Помоги проекту - поделись книгой:
Мне нравится правдивость в словах, искренность в делах и доверие между людьми, а не слепое повиновение закону.
— Египет — твоя родина, а что касается Александрии, то нет ничего подобного ей.
За окном свистел ветер, незаметно подкралась темнота. Марианна поднялась и зажгла люстру с тремя светильниками, сделанными в форме виноградных гроздьев.
— Я была госпожой, — сказала она, вернувшись на свое место, — госпожой в полном смысле этого слова.
— Ты и сейчас госпожа, моя дорогая.
— Ты выпиваешь, как и прежде?
— Только один бокал перед ужином. Я ем только очень легкую пищу, и, может быть, в этом секрет моей жизнеспособности.
— Ах, господин Амер, ты говоришь, что нет ничего подобного Александрии. И все-таки она уже не та, что была в наши дни. На улицах повсюду мусор…
— Дорогая моя, — возразил я с жаром, — ты должна бы уже привыкнуть к ее жителям.
— Но ведь это мы создали ее.
— Марианна, дорогая моя, а выпиваешь ли ты, как прежде?
— Нет, ни одного бокала. Я же тебе говорила — у меня боли в почках.
Как было бы прекрасно, если бы нас положили рядом в могилу, однако дай мне аллах умереть раньше.
— Господин Амер, первая революция отняла у меня мужа. Вторая революция лишила меня капитала и родных…
— Ты честна и обеспечена, и слава аллаху, а мир каждое утро является свидетелем подобных событий…
— О, этот мир!
— Тебе не надоела европейская музыка?
— Но все арабские станции передают только Умм Кальсум. А мне сейчас не хочется ее слушать.
— Как прикажешь, моя дорогая.
— Скажи мне, почему люди мучают друг друга? И почему мы стареем?
Я рассмеялся, ничего не ответив.
Я смотрел на стены, где на фотографиях отражена история ее жизни. Вот портрет капитана в военной форме с остроконечными усами. Это ее первый муж и, вероятно, ее первая и последняя любовь. Он был убит во время революции 1919 года. На противоположной стене, над конторкой, портрет ее матери. Она была учительницей. В глубине комнаты, за ширмой, портрет ее второго мужа, короля икры и владельца дворца Ибрагимия. В один прекрасный день он обанкротился и покончил с собой.
— Когда ты открыла пансионат?
— Скажи лучше, когда я была вынуждена его открыть! — И, помолчав немного, она ответила:
— В тысяча девятьсот двадцать пятом году.
Год бедствий и испытаний…
Она потерла лимоном лицо и задумчиво сказала:
— Я была госпожой, уважаемый Амер, я люблю красивую жизнь, блеск, роскошь, наряды и салоны. Я блистала среди гостей, как солнце…
— Я видел это своими глазами…
— Ты видел только хозяйку пансионата.
— Она тоже блистала, как солнце…
— Все мои постояльцы были важные господа, однако это не спасло пансионат от упадка…
— Ты и сейчас госпожа в полном смысле слова.
Она покачала головой и спросила:
— А что тебе известно о наших старых друзьях?
— Их постигла та участь, которая им была уготована.
— А почему ты не женился, господин Амер?
— Не повезло. Ах, если бы мы имели детей…
— Да. К сожалению, оба моих мужа были бесплодны!
Большинство, однако, считает, что это ты бесплодна. Факт, достойный сожаления, коль скоро мы существуем для того, чтобы производить потомство.
Тот большой дом, что со временем был превращен в гостиницу и в ограде которого пробит проход к Хан аль-Халили, навсегда запечатлелся в моем сердце. Он остался в нем как символ горячей любви и несбывшихся надежд. Из глубины памяти всплывают образы тех лет: широкая чалма, белая борода, жестокие губы, произносящие «нет», убивая в слепом фанатизме любовь, дарованную людям еще за миллион лет до рождения религий.
— Мой господин, я мечтаю породниться с вами по закону аллаха и пророка его.
Молчание. Между нами стынет в чашках нетронутый кофе.
— Я журналист, — продолжаю я, — у меня есть капитал. Я сын шейха, служившего в мечети Абу аль-Аббаса.
— Да будет над ним милость аллаха! Он был достойный человек, правоверный мусульманин.
И, перебирая четки, он медленно роняет слова:
— Сын мой, ты ведь из нашей среды, в свое время даже учился в «Аль-Азхаре».
— Я уже давно забыл об этом.
— Затем тебя изгнали из «Аль-Азхара», не так ли?
— Господин мой, это давняя история. Мало ли за что могут выгнать студента. Например, однажды вечером принял участие в каком-нибудь музыкальном ансамбле или задал какой-то невинный вопрос.
— Умные люди предъявили ему ужасное обвинение, — с негодованием возражает он.
— Господин мой, кто, кроме бога, может предъявить человеку обвинение в ереси, не зная, что у него на сердце?
— Тот, кто следует указаниям аллаха.
