Помоги проекту - поделись книгой:
Мгновенье кюре колебался, — ему так хотелось громко высказать все, что наболело у него на сердце. Но из его груди вырвался только тихий стон, и наконец взяв себя в-руки, он заговорил прерывающимся голосом:
— Мы все знаем, что епископы очень важные господа! Что они презирают бедных сельских священников и даже не хотят их выслушать. Их уши открыты только для богатых и знатных… Так попросим же у бога, чтобы он обратил нашего сеньора, чтобы впредь он не грабил и не обижал бедных!
Де Клери вскочил с места и схватился за рукоятку меча. Дерзость священника была неслыханной. Крестьяне в испуге склонили головы еще ниже и быстро зашептали молитвы, многие женщины стали всхлипывать. Всем казалось, что рухнут стены и своды, что сейчас наступит конец мира. Но сеньор ничего не сказал и ничего не сделал. Громко звеня шпорами, он в гневе вышел из церкви, сопровождаемый своими рыцарями. Священник неподвижно стоял на кафедре с побледневшим лицом. Пламя свечей вдруг заколыхалось, будто кто-то хотел их погасить, — это пронеслась волна тихих вздохов облегчения сотни людей, потом раздалось шарканье ног по плитам пола, и церковь опустела.
На священника последовала новая жалоба сеньора. На этот раз архиепископ вызвал Мелье к себе и обошелся с ним очень грубо, но священник не сдавался.
Его ссора с сеньором затянулась, и они жили как два врага. Архиепископ стал плохо относиться к Мелье, сеньор постоянно оскорблял и преследовал. Целый ряд унижений и обид, с которыми он не мог бороться, и сознание своего полного бессилия заставили наконец Жана Мелье покончить с собой. В деревне рассказывали, что он уморил себя голодом (1729 г.).
Для Мелье были характерны твердость и решимость, с которыми он выступил против сеньора, его неспособность идти на уступки и приспособляться к обстоятельствам, и это стоило ему жизни. Но чтобы спокойно умереть, ему нужно было сознание, что и после смерти он будет продолжать борьбу со своими врагами, — и он решил сказать открыто все, что думал о религии, о государстве и об общественном строе в своем предсмертном завещании.
Жизнь Мелье, хоть и казалась прихожанам тихой и спокойной, на самом деле была мучительной. Мелье — священник — не верил в бога, был атеистом, но его долгом и обязанностью было проповедовать религию и величие божие. Мелье был коммунистом по своим убеждениям. Он ненавидел весь строй французского государства, ненавидел короля, дворянство и духовенство, но должен был каждое воскресенье молиться за них и призывать прихожан к подчинению власти, которая мучила и превращала их в рабов. Этот сельский священник был достаточно смел, чтобы в своем уме разрушить все, что другими почиталось, но у него не хватало храбрости объявить всему миру истину и перенести за это гонения. Но то, что он не сказал при жизни, он написал в «Завещании», которое оставил для людей всего мира. Это завещанье написано кровью его сердца. Остро и смело критикует он религию и государство, не оставляет камня на камне от этих твердынь и затем на очищенной уже почве создает для человека новое царство счастья. Мелье доказывал, что всякая религия противоречит разуму, и объяснял ее широкое распространение невежеством людей, самообманом и страхом перед непонятными явлениями. Все религии мира являются лишь измышлением людей, а то, чему они учат, есть ложь и шарлатанство, придуманное лицемерными плутами для обмана людей, чтобы держать их в страхе и повиновении. Понимая назначение всякой религии, Мелье писал: «Религия поддерживает даже самое дурное правительство, а правительство, в свою очередь, поддерживает даже самую нелепую, самую глупую религию».
Величайшие блага для людей — мир и справедливость. Это источники человеческого счастья. Самое ужасное в жизни — раздоры, злоба, ложь, несправедливость, лицемерие и тирания. Весь жизненный опыт показывает, что в мире царят ложь и несправедливость, а те, кто как будто поставлены для осуществления справедливости, — как раз и насаждают беззаконие и сами наиболее преступны.
Главной мыслью «Завещания» была ложность религии вообще и христианства в частности. В христианстве Мелье находил три роковых ошибки: во-первых, полное отрицание тела; во-вторых, то, что главной добродетелью человечества считается наслаждение страданиями и мученичеством, и, в-третьих, запрещение отвечать насилием на насилие и повеление любить своих врагов.
Мелье стремился подорвать веру в справедливость бога, в его любовь к людям. Он разбирал библейские рассказы, в которых восхвалялась неуместная жестокость бога, в которых проявлялось его пристрастие к одним народам в ущерб другим, которые им же созданы.
Мелье считал, что религиозные правила и предписания были роковыми для судьбы народов. Религия освящала тиранию королей и сильных мира в ущерб народам, которые влачат жалкое существование под игом рабства. Всюду, куда ни взглянешь, писал Мелье, видишь чудовищную несправедливость: одни как будто родились для того, чтобы господствовать над другими и получать от жизни все наслаждения, другие же родятся только для того, чтобы быть всю жизнь жалкими, приниженными рабами и страдать от нищеты.
Первое зло в мире — это частная собственность и неправильное распределение благ между сословиями. Подобно тому как паразиты непрестанно беспокоят, пожирают и грызут тело тех, на ком они живут, так и короли, дворянство, духовенство, монахи, банкиры и откупщики только беспокоят, мучают, грызут и пожирают бедный народ.
«Я хотел бы, чтобы голос мой прозвучал с одного конца королевства до другого, с одного конца земли до другого! Я кричал бы изо всех сил: «Вы глупцы, о люди, вы глупцы, ибо позволяете вести себя на помочах и слепо верите такой бездне глупости!» Я показал бы людям их заблуждения и разоблачил бы их руководителей, которые являются обманщиками и кровопийцами! Я поставил бы людям в упрек их трусость за то, что они так долго позволяют жить тиранам и не сбрасывают ненавистного ига их тиранического правления!»
Мелье призывает все народы к объединению и к борьбе Против их угнетателей: «Объединяйтесь же, народы! Соединяйтесь, если у вас хватит мужества освободиться от вашей общей нищеты. Ободряйте друг друга в этом важном и благородном деле! Сообщайте друг другу тайно свои мысли и желанья, распространяйте всюду как можно искуснее летучие листки, выясняющие всему свету пустоту заблуждений и суеверий религии и возбуждающие повсюду ненависть против королей и правителей мира!» «Когда народы будут освобождены, а все порабощающий общественный строй будет уничтожен, тогда надо будет приступить к созданию нового общества».
Мелье сделал только набросок того, каким он представляет себе лучший строй общества: общность имущества, равная для всех обязанность трудиться, общественное воспитание детей. Мелье писал, что люди от природы совершенно равны и каждый человек имеет право жить и пользоваться своей свободой, своей долей в благах жизни, но для этого он должен выполнять полезный для общества труд. Частной собственности не должно быть. Все жители города или деревни объединятся в одну большую семью и будут спокойно вести совместную жизнь, одинаково питаться, одеваться и трудиться.
Религии в этом обществе не будет; вера в богов сделает людей снова несчастными, и без общности имущества религия опять привела бы к старому рабству. Только справедливость и братство научат людей трудиться для общественного блага и свободы. Только разум и научные знания, а не ханжество могут привести людей к нравственности. Невежество же делает людей порочными и злыми.
Жан Мелье, священник, считал, что христианская мораль служит только одной цели — порабощению добрых злыми. Своим прославлением страданий и признанием, что страдания — это добродетель, религия советует терпеливо сносить голод, холод, всякое угнетение и унижение. Религия внушает, что стремиться к благам жизни и бороться за них — это грех; а покоряться своей несчастной участи — добродетель. Но нет ничего хуже, как повеление любить своих врагов и делать им добро. Это религиозное правило противоречит здравому смыслу и рассудку. Только освободившись от религии, угнетенные поймут, что они имеют право не только желать, но и бороться за свое счастье на земле. Только борьба может освободить их. А первое условие успешной борьбы — это единодушие и солидарность. «Объединяйтесь же, народы!» — восклицает Мелье.
Всю свою жизнь он был священником не веря в бога и всю жизнь жалел, что не находится убийц для тиранов. Он терпеливо переносил жизнь, которая была сплошным издевательством над всеми его мыслями и чувствами. Он не понимал, как бог любви, «всевидящий и всемилостивый», мог сделать большинство людей такими несчастными. Священническая ряса всю жизнь жгла его огнем и превратила природную доброту и мягкость в жгучую горечь и ненависть. Единственный раз в жизни Мелье вступил в спор с сеньором, который избил крестьян, и уморил себя голодом, не найдя сил для открытой борьбы. Но сострадание к обездоленным внушило ему гневные слова против угнетателей и сокрушающую критику духовенства, короля и дворянства, а знание жизни привело к полному отрицанию религии.
Таким был Жан Мелье — первый утопист-коммунист из народа. Для него борьба была единственным возможным путем к свободе. Он не осуждал борьбы, как многие социалисты XVIII и XIX веков, — наоборот, он призывал к ней. Но время для борьбы, для революционного социализма тогда еще не настало, и борьба была невозможна.
Во время французской буржуазной революции 1789 года, в эпоху Конвента, один из демократов предложил поставить памятник Жану Мелье. Конвент принял это предложение, но Конвент ценил Мелье только как первого священника, отказавшегося от религиозного заблуждения. Мы же его ценим как врага тирании, как смелого обличителя частной собственности, господства церкви и угнетателей народа — короля, помещиков, чиновников.
Вольтер. Здание обмана
Воинствующими противниками церкви и религии во Франции была группа философов-энциклопедистов, объединенная вокруг издания «Энциклопедии наук, искусств и ремесел», которую называли тогда «осадной машиной против церкви и монархии».
Вольтер, живший в XVIII веке (1694–1778 гг.) ставил себе целью уничтожение старого, основанного в первые годы христианства «здания обмана», ту религию, которая своими когтями растерзала Францию, своими зубами пожирала людей, более десяти миллионов предала мучительной смерти.
Он считал, что глупость людей — это и есть источник религии. Поэтому церковь так усердно поддерживает невежество и борется против науки. Пользуясь легковерием и глупостью, плуты говорят с людьми от имени богов. Они это делают для того, чтобы установить свое господство над людьми, чтобы придать своим честолюбивым замыслам вид божественной воли, которую человек должен исполнять.
Религия, по мнению Вольтера, возникает, когда обманщик найдет достаточно глупого человека, который поверит, что он говорит от имени бога. Вольтер писал, что в основе христианской религии нет ничего, кроме сплетения самых пошлых обманов, «сочиненных подлейшей сзолочью, которая одна лишь и исповедовала христианство в течение первой сотни лет». «Отцы церкви фабрикуют фальшивые письма Иисуса Христа, письма Пилата, письма Сенеки, апостольские уставы, изречения сивилл, евангелия числом более сорока, деяния Варнавы, литургии Петра, Иакова, Матфея, Марка и т. д., и т. д.»
Вольтер подчеркивал, что церковь вредна для общества, потому что духовенство, само не работая, проповедует презрение к труду. А все благополучие и счастье человечества, говорил Вольтер, может быть основано только на труде. Церковники же требуют, чтобы люди молились, вместо того чтобы трудиться.
Самой вредной и опасной религией Вольтер считал христианство. Зло было не в искажении первоначального истинного учения Христа, а в том, что заложено в самой основе христианства. Ведь вся история церкви — это длинный ряд ссор, обманов, преступлений, мошенничеств, грабительства и убийств. Следовательно, все зло лежит в самой сущности христианства. Волк ведь тоже хищник по своей природе и вовсе не случайно набрасывается на овец.
Мы уже видели, что в продолжение многих веков римских пап избирали с оружием в руках, что эти «земные боги» то сами отравляли и убивали, то их убивали и отравляли. А целые народы и государи были так тупы, что считали римского папу наместником бога на земле.
Пожалуй, одним из самых больших злодеяний католической церкви была «Варфоломеевская ночь» — ночь на 24 августа 1572 года, в канун праздника святого Варфоломея. В эту ночь в Париже банды убийц-католиков бросились к домам, в которых жили протестанты-гугеноты, не признававшие власти римского папы. Улицы Парижа и других городов были усеяны трупами, вода в Сене и многих реках окрасилась кровью. Истреблены были десятки тысяч невинных людей.
Когда папа получил известие о событиях той ночи, он приказал осветить Рим иллюминацией, выбить в честь этого события медаль и отправил в Париж кардинала с поздравлением «христианнейшего» короля Франции и его матери Екатерины Медичи. В Риме с крепости Святого Ангела стреляли пушки в честь доблестной победы над гугенотами. Папа приказал также устроить праздник для народа и сам торжественно посетил три храма, в которых благодарил бога за радостную весть о «великолепном всесожжении, устроенном французским королем во славу католической церкви».
Достаточно подсчитать всех тех, кого уничтожила христианская церковь во имя религии, чтобы уже не сомневаться в том, что религиозные идеи не всегда будут владеть миром. Сколько напрасно погибло людей во время кровавого безумия крестовых походов на Восток и во время крестовых походов рыцарей, опустошивших Балтийское побережье! А сколько было ненужных жертв во время резни альбигойцев и истребления других еретиков, всех этих десятков тысяч неповинных людей, которые были зарезаны или сожжены заживо во имя «всемилостивого» бога! А во время реформатских войн, когда «святые» папы, «святые» епископы, «святые» аббаты в течение двух столетий шагали по трупам! Если сосчитать все убийства, все головы священников и мирян, отрубленных палачом, тела сожженных на множестве костров во всех странах, кровь, пролитую от края и до края Европы, палачей, уставших от своих трудов во имя веры, жертвы Варфоломеевской ночи и тридцать гражданских войн из-за разногласий в правилах веры, то окажутся десятки миллионов человек, которые были зарезаны, утоплены, сожжены, колесованы, повешены во имя любви к христианскому богу! И в то время как эта страшная цепь убийств происходила в Европе, а в Америке были убиты, как дикие звери в охотничьем парке, несчастные индейцы, под предлогом, что они не хотели стать христианами, — в то самое время римские папы наслаждались жизнью.
Римские папы затопили кровью невинных весь мир. Вольтер прекрасно видел, что вся история католической церкви состоит из войн, резни и пыток, и он не мог молчать. Духовенство постоянно следило за ним. Два раза Вольтер был заключен в Бастилию, а потом выезжал из Франции в Англию, Голландию или Швейцарию, подальше от французской полиции. Только в конце его жизнь стала спокойнее, когда он купил два поместья по обе стороны французско-швейцарской границы. От французской полиции он скрывался в Швейцарии, от преследований швейцарской полиции — в своем французском поместье.
Сочинения Вольтера имели большой успех в России, где появлялись в переводах на русский язык. Но во время французской буржуазной революции 1789 года они были запрещены Екатериной II, как «вредные и наполненные развращением». С тех пор всякий безбожник, свободомыслящий человек и «бунтовщик» назывался в России «вольтерьянцем».
Бог-то бог, да сам не будь плох!
Православная церковь в России была менее кровожадной, но давила народ и высасывала из него жизнь, как и католическая. Она всегда была беспощадной и неумолимой, как часть царевой машины, и не без помощи «святых» отцов над необъятной русской землей веками нависали нищета, произвол и холопство.
Запоротый помещиком и запуганный попом, мужик с трудом ковырял сохой постылую землю. Посадские люди, придавленные непосильными поборами, напрасно разбивали лбы в земных поклонах перед алтарями. Мелкое купечество, творя молитвы, разорялось. Именитые купцы и бояре делали богатые вклады в монастыри и в храмы, но кряхтели от непосильных поборов, а мелкопоместное дворянство худело и плакалось.
А царская казна пощады не знала. Каждый год объявлялись все новые пошлины и поборы — дорожные, мостовые, подушные, кормовые… назначались все новые дани да оброки. И все должен был платить помещик, а он с мужика больше одной шкуры не мог содрать. Уже по-волчьи стал скалить зубы крестьянин. Бог никому не помогал, и от тягот жизни бежал народ в леса, в степи, на Дон.
А оттуда ни грамотой, ни силой, ни страхом божьим никого не добудешь. И жили бояре да дворяне по-медвежьи, за крепкими воротами и высоким тыном.
Только царской власти служили «святые» отцы, они приносили присягу на верность, доносили обо всем крамольном, что узнавали на исповеди, внушали, что царская власть от бога, служили торжественные молебны о здравии царя в «царские» дни и проповедовали, ссылаясь на «священное писание», что рабство народное и нужда установлены богом и поэтому их надо терпеть и покоряться.
А царь за неподчинение церкви наказывал вплоть до смертной казни. Он был главой государства, патриарх — главой церкви, и в Кремле царские и патриаршие палаты помещались рядом. Царь был помазанником божьим, патриарх — наместником бога на земле. Но на самом деле все митрополиты (и с XVI века патриархи) получали свои пастырские жезлы из рук царя, и волей царя смещались все не угодные ему духовные пастыри. Поэтому духовенство беспрекословно подчинялось царской воле.
Иван IV (Грозный) говорил митрополиту Филиппу Колычеву, осмелившемуся заступаться за опальных и просить помилования осужденных на смертную казнь:
— Одно только говорю тебе, отче святой: молчи! Не прекословь державе нашей… или сан свой остави!
В конце концов по приказу царя Малюта Скуратов задушил непокорного митрополита в келье монастыря. Зато следующие за ним митрополиты уже совсем не возражали царю и были прозваны «молчальниками».
При царе Алексее Михайловиче началась распря между патриархом Никоном и царем. Гордый и властный патриарх окружил себя почетом, присвоил себе различные титулы и проповедовал, что «не священство от царства приемлется, но от священства на царство помазуются», то есть что власть патриарха выше царской.
Никон внедрял в России взгляды римских пап, что глава церкви и царь на земле подобны Солнцу и Луне на небе. Патриарх — это Солнце, а государь, как Луна, светит только его отраженным светом. Властолюбивый, жадный и тщеславный Никон владел двадцатью пятью тысячами крепостных дворов, с крестьян драл три шкуры и народ его ненавидел.
Кончилось тем, что и царь невзлюбил Никона и дело дошло до суда. Был созван церковный собор. Духовные отцы не могли оправдать Никона, — они боялись царской опалы да и не хотели заступаться за патриарха, которого не любили за высокомерие. Никон был осужден и лишен патриаршества.
Петр I, чтобы раз и навсегда предотвратить такие столкновения, упразднил патриаршество и создал святейший синод — высшее церковное руководство. Синод состоял из 10 человек, и все они назначались и смещались царем. Члены синода обязывались быть послушными царю и царице «и доносить обо всем, что в ущерб его величества интересов». Чтобы следить за действиями синода, был назначен обер-прокурор — «око государя». Он и стал фактическим хозяином церковных дел. Часть огромных доходов духовенства стала поступать в казну, архиереям назначили жалованье, монахам ограничили содержание; часть монастырей Петр I закрыл. С презрением он называл монашество «гангреной», а монахов «тунеядцами». Сурово карались Петром I изготовления всяких «чудес», вроде плачущих икон, «мощей» и «святых реликвий».
Однажды из Иерусалима монахи привезли в дар царице Екатерине Алексеевне будто бы сорочку божьей матери, которая не горела в огне. Петр приказал ее исследовать, и оказалось, что сорочка соткана из асбестовых волокон. Затем появились мощи какой-то «святой» из Лифляндии. Один из современников писал, что кожа этих мощей была подобна натянутой свиной коже. Были и другие поддельные мощи, из слоновой кости, которые Петр велел поместить в основанной им Кунсткамере. Потом в одной бедной церкви в Петербурге объявилась икона божьей матери, которая плакала настоящими слезами, предрекая великие бедствия и разорение новому городу, Санкт-Петербургу. Услышав об этом, Петр поехал в ту церковь, осмотрел икону и обнаружил наглый обман. Он снял серебряную, усыпанную драгоценными камнями ризу, потом отвинтил винтики, прикреплявшие к задней стороне иконы новую липовую дощечку. В середине этой дощечки была вставлена еще другая, меньшая дощечка. Она свободно ходила на пружинке и вдавливалась при самом легком нажиме. Сняв дощечки, царь обнаружил две лунки, или ямки, выдолбленные в дереве против глаз божьей матери. Маленькие губочки, напитанные водой, клались в эти лунки, и вода просачивалась сквозь едва заметные, просверленные в глазах дырочки, образуя капли. Петр надавил дощечку, и слезы потекли по щекам богоматери. Икона была отправлена в Кунсткамеру, а хитрых попов отправили на каторгу в Сибирь, предварительно вырвав им языки и ноздри. Так поступал Петр I и с другими священниками, которые обманывали народ.
Но все эти меры и реформы не затрагивали церкви как организации. Петр I сохранил за ней всю силу ее духовного воздействия, потому что не мог отказаться, как правитель, от услуг религии, чтобы держать в повиновении народ. Тесная связь между церковью и государством существовала с первых дней возникновения христианства в России на протяжении всей истории и еще более была укреплена Петром I. Церковь стала совершенно покорной светской власти. Духовенство боялось царя, трепетало перед ним и служило ему так же усердно, как и «царю небесному», хотя сам Петр не отличался набожностью и даже часто глумился над христианством, устраивая во время пиров пародии на религиозные церемонии.
Народ отлично понимал, что «бог далеко», а духовные отцы — царские слуги, и поэтому помощи от них ждать не приходится. Это трезвое отношение к религии и «отцам церкви» отразилось в пословицах и старинных русских былинах.
Когда русский богатырь Илья Муромец поссорился с киевским князем Владимиром, он обратил свой гнев против церкви, которая всегда поддерживала князя и была ему нужна:
Свое ироническое отношение к божьей помощи и к «святым отцам» народ выразил в пословицах:
«На бога надейся, а сам не плошай»
«Бог-то бог, да сам не будь плох!»
«И молебны петы, да пользы нету!»
«Молился, молился, а все гол, как родился!»
«Не кропилом маши, а землю паши!»
«Где люди завыли, попы тут как тут были»
«Богу слава, а попу — каравай и сало»
«Поп любит блин, да чтоб не один»
«У попов глаза завидущие, руки загребущие».
«Родись, крестись, женись, умирай — за все попу деньги давай!»
«Мужик с сошкой, а поп с ложкой».
«Бога молить — лбом пол колотить».
«У бога для барина — телятина жарена, для мужика — хлеба краюха, да — в ухо!.»
«В огне спасешься!..»
Многие фанатики ненавидели царя-новатора, боролись с его реформами и считали антихристом. Особенно трудно было с раскольниками, или старообрядцами. По их мнению, принятое Древней Русью христианство и его культ должны были оставаться вечно неизменными. Однако в течение сотен лет произошли перемены: при переписке богослужебных книг малограмотные монахи делали ошибки. В книги вкралось много искажений, и часто их текст делался совершенно бессмысленным. Когда началось книгопечатанье, те же ошибки перешли и в печатные издания. Изменились поэтому и некоторые обряды. Когда приезжали греческие священники, они этому удивлялись. Особенно же им не нравился способ креститься двумя пальцами вместо трех, как было принято на всем православном Востоке.
За дело взялся патриарх Никон и стал очень круто проводить церковную реформу. Он снова ввел греческое троеперстие, изъял из употребления все иконы невизантийского письма. Приказал привезти из Греции церковные богослужебные книги и по ним исправить русские. Попы, знавшие наизусть многие тексты, не узнавали их в заново отпечатанных книгах. Начались протесты, реформу порицали, Никона прозвали «иконоборцем» и «вторым папой». Но Никон послал в ссылку своих самых ярых противников и продолжал свое дело. А ревнители старой веры не угомонились в ссылке и продолжали громить «никониан».
После низложения Никона многие ссыльные попы вернулись в Москву. К ним примкнула сельская и посадская беднота, протестуя, главным образом, против гнета и бесправия. Налоги и повинности беспрерывно росли. Постоянные войны, да еще чума, которая пронеслась по всей стране, довели народ до отчаянья, и с середины XVII века и до его конца одно восстание шло за другим.
Своеобразным видом борьбы за свободу и равенство служило и движение за старую веру. Это был протест народа против церкви как защитницы существующего строя, как прислужницы царя, бояр и помещиков.
На Соборе в 1666 году был низложен Никон, но его церковная реформа была признана правой и раскольники были преданы церковному проклятию—«анафеме». Всех, кто сопротивлялся церкви по делам веры, отлучали от церкви и привлекали к суду. Раскольники оказались вне закона, их хватали, пытали, стараясь вынудить раскаянье, и несдающихся сжигали на кострах. Но раскольники не покорялись и смотрели на свои страданья как на подвижничество. В некоторых местах вспыхнули восстания.
В Соловецком монастыре монахи, среди которых были ссыльные и разные опальные, укрывшись за крепостными монастырскими стенами, отказались перейти на новое, никоновское богослужение. После многих попыток заставить соловецких монахов подчиниться в монастырь были посланы царские войска. Тогда в дело вмешались бежавшие на север участники только что разгромленного восстания Степана Разина. Они оказали войскам вооруженное сопротивление и своим вмешательством придали этому вначале чисто религиозному движению политический характер.
Восемь лет длилась осада монастыря… Стены были высокие, каменные. Продовольствием осажденных снабжали поморы.
Когда начались повальные гонения, раскольники целыми семьями и селениями бежали в леса Чернораменские и Керженские, в степные просторы Поволжья, на Урал, в Сибирь и на Кубань.
Раскольники были убеждены, что в лице царя на землю сошел антихрист и что «спасутся лишь претерпевшие до конца». Протопоп Аввакум, ярый раскольник, призывал «принимать огненное крещение», то есть сжигать себя живьем, но не сдаваться.
От тяжелой жизни, от неправедных судей, от поборов и налогов, кроме раскольников, уходило много народу в дремучую глушь на восток и к северным рекам, чтобы не кормить больше своим горбом помещиков, воевод, дьяков и старост, бояр и дворян, попов и монахов, сосущих кровь народную без всякой жалости. Строили избы из вековых сосен, кормились от реки и от леса.
А когда случалось, что и до дремучей глуши добирались слуги царские, посланные искать непокорных и беглых, тогда покидали свои уже вновь обжитые избы мужики, бабы и дети, собирались во дворе у старца и, чтобы не даться в руки слуг антихристовых, чтобы снова не попасться в кабалу, сжигали себя в избе или в церкви с пением псалмов, с плачем и криками.
Писатель А. Н. Толстой в книге «Петр I» описал раскольничьего старца Нектария, который сжег в Пале-островском монастыре две с половиной тысячи людей. Они натащили в монастырскую церковь соломы, смолы, селитры и в ночь под рождество подожглись. Нектарий сумел уйти с несколькими мужиками и года через три в Пудожском погосте сжег еще полторы тысячи людей. А потом около Вол-озера в лесах опять в огне погибли люди, и все это было делом рук Нектария, к которому бежали московские, новгородские, вологодские, тверские оброчные, пашенные и кабальные. И всех этих людей Нектарий обрекал на смерть в огне, оправдываясь тем, что зачем им зря грешить, не лучше ли прямым путем попадать в рай?
Эта смерть, хоть и бесстрашная, была лишена величия подвига, потому что выражала лишь слабый протест против существующих тягот жизни и вызывалась фанатической верой в награду на «том свете». В 1682 году был публично сожжен на костре протопоп Аввакум. Но раскольники еще долго продолжали свою бессмысленную и упрямую борьбу. Так погибло добровольно около 20 тысяч человек «бескровной» смертью во имя счастья в раю.
Раскольники принимали участие в восстаниях крестьян под предводительством Степана Разина и Емельяна Пугачева. При последнем восстании, которое было самым крупным выступлением крестьян в истории России, царское правительство было так напугано, что духовенству было приказано усилить верноподданническую пропаганду среди населения. После казни Пугачева церковь в угоду властям предала его анафеме.
Стоглавая гидра
За ревностную службу царям, за доносы и наушничество нередко духовные отцы получали награды и ордена. Бывали случаи, что «святые отцы» настолько пресмыкались перед самодержавием, что приказывали на иконах в церквах писать портреты царей. Например, когда при Екатерине II делалась роспись вновь построенного собора в Могилеве, на иконе божьей матери была изображена царица, а вместо архангела Гавриила — ее любимец князь Потемкин. Православные отцы церкви, как и католические, запятнали себя самыми отвратительными преступлениями. И каждый раз, когда народ поднимался на борьбу с угнетением, церковь была на стороне сильных, то есть тех, кто ей больше платил.
В исступленной ненависти к прогрессу духовенство всех стран готово было испепелить, усеять трупами, предать огню всех, кто восставал против рабовладельческого, крепостнического, феодального и капиталистического строя.
Русское духовенство никогда не жалело и не защищало крепостных. Наоборот, оно внушало, что крепостное право от бога! Ведь это было выгодно и церкви, хотя бы потому, что сотни тысяч крестьян были крепостными монастырей и духовенства.
Тяжелым беспросветным рабством давило крепостничество на русскую землю. Крестьяне не только были обязаны работать на помещиков, на церковь и на царское правительство, они были рабами своего господина и телом и душой. В то время богатство человека измерялось числом душ, которыми он владел. «Души» означали крепостных мужчин, а женщины и дети в счет не шли. Богатым человеком считался помещик, владевший несколькими сотнями, а то и тысячами душ. Господин имел право наказывать плетью и даже убивать своих крестьян. Он мог обменивать их, как вещи, проигрывать в карты и продавать, причем разлучал жену с мужем, мать с детьми, жениха с невестой. Продавали и обменивали людей наравне с домашним скотом и вещами.
В газетах конца XVIII века ежедневно печатались объявления о продаже имущества:
«1. Продается деревянный дом с садом… Тут же в доме можно купить кучера и голландскую корову.
2. За 180 рублей продается девка двадцати лет, которая чистит белье и отчасти готовит кушанье. О ней, как и продаже подержанной кареты и нового седла, спросить на почтовом дворе…
3. За излишеством продается пожилых лет прачка за 250 рублей.
4. Продается хороший лакей 57 лет, башмачник с женой, она шьет в тамбур и золотом, с сыном пяти лет, с грудной дочерью, которые поведения хорошего…
5. Продается каменный дом с мебелями, также пожилых лет мужчина и женщина, и холмогорская корова с теленком..
6. В Литейной части против Сергия продаются в церковном доме два человека — повар и кучер, годные в рекруты, да попугай».
Последнее объявление было помещено кем-то из духовных отцов, служащих в Сергиевском соборе и проживающих в церковном доме.
Жестокое, бесчеловечное отношение к своим крепостным было настолько в обычае, что никого не возмущало. Только передовые просветители России, как и во Франции, во второй половине XVIII века единым фронтом нападали на общего врага: на крепостничество, феодализм и религию.
В России против притязаний церкви и религии на науку выступал Ломоносов, доказывавший, что мир никем не создан, что он существовал и будет существовать вечно и развивается по своим законам. Ломоносов требовал от ученых выйти ив подчинения религии, потому что религия и наука несовместимы. Он боролся с духовенством как с душителями науки всеми доступными ему средствами. В своих произведениях он восставал против суеверий, религиозных обрядов и обычаев, против религиозных праздников.
Родоначальником революционных мыслей в России был продолжатель ломоносовских традиций — Александр Николаевич Радищев.
Всю свою жизнь он был защитником угнетенного крестьянства, и его взгляды складывались под влиянием борьбы народа против власти помещиков. Он протестовал против всякого порабощения и неравенства, боролся против религии, выступал против суеверий и религиозных предрассудков. Он отрицал бессмертие души и писал, что когда прерывается жизнь человека, то одновременно с телом умирает и дух. Радищев считал всякую религию и церковь защитницами самодержавия и крепостного права и называл церковь «стоглавой гидрой» с полными челюстями отравы и льстивой улыбкой на устах; он говорил, что церковь всюду сеет невежество и предрассудки, приучает человека к рабской покорности и призывает всех к слепой вере:
«..Призраки, тьму повсюду сеет, Обманывать и льстить умеет И слепо верить всем велит».
Изучив историю человечества, Радищев пришел к заключению, что религия и церковь заодно с царским правительством тиранит и эксплуатирует порабощенный народ, является врагом прогресса, науки и просвещения. Он писал, что священнослужители всегда были изобретателями оков, которыми отягчали в разные времена человеческий разум: они подстригали крылья разуму, чтобы преградить человеку путь к величию и свободе.
Радищев верил в народные творческие силы и в своем знаменитом сочинении «Путешествие из Петербурга в Москву» страстно призывал к борьбе, к насильственному свержению самодержавия, к организации демократической республики. Эту книгу Радищев отпечатал в собственной маленькой типографии, которую специально для этого создал. Издать книгу с призывом к борьбе за свободу было целью его жизни.
Уже целый месяц С волнением читали эту книгу в Петербурге, о ней много толковали; все сходились на том, что книга «предерзкая и возмутительная», но никто не знал, кто же ее автор. Наконец книга попала во дворец и дошла до императрицы Екатерины II. С первых же слов книга была оскорбительна: «Зимой ли я ехал, или летом, для вас, я думаю, все равно…» Этим автор пояснял, что во все времена года в стране творятся одинаковые насилия и позорный торг миллионами людей — крепостными. Властно заставлял Радищев читателя ехать за собой и показывал ему вопиющее зрелище правды: голод, нищету, разорение русской земли. Он показал настолько полный и потрясающий душу произвол одних людей над другими, что конец своим страданьям угнетенные могли найти только в смерти.
Но Радищеву мало было дать просто картину жестокой жизни. Силой своего слова он хотел заставить читателя быть заодно с крестьянами в их правом суде. Он хотел оправдать расправу крестьян над помещиками-извергами. Он писал: «Страшись, помещик жестокосердный, на челе каждого из твоих крестьян вижу твое осуждение!»
Пламенный гнев и жестокая скорбь, безудержная, безрасчетная искренность автора были так стремительны, что нельзя было не подчиниться, не разделить его вдохновенья, говорившего о том, что общее благо выше личного, что служение общей пользе обязательно каждому, кто называет себя человеком. Нельзя быть счастливым, когда кругом рабы!
Эта книга карала крепостников, как ода «Вольность», написанная им раньше, карала царей. Приговор тем и другим был беспощаден. Самым страшным для Екатерины II было пророчество грядущей революции, второй «пугачевщины», которую только что с трудом удалось подавить. И Екатерина распорядилась, чтобы полиция немедля дозналась, кто автор этой злонамеренной книги, и книгу приказала сжечь.
Вскоре Радищев был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Императрица сказала судьям, что Радищев поступил «вопреки своей должности и присяге». Нарушение же присяги каралось смертью. Так царицей был подсказан приговор, и Радищева присудили к смертной казни отсечением головы. Приговор был заслушан в сенате и в государственном совете, а через несколько дней последовал именной указ Екатерины II сенату: «Ввиду мира со Швецией заменить казнь Радищеву десятилетней ссылкой в Илимский острог».
Радищева заковали в кандалы, надели на него нагольную шубу и под крепкой стражей отправили за тысячи верст в Восточную Сибирь. Он ехал спокойно. Дело его жизни было сделано, книга написана и вышла в свет, и сколько бы ее ни преследовали, ни уничтожали, потомство о ней все равно узнает и оценит. Радищев это чувствовал и предвидел, когда писал: «Потомство отомстит за меня!»
Пока его везли, люди глазели на него и удивлялись, что преступник обличием барин, а в кандалах, как убийца: «За что же его? Кто он?» И под мерную качку возка Радищев написал ответ в стихах:
«Ты хочешь знать: кто я? Что я? Куда я еду? Я тот же, что и был и буду весь свой век: Не скот, не дерево, не раб, но человек!.»
Атеистические сочинения в России и в Западной Европе, разоблачая религию как врага разума, культуры и просвещения, быстро распространяли вольнодумство и расшатывали церковь, нанося ей сокрушительные удары.
Но Екатерине II в сочинениях Радищева было страшнее осуждение царей и помещиков, тем более, что во Франции как раз в это время началась великая французская революция 1789 года.
Свобода, равенство, братство
Когда народы разных стран Западной Европы в средние века и в эпоху Возрождения восставали против феодализма и церкви, человеческая мысль была еще настолько подавлена церковью, что всякий протест против бесправия и нищеты мог выражаться только в религиозных формах. Даже учение Мюнцера, проповедующее коммунизм, каким он мог быть в XVI веке, и явно носившее революционный характер, не порывало с религией.
Только революция 1789 года во Франции была первым революционным движением, которое совершенно сбросило с себя религиозные одежды.
Эта революция стремилась создать общее, неразделимое никакими границами отечество, общую духовную родину для всех людей. Она призывала все народы к свободе, которую стремилась завоевать для Франции. Демократы принялись за проповедь и пропаганду с таким же пылом, как проповедники нового вероучения, которое стремится стать всемирной религией. Они не признавали ни богослужений, ни загробного существования и стремились к счастью для всех людей только здесь, на земле.
Глубокие порывы человеческого сердца столкнули эту новую веру в свободу и в равенство, веру, полную юношеских устремлений и пыла, с закоснелой и устаревшей христианской религией. Революция отвергла церковь, которая делит всех людей на достойных и недостойных, защищает сильных и преследует слабых. Революция обвинила церковь в несправедливости, требовала равноправия и полного равенства между всеми перед людьми, не только перед богом.
Эта революция должна была вспыхнуть Именно во Франции. Ни в каком другом европейском государстве монархия не потерпела такого полного крушения, как в этой стране. И нигде, как во Франции, не питали такой глубокой и горячей ненависти к абсолютной власти короля и к феодальным порядкам. В народе кипело негодование против королевского произвола и наглого своеволия высших сословий, которые не переставали глумиться над ним, несмотря на свое политическое бессилие. Одни ненавидели угнетателей, другие приходили в отчаянье, третьи впадали в полное равнодушие ко всему окружающему. Народ еще кое-как терпел, но Франция от бесчисленных ран уже истекала кровью.
Поделиться книгой: