Частный детектив Выпуск 4

– Не могу точно ответить. Все началось, когда мы в конце апреля прошлого года отправились в Вест–Индию отдыхать на нашей яхте «Искусительница». На Ямайке, в городе Кингстоне, отец получил уведомление от адвоката, что мама просит дать ей официальный развод. Возможно, вам довелось слышать об этом, – с трудом продолжала она, – ведь в Северной Америке не было ни одной газеты, в которой не печатали бы об этом. В некоторых газетах статьи были особенно злобные и бесцеремонные.

– Вы хотите сказать, что генерала считали образцовым гражданином Штатов и многие годы его брак с вашей матерью – идеальным браком?

– Да, что–то в этом роде. Они стали настоящей мишенью для желтой прессы, – горько сказала она. – Не знаю, что произошло с мамой, нам всегда было так хорошо вместе. На этом примере я убедилась, что дети никогда не знают об истинных отношениях своих родителей.

– Дети?

– Я говорила вообще о подобных случаях, – голос ее был усталым, безнадежным, это был голос человека, потерпевшего в жизни тяжелое фиаско. Да и выглядела она соответственно своим словам. Мэри Рутвен действительно была сбита с толку неожиданной переменой судьбы, иначе она никогда бы не стала говорить на эту тему с незнакомым человеком. – Но что касается нашей семьи, то у меня есть сестра. Ее зовут Джин, она на десять лет моложе меня. Похоже, что она будет жить с матерью. Юристы все еще работают над составлением условий бракоразводного процесса, но я надеюсь, что его не будет, – она натянуто улыбнулась. – Вы не знаете Рутвенов из Новой Англии, мистер Тальбот, но если бы их знали, то знали бы и то, что некоторые слова начисто отсутствуют, в их лексиконе. Одно из этих слов развод.

– И ваш отец не сделал ни единой попытки, чтобы помириться?

– Он дважды пытаются повидаться с мамой. Эти попытки были безрезультатны. Она не хочет видеть его. Она не хочет видеть даже меня. Она куда–то уехала и никому, если не считать отца, неизвестно, где находится. Если есть деньги, это устроить нетрудно. – Упоминание о деньгах направило ее мысли в совершенно иное русло.

Когда она заговорила снова, в голосе звучали двести восемьдесят пять миллионов долларов, а с лица снова проглянула «Мейфлауэр», на которой ее предки прибыли в Штаты.

– Не могу понять, что дает вам право интересоваться личными делами нашей семьи, мистер Тальбот.

– Я тоже не понимаю, зачем вы рассказываете мне о Них, – голос мой был таким, словно я просил у нее извинения. – Возможно, я тоже читал желтую прессу. Меня ваши дела интересуют постольку, поскольку они касаются Вилэнда. Он появился на горизонте как раз в это время, не так ли?

– Да, приблизительно в это время. Через неделю или две. Отец был в ужасном состоянии и, чтобы отвлечься, готов был выслушать любое деловое предложение, только бы не думать о своих семейных неурядицах.

– И, скорее всего, он был в таком состоянии, что не вникал в дела и не мог трезво судить об этих деловых предложениях. Иначе бы не пустил Вилэнда на порог. Вилэнд хочет казаться большим боссом: посмотрите на фасон стрижки его усов, на то, как он демонстрирует платки в нагрудном кармане. Он, несомненно, прочел все книги об Уолл–стрите и в течение многих лет ни разу не пропустил ночного субботнего сеанса в кино. Вилэнд учитывает все мелочи, чтобы совершенствовать свой внешний вид. Значит, Вилэнд не так давно появился на сцене?

Она молча кивнула. Мне казалось, она вот–вот расплачется. Слезы могут растрогать меня, но не тогда, когда времени в обрез. А сейчас отчаянно не хватало времени. Я выключил свет, подошел к окну, открыл одну ставню и посмотрел наружу. Ветер совсем разбушевался, дождевые капли били в стекло, маленькие торопливые ручейки стекали по раме. Но самое главное было то, что на востоке темнота стала окрашиваться в серые тона. Близился рассвет. Я отвернулся, закрыл ставню, включил свет и посмотрел вниз на утомленную девушку.

– Как вы думаете, смогут они отправиться сегодня на вертолете на объект Х–13? – спросил я.

– Вертолеты летают практически в любую погоду, – ответила Мэри. – А вам кто–то сказал, что они полетят сегодня?

– Сегодня полечу я. – Хитрить было ни к чему. – Может быть, теперь вы все же скажете правду, зачем вам понадобилось встретиться с Яблонским.

– Вы хотите знать правду?

– Вы сказали, что у него доброе лицо. Может быть, это так, а может, нет. Но доброе лицо еще не причина, чтобы быть откровенной.

– Я ничего не скрываю. Честное слово, ничего не скрываю. Все дело в том, что у меня сдали нервы и я очень тревожусь. Услышала кое–что о нем и решила…

– Давайте ближе к делу, – грубо оборвал я.

– Вы знаете, что библиотека оборудована подслушивающим устройством?

– Да, слышал об этом. Схема подслушивающего устройства меня не интересует, мисс.

Ее бледные щеки слегка порозовели.

– Очень сожалею. Я была в кабинете, находящемся рядом с библиотекой и, сама не знаю зачем, включила подслушивающее устройство. – Я усмехнулся: малышка не прочь послушать чужие разговоры. – В библиотеке были Вилэнд и Ройял, они говорили о Яблонском.

Я уже не улыбался.

– Они следили за Яблонским, когда утром он уехал в Марбл–Спрингс. Он зашел в слесарную мастерскую, их это удивило.

Я мог бы дополнить их сведения: Яблонский ездил в город, чтобы заказать дубликаты ключей и купить веревку, а также основательно переговорить по телефону. – Он пробыл в мастерской около получаса. Человек, который следил за ним, тоже вошел в мастерскую.

Потом Яблонский вышел из мастерской, а тот человек, который преследовал его, куда–то исчез, – она слабо улыбнулась. – Скорее всего, Яблонский заметил слежку и принял меры.

Я уже не улыбался. Понизив голос, спросил:

– Откуда они узнали об этом? Насколько я понял, человек, следивший за Яблонским, так и не появился, не правда ли?

– За Яблонским следили три человека. Двоих из них он не заметил…

Я устало кивнул:

– И что было потом?

– Яблонский пошел на почту. Я сама видела, как он вошел внутрь, когда отец и я шли в полицию. Отец настаивал, чтобы я рассказала, как вы похитили меня и как я добралась до дома. Кажется, Яблонский взял несколько телеграфных бланков, зашел в кабину, заполнил бланк и отправил телеграмму. Один из людей Вилэнда, дождавшись ухода Яблонского, взял верхний бланк из оставшихся в кабине, на котором остались отпечатки текста телеграммы, и принес его сюда. Из разговора Вилэнда и Ройяла я поняла, что Вилэнд обработал этот листок каким–то порошком и держал его под светом лампы.

Значит, даже Яблонский мог совершить оплошность! Но будь на его месте, я совершил бы то же самое, сделал точно такую же ошибку. Обнаружив слежку и обезвредив человека, который следил за мной, я бы подумал, что теперь все в порядке, и успокоился бы. Да, Вилэнд – человек умный и предусмотрительный, возможно, он перехитрил бы и меня. Я спросил девушку:

– Вы слышали что–нибудь еще из их разговора?

– Совсем немного. Из услышанного я поняла, что они расшифровали почти всю телеграмму, но ничего не поняли. Наверное, текст был закодирован, – она внезапно замолчала, облизнула пересохшие губы и сказала: – Адрес, конечно, не был закодирован.

Я прошел в дальний угол комнаты:

– Да, адрес не был закодирован. – С высоты своего роста я посмотрел на нее. Я знал ответ на свой следующий вопрос, но должен был задать его девушке. – И какой же был адрес?

– Мистеру Д. С. Куртину, Федеральное бюро расследований. Именно из–за этого я и пришла. Я знала, что должна предупредить мистера Яблонского. Мне кажется, что ему угрожает серьезная опасность, мистер Тальбот. Что же касается разговора Вилэнда и Ройяла, то больше ничего мне не удалось услышать, так как кто–то вошел в коридор, и я выскользнула из комнаты в боковую дверь.

Последние пятнадцать минут я ломал голову над тем, как сообщить ей новость о Яблонском, и теперь, наконец, решился.

– Вы опоздали, – я не хотел, чтобы голос мой звучал резко и холодно, но он был именно таким. – Яблонский мертв. Убит.

Они пришли за мной в восемь утра на следующий день, Ройял и Валентине.

Я был полностью одет, если не считать пальто, и моя рука, на которую был надет один–единственный наручник, была пристегнута к кровати. Ключ от наручников я выбросил вместе с тремя ключами – дубликатами, которые мне передал Яблонский, после того, как запер все двери.

У них не было причины обыскивать меня, и я, как никогда раньше, надеялся, что они не станут этого делать. После того, как ушла заплаканная, подавленная Мэри, которая против воли дала мне обещание, что наш разговор она сохранит в тайне даже от отца, я сел и тщательно все обдумал. Мои мысли до сих пор кружились по замкнутому кругу, и я так глубоко увяз в своих размышлениях, что уже не видел просвета. Именно в то время, когда голова вообще отказалась работать, меня, как молния, озарила яркая вспышка, блеснувшая в мрачной безысходности рассуждений: ослепительно яркая вспышка то ли интуиции, то ли здравого смысла. С тех пор, как попал в этот дом, я почувствовал такое озарение впервые. В течение получаса сидел и все обдумывал. Потом взял листок тонкой бумаги и на одной его стороне написал длинное послание. Свернул бумагу несколько раз, пока она не превратилась в узенькую полоску, запечатал ее клейкой лентой и написал домашний адрес судьи Моллисона. Потом приблизительно на половине длины я перегнул бумагу пополам, спрятал ее на шее под галстуком и опустил воротник рубашки. Когда они пришли за мной, я немногим меньше часа пролежал в кровати, хотя не вздремнул ни на минуту.

Услышав, что дверь отпирают ключом, притворился крепко спящим. Кто–то грубо встряхнул меня за плечо.

Я не прореагировал. Он встряхнул меня снова. Я пошевелился. Сочтя этот прием малоэффективным, он перестал трясти меня и сильно ударил ладонью по лицу. Достаточно. Надо во всем знать меру. Я застонал, заморгал глазами, сморщился, словно от боли, и наполовину приподняло я в кровати, потирая свободной рукой лоб.

– Вставайте, Тальбот, – если не считать верхней левой стороны его лица, где красовался миниатюрный закат солнца, расцвеченный всеми тонами индиго, Ройял выглядел как обычно и казался спокойным и уравновешенным. Видимо, он прекрасно отдохнул: еще один мертвец не потревожил его совести и не лишил сладких сновидений. Я с удовольствием увидел, что рука Валентине все еще болталась на перевязи: это поможет мне устранить его и превратить из настоящего в бывшего телохранителя мисс Мэри.

– Поднимайтесь! – повторил Ройял. – Почему это вы щеголяете в одном наручнике?

– Что? – я потряс головой точно так, как отряхивается только что вылезшая из воды собака. Потом отлично сыграл роль человека удивленного и наполовину одурманенного. – Какой гадости я наелся вчера за обедом?

– За обедом? – Ройял едва заметно улыбнулся – Вы и ваш тюремщик вчера пили только виски. Осушили целую бутылку. Можете считать, что это и был ваш вчерашний обед.

Я медленно кивнул. Ройял чувствовал себя в полной безопасности. Он знал, что ему ничего не угрожает: если я получил свою порцию виски из этой бутылки, то мои воспоминания о том, что произошло незадолго до того, как я отключился, будут весьма туманными. Я хмуро посмотрел на него и показал глазами на наручник:

– Снимите эту проклятую штуковину! Вы слышали, что я сказал?

– Почему на вас только один наручник? – спросил Ройял.

– Какое имеет значение, сколько на мне наручников, один или двадцать? – раздражено спросил я. – Ничего не помню. Наверное, Яблонский спровадил меня сюда в большой спешке и ему удалось найти только один наручник. Мне кажется, что он не очень–то хорошо чувствовал себя, – я опустил голову на руки и стал растирать, чтобы привести ее и глаза в норму. Сквозь пальцы я увидел, как Ройял медленно кивнул в знак того, что понимает мое состояние. Я почувствовал, что разыграл эту сцену правильно. Именно так поступил бы Яблонский, если бы почувствовал, что с ним происходит что–то непонятное: он из последних сил сделал бы все, чтобы обеспечить мою безопасность, а уж потом отключился бы.

Наручник сняли. Проходя через комнату Яблонского, я, словно невзначай, посмотрел на стол. Бутылка из–под виски все еще стояла на столе. Пустая. Ройял или Вилэнд учли все.

Мы вышли в коридор. Ройял шел впереди, я за ним, а Валентине за мной. Внезапно я замедлил шаги, и Валентине уперся пистолетом мне в ребра. Все, что делал Валентине, не отличалось мягкостью, но на этот раз он сравнительно слабо двинул меня пистолетом. Мой громкий крик боли был бы оправдан, если бы этот удар был раз в десять сильнее. Я остановился, и Валентине врезался в меня. Ройял резко обернулся, сделал какое–то неуловимое движение, и у него в руке молниеносно появился смертельно опасный, маленький, словно игрушечный, пистолет.

– Что происходит? – холодно спросил он. Голос был ровным и спокойным. Как бы я хотел дожить до того дня, когда Ройяла схватят, и я увижу страх в его глазах. Страх за свою судьбу.

– Вот что происходит, – стиснув зубы, проговорил я. – Держите свою дрессированную обезьяну подальше от меня, Ройял, или я разорву ее на куски независимо от того, будет он с пушкой или без нее.

– Оставь его, Гюнтер, – спокойно сказал Ройял.

– Послушайте, босс, да я почти не прикоснулся к нему. – Если не считать низкого лба человекообразной обезьяны, сломанного носа, следов от оспы и шрамов, то на лице Валентине почти не оставалось места для выражения чувств, и все же оно пыталось выразить удивление и острое чувство несправедливости. – Я просто немного толкнул его…

– Знаю, – Ройял уже двинулся дальше. – Сказано тебе, отстань.

Ройял первым подошел к лестничной площадке и спустился на несколько ступенек. Я, подходя к лестничной площадке, резко замедлил шаги, и снова Валентине налетел на меня. Развернувшись на каблуках, я резко ударил его по руке и выбил пистолет, который упал на пол. Валентине нырнул вниз, чтобы подхватить пистолет левой рукой, и заорал от боли: каблук моей правой ноги с силой опустился ему на пальцы, расплющив их на металлическом полу. Я не слышал, как хрустнули кости, но прибегать к таким крутым мерам и не требовалось, так как обе руки Валентине все равно вышли из строя. Теперь Мэри Рутвен потребуется новый телохранитель.

Я не пытался нагнуться и поднять пистолет, не пытался сделать ни единого движения. Я слышал, как Ройял медленно поднимается по лестнице.

– Отойдите от пистолета, – приказал он. – Оба отойдите.

Мы отошли. Ройял поднял пистолет, отступил в сторону и жестом показал, чтобы я спускался по лестнице впереди него. Я не знал, что у него в голове: выражение лица не выдавало его мыслей. Он не сказал больше ни слова, даже не удостоил взглядом окровавленную руку Валентине.

Генерал, Вилэнд и Лэрри–наркоман ждали нас в библиотеке. Выражение лица генерала рассмотреть было невозможно, так как его наполовину скрывали усы и борода, но глаза были красные, а кожа за те тридцать шесть часов, что я не видел его, приобрела какой–то мертвенно–серый оттенок. Впрочем, возможно, это была игра моего воображения. Все выглядело для меня не так в это утро. Вилэнд был изысканным и элегантным, и хотя на его лице играла улыбка, она не обманула меня: он был жестким, как всегда. Чисто выбрит, глаза ясные, отлично скроенный темно–синий костюм сидел на нем безупречно. Костюм дополняла белая рубашка и красный галстук. Он был образцом денди. Что же касается Лэрри, то он ничем не отличался от того Лэрри, каким я привык его видеть постоянно: бледное лицо, бессмысленные глаза наркомана. Он ходил взад и вперед позади стола. Правда, сегодня дергался меньше, чем обычно, и даже улыбался. Я сделал вывод, что он хорошо позавтракал, и в основном героином.

– Доброе утро, Тальбот – сказал Вилэнд. Преступники экстра–класса в наши дни считают, что быть вежливыми так же необходимо, как кричать и бить по голове. Многие даже считают, что быть вежливыми целесообразнее, чем прибегать к побоям, так как это приносит лучшие результаты.

– В чем причина шума, Ройял? – осведомился Вилэнд.

– Это все Гюнтер, – Ройял безразлично кивнул в сторону Валентине, который только что вошел в комнату. Левой рукой он поддерживал правую и стонал от боли.

– Гюнтер слишком сильно толкнул Тальбота, и тому не понравилось.

– Убирайся со своими стонами куда–нибудь подальше, – холодно сказал Вилэнд.

Потом он внезапно превратился в доброго самаритянина и спросил меня:

– Наверное, вы мерзко себя чувствуете, Тальбот, и поэтому так раздражительны? – Теперь уже не предпринималось никаких попыток притворяться, что хозяин положения Вилэнд и что он имеет равные с генералом права в его собственном доме. Генерал Рутвен, не говоря ни слова, стоял сзади Вилэнда безучастный и полный чувства собственного достоинства. Это в какой–то степени было трагично. А возможно, мне это только казалось: я мог и ошибаться в генерале. Жестоко, фатально ошибаться.

– Где Яблонский? – поинтересовался я.

– Яблонский? – Вилэнд лениво приподнял бровь. Даже отличный актер Джордж Рафт не смог бы лучше выразить чувство удивления. – А собственно, кто такой для вас Яблонский, Тальбот?

– Мой тюремщик, – коротко ответил я. – Где он?

– Вы, кажется, очень хотите знать это, Тальбот? – он посмотрел на меня долгим изучающим взглядом, и мне это совсем не понравилось. – Я уже видел вас где–то раньше, Тальбот. Генерал тоже. Я очень бы хотел вспомнить, кого вы напоминаете мне.

– Дональда Дика, – это было действительно опасное утверждение. – Так где Яблонский?

– Уехал. Исчез со своими семьюдесятью тысячами.

Слово «исчез» было весьма неосторожным со стороны Вилэнда, но я сделал вид, что не заметил его.

– Где он?

– Вы нагоняете на меня скуку своими повторными вопросами, – он щелкнул пальцами. – Лэрри, неси телеграммы.

Лэрри, взяв со стола какие–то бумаги, передал их Вилэнду, по–волчьи оскалился, глядя мне в лицо, и возобновил свое хождение взад–вперед по комнате.

– Генерал и я – люди очень осторожные, Тальбот, – продолжал Вилэнд. – Некоторые назвали бы нас людьми, которые всех подозревают. Впрочем, осторожность и подозрительность – понятия очень близкие. Мы навели о вас справки. Запросили материалы из Англии, Голландии и Венесуэлы, – он помахал бумагами. – Ответы на запрос пришли сегодня утром. Нам сообщают, что вы тот, за кого себя выдаете, один из лучших в Европе экспертов по подводным погружениям. Поэтому теперь мы можем продвинуться вперед и использовать вас. Мы больше не нуждаемся в Яблонском и отпустили его сегодня утром. С чеком. Он сказал, что предполагает отправиться путешествовать по Европе.

Вилэнд был спокоен, убедителен и казался откровенным. Полностью откровенным. Он мог бы заставить даже самого Святого Петра поверить ему. Я выглядел так, как в моем представлении выглядел бы Святой Петр, которого пытались убедить в том, что дело обстоит именно так, но потом я не сдержался и наговорил массу вещей, которые Святой Петр никогда бы не произнес, и в конце концов злобно прорычал:

– Этот Яблонский – грязный лгун!

– Яблонский? – он снова поднял бровь в стиле Джорджа Рафта.

– Да, Яблонский. Подумать только, я поверил этому обманщику! Целых пять минут выслушивал его. Он обещал мне…

– И что же он обещал? – тихо спросил Вилэнд.

– Хорошо, скажу. Теперь это уже никому не повредит, – проворчал я. – Он сказал, что я нахожусь здесь для того, чтобы совершить головокружительный прыжок. Он сказал, что те обвинения, из–за которых его уволили из Нью–Йоркской полиции, были сфабрикованы. Он думает, вернее сказал, что думает, что сможет доказать это, если представится случай допросить некоторых полицейских и проверить кое–какие полицейские досье. – Я снова стал ругаться. – Подумать только, и я поверил ему…

– Вы отклоняетесь от темы, Тальбот, – резко прервал Вилэнд. Он смотрел на меня очень внимательно, словно изучая. – Продолжайте.

– Яблонский хотел заставить меня работать на него. Он думал, что если поможет мне, то я буду вынужден помогать ему. Целых два часа в нашей комнате он пытался вспомнить старый код Федерального бюро, а потом настрочил телеграмму в какое–то агентство с предложением представить в распоряжение этого агентства какую–то весьма интересную информацию о генерале Рутвене в обмен на шанс предоставить ему для изучения досье на некоторых людей. Каким же я был идиотом, решив, что он действительно намерен действовать подобным образом!

– А вы, случайно, не запомнили фамилию человека, которому была адресована телеграмма?

– Нет.

– А может, вы попытаетесь вспомнить ее, Тальбот? Тогда вам, возможно, удастся купить то, что очень дорого для вас, – жизнь.

Я бессмысленными глазами посмотрел на него и потом уставился в пол. В конце концов, не поднимая глаз, я сказал:

– Катин, Картин, Куртин… Да, именно так – Куртин Д. С.

– И все, что он предлагал, – это информация, если его условия будут соблюдены?

– Да, только информация.