Проклятие! Кто может претендовать на то, что постиг истинную сущность веры? Когда мы пытаемся познать свое место в этом большом доме, называемом миром, у нас кружится голова.
Я прожил долгую жизнь, богатую событиями, наполненную беседами и размышлениями. Не раз думал описать ее на бумаге, как сделал мой старый друг Ахмад Шафик-паша, однако это намерение так и не осуществилось: не до него было в суете будней и забот. Сегодня, когда ослабела рука, померкла память, иссякли силы, при мысли о прежних намерениях возникает лишь боль и тоска.
Пусть останутся со мной все эти воспоминания об «Аль-Азхаре», о дружбе с шейхом Али Махмудом, Закарией Ахмадом и Сейидом Дервишем, о партии аль-Умма со всем тем, что притягивало меня к ней, и с тем, что отталкивало, о партии «Ватан» с ее энтузиазмом и глупостью, о партии «Вафд» с ее революцией, бесконечными партийными разногласиями, которые заставили меня занять нейтральную позицию, о братьях-мусульманах, которых я не любил, о коммунистах, которых не понимал. Ушли в прошлое мои любовные похождения и фланирование по улице Мухаммеда Али, мои мечты о счастливом брачном союзе. Я бывал у Асьюниса, Пасторидиса и Антониадиса, проводил время в «Надсоре» и «Сесили», где обычно собирались наши и иностранные политические деятели. Там всегда можно было получить любую информацию, узнать самые свежие новости… Да, мои воспоминания…
У меня есть две просьбы к аллаху. Первая — даровать мне разрешение проблемы веры. И вторая — не поражать меня болезнью, которая лишила бы меня подвижности. Ведь у меня нет никого, кто мог бы помочь.
Как прекрасен этот портрет! Изображенная на нем женщина — воплощение цветущей молодости. Положив ладони на спинку стула, она опирается коленом правой ноги о сиденье. Голова повернута в сторону объектива. Декольте ее свободного строгого платья открывает высокую шею и верхнюю часть мраморной груди.
Марианна, в черном пальто и синем шарфе, сидела в холле, ожидая назначенного часа, чтобы пойти на прием к врачу.
— Ты сказала, что революция лишила тебя капитала? — спросил я.
Она подняла подведенные брови.
— Разве ты не слышал о падении акций?
Очевидно, прочитав в моих глазах невысказанный вопрос, она продолжала:
— Я потеряла все, что заработала в годы второй мировой войны. Поверь мне, я приобрела капитал только благодаря своей смелости: я осталась в Александрии, тогда как большинство жителей бежали в Каир и в соседние деревни, опасаясь налетов немцев. Я покрасила окна в синий цвет и повесила шторы. Танцы мы устраивали при свечах. В то время никто не мог превзойти королевских офицеров в щедрости и великодушии.
Когда Марианна ушла к врачу, я долго стоял перед портретом ее первого мужа. Кто убил тебя и каким оружием? А скольких людей нашего поколения убил ты, прежде чем убили тебя?
В холле звучала европейская музыка. Это единственное, что отравляло мне жизнь в пансионате. Марианна, придя от врача, приняла ванну и теперь сидела у приемника, завернувшись в белый бурнус. Свои крашеные волосы она уложила копной, воткнув в них множество белых металлических шпилек. Увидев меня, она приглушила звук, приготовившись к длительной беседе.
— Господин Амер, — начала она, — у тебя, конечно, имеется капитал?
— А что, ты намереваешься что-нибудь предпринять? — осторожно осведомился я.
— Нет, но в твоем возрасте, да и в моем, чаще, чем когда-либо, могут угрожать бедность и болезни…
— Я жил честно и надеюсь достойно умереть, — все еще с осторожностью ответил я.
— Я не помню, чтобы ты был расточительным…
— Ты наблюдательна, — рассмеялся я, — надеюсь, мои капиталы проживут дольше, чем я…
Марианна махнула пренебрежительно рукой и сказала:
— В этот раз врач очень ободрил меня. Он сказал, чтобы я не беспокоилась.
— Прекрасно, когда не надо беспокоиться.
— Мы должны хорошенько повеселиться в новогодний вечер.
— Да, конечно, насколько это позволят наши сердца.
— О, эти новогодние вечера… — мечтательно проговорила она, покачивая головой.
Взволнованный далекими воспоминаниями, я воскликнул:
— Знатные господа ухаживали за тобой!
— А я любила только один раз, — сказала она, указывая на портрет капитана. — Его убил какой-то студент, вроде тех, которые живут у меня теперь! Да, это был пансионат для господ! — продолжала она горделиво. — У меня были повар с поваренком, официанты, прачка и слуги. А теперь осталась только приходящая прачка!
— Много больших людей завидуют сегодня твоему положению.
— Разве это справедливо, господин Амер?!
— Во всяком случае, естественно, мадам.
Она рассмеялась.
Поделиться книгой: