие собой зигзагообразную лестницу, установленную в металлическом коробе и очень похожую на пожарную лестницу. Короб с лестницей можно было поднимать и опускать в зависимости от прилива или отлива.

Эта лестница словно специально предусмотрена для меня.

Корабль был глубоко погружен в воду, ребристые нефтехранилища находились высоко, но планшир достигал только до пояса. Я вынул из кармана фонарик–карандаш и поднялся на борт. Продвигался вперед в полной темноте, если не считать тусклого отблеска света на корме. Борт корабля вообще не был освещен, не было даже навигационных и якорных огней. И только иллюминация на буровой вышке сверкала, как рождественская елка, на которой огней было больше чем достаточно.

Движущиеся в глубоких пазах раздвижные двери выходили на приподнятый полубак. Я потянул за верхний и нижний болты одной из створок, подождал, пока мне поможет слабая бортовая качка, и толкнул дверь назад так, чтобы в образовавшуюся щель пролезла моя голова и рука с фонариком. Я увидел пустые бочки с краской, канаты, пиломатериалы, тяжелые цепи. Это напоминало складское помещение. То, что я увидел в нем, не представляло для меня ни малейшего интереса. Я задвинул створку двери, вставил в гнезда болты и снова отправился на поиски…

Пробрался на корму над цистернами. Там были поднимающиеся двери с большими защелками, выступающими над поверхностью дверей. Я увидел продольные и поперечные трубы различных размеров. На трубах, на соответствующей высоте, были большие маховики, предназначенные для открытия и закрытия вентилей, и ребристые вентиляторы. Продвигаясь по корме, я налетал почти на каждый вентилятор и прочувствовал их своей головой, коленными чашечками и голенями. Казалось, что прокладываю себе путь через девственные джунгли. Металлические девственные джунгли. Но я упорно продвигался вперед. Надо удостовериться, что на корме нет ни люков, ни трапов, размеры которых равнялись бы размерам человеческого тела.

На корме тоже не нашел ничего интересного. Большую часть палубы и надстройки занимали каюты. Один большой люк каюты, напоминающий вагонную дверь, был застеклен и имел пару открытых форточек. Я включил фонарик и осветил люк. Внутри были только моторы. Значит, люк тоже отпадал. Отпадал, как и вся верхняя палуба.

В лодке терпеливо ждал Эндрю. Я скорее почувствовал, чем увидел, его вопрошающий взгляд и покачал головой. Мне незачем было качать головой. Когда он увидел, что я натягиваю на голову резиновый шлем и надеваю кислородную маску, ему уже не требовалось ответа. Он помог мне обвязать вокруг талии спасательный шнур, и на это ушла целая минута: резиновую лодку раскачивало на волнах так сильно, что каждый из нас мог работать только одной рукой, а другой держался за борт лодки, чтобы не упасть.

Если пользоваться при погружении кислородным баллоном, то самая большая глубина, на которую можно опуститься, – не более восьми метров. Но учитывая, что корабль был погружен в воду на четыре – пять метров, у меня был достаточный запас глубины. Поиски под водой провода или чего–то, прикрепленного к проводу, оказались гораздо легче, чем я предполагал, так как даже на глубине около пяти метров влияние волн было почти незаметно.

Эндрю все время вытравливал спасательный шнур, то ослабляя, то натягивая его, чтобы следить за каждым моим передвижением. Создавалось впечатление, что он выполнял эту работу всю свою трудовую жизнь, а кстати, так и было на самом деле.

Я дважды внимательно осмотрел днище и борта корабля от носа до кормы, освещая каждые полметра мощным фонарем, предназначенным для подводных работ. Возвращаясь после второго осмотра, увидел на полпути огромную мурену, которая выплыла из темноты, куда не достигал свет фонаря, и ткнулась головой со злыми немигающими глазами и ядовитыми зубами прямо в стекло фонаря. Я пару раз мигнул фонарем, и она уплыла.

Больше я ничего не увидел и, почувствовав себя усталым, вернулся к надувной лодке. Влез в нее, думая о том, что пятнадцать минут интенсивного плавания, да к тому же еще с кислородным снаряжением, заставили бы выдохнуться любого человека. Вместе с тем я отлично знал, что если бы нашел то, что искал, усталость прошла бы сама собой. Я все поставил на карту, чтобы обнаружить это, и, вернувшись без находки, чувствовал себя разочарованным, измученным, опустошенным и отчаявшимся. К тому же я совсем замерз, и мне очень хотелось курить. Представил себе потрескивающие поленья горящего камина, подумал о горячем кофе, от которого вверх поднимается пар, и долгом–долгом безмятежном сне. Снова подумал о Германе Яблонском, мирно спящем в доме генерала в удобной кровати из красного дерева.

Я стащил маску, сбросил кислородные баллоны. Потом снял с ног ласты и надел ботинки онемевшими негнущимися пальцами, бросил на палубу корабля брюки, пиджак и шляпу, подтянулся, влез на палубу и облачился в собственный костюм. Через три минуты, мокрый насквозь, как одеяло, которое только что вытащили из стиральной машины, подошел к лестнице, ведущей на палубу буровой вышки. Палуба находилась в 30 метрах над головой.

Плывущие по небу серые тучи перекрыли свет звезд, но этот призрачный свет все равно не помог бы. Мне казалось, что висящая над головой лампа была слишком слабой, чтобы освещать лестницу, но это было не так. Просто она находилась слишком далеко от лестницы. На расстоянии трех метров от платформы обнаружил, что это не лампа, а прожектор. А что если они охраняют эту лестницу? Что я скажу, если меня задержат? Скажу, что я еще один инженер с танкера и что меня мучает бессонница? Скажу, что я стою здесь и сочиняю правдоподобный рассказ, в то время как с моих брюк, надетых прямо на гидрокостюм, стекают струйки воды, образуя под моими ногами лужу? Что я скажу людям, с интересом разглядывающим мой блестящий от воды резиновый водолазный костюм, тогда как вместо него положено быть рубашке и галстуку? У меня не было пистолета, а я уже отлично усвоил, что любой человек, так или иначе связанный с генералом Рутвеном и Вилэндом, едва продрав глаза, наденет первым делом кобуру на ремне и только потом натянет носки: все, кого мне довелось встретить из этой компании, были самыми настоящими складами оружия. Что если кто–то из этих людей направит на меня пистолет? Побегу ли я вниз по этим ста тридцати ступенькам, чтобы кто–то спокойненько перехватил меня внизу? Впрочем, и бежать–то некуда: пожарная лестница – единственное убежище, защищенное с трех сторон, и только ее четвертая сторона выходит на море. Если прыгну, то приземлюсь где–то вблизи от вентилей и труб на танкере. Я пришел к выводу, что более или менее разумному человеку остается только один выход – броситься вниз, не дожидаясь дальнейшего развития событий.

Я стал подниматься вверх. Там не было ни живой души. Трап кончался закрытой с трех сторон площадкой: одна сторона ограждена перилами, две Другие – высокими стальными стенками. Четвертая сторона выходила прямо на палубу, где стоял кран. Все, что я видел на палубе, ярко освещено; слышался шум работающих машин и голоса мужчин, находящихся в десяти метрах от меня. Мысль оказаться в гуще этой толпы пришлась мне не по вкусу, и я стал искать путь к отступлению. И тут же нашел его. Рядом находилась стальная перегородка высотой около семи метров, в которую были вмонтированы скобы. Тесно прижимаясь к перегородке, поднялся по этим скобам наверх, прополз несколько метров и, очутившись под прикрытием одной из громадных колонн, поднялся на ноги.

Моим глазам открылась вся панорама буровой вышки.

В сотне метров к северу, на большой приподнятой платформе, находилась буровая вышка, кажущаяся еще более внушительной и массивной от расположенных у ее основания кабин управления буровой и снующих под платформой людей. Я предполагал, что под этой платформой расположен генератор, вырабатывающий электроэнергию, и жилые помещения. Меньшая платформа была на южной стороне, и именно на ней я стоял сейчас. Она была почти пустой и имела только полукруглую площадку, которая, выходя за пределы платформы, нависала над поверхностью моря с юга. Назначение этого большого, ничем не занятого пространства на какую–то минуту озадачило меня, но потом я вспомнил: Мэри Рутвен говорила, что генерал обычно летал с вышки на берег и с берега на вышку вертолетом. Вертолету требовалось место для посадки. Эта платформа и была предназначена для посадки.

На основной палубе между двумя платформами, почти у моих ног, мужчины, используя кран на гусеничном ходу, передвигали большие бочки и опускали их в ярко освещенное отверстие, находящееся на полпути от высокой перегородки на северной платформе. Нефть будут перекачивать на борт корабля, поэтому в этих бочках могла находиться только «грязь», то есть химическая смесь баритов, добавляемая под давлением в цементный раствор для формирования наружных стенок при бурении с целью предотвращения осыпания грунта. Там было множество таких бочек для хранения «грязи». Большая часть бочек была открыта. Они занимали всю ширину палубы. Именно здесь могло быть то, что мне нужно.

Я направился к дальней стороне южной платформы, обнаружил еще один трап и спустился по нему на палубу. Теперь от моей осторожности и бесшумного передвижения ничего не зависело. Наоборот, это могло показаться подозрительным.

Самым важным теперь был фактор времени: погода заметно ухудшилась, ветер стал вдвое сильнее, чем полчаса назад.

Возможно, капитан Зеймис будет вынужден отплыть, не дождавшись меня.

Эти печальные мысли лишали надежды на будущее. Вернее, на свое собственное будущее: капитан и его люди уйдут в море, а я останусь здесь. Выбросив эти мысли из головы, подошел к первому хранилищу.

Дверь открывалась при помощи тяжелой стальной щеколды. Других замков не было. Я отодвинул щеколду, толкнул дверь назад и вошел внутрь в кромешную тьму. Включил фонарь, тут же нашел выключатель, включил свет и огляделся.

Длина хранилища – около тридцати метров. На почти пустых, расположенных с двух сторон стеллажах сложено в штабеля около сорока труб с резьбой на концах. Трубы такой же длины, как и длина помещения. Почти на самом конце труб были глубокие выемки, словно трубы прогрызли чьи–то мощные металлические клыки. Ничего больше в этом помещении не было. Я выключил свет, вышел из хранилища, запер дверь и почувствовал на своем плече чью–то тяжелую руку